А Си Унь читала книжку. Книжка называлась «Околоноля».
Глава 11
«Трясясь в пломбированном вагоне... Черт, не так»
Андрей отошел от окна, за которым наматывались на клубок пустоты версты Империи. Сел к столику, отпил из пластиковой бутылки сыворотки.
Он знал, что приказ Снегирева о его, Андрея Берхального, ликвидации, усилен особым приложением; что по следу идет Спецподразделение Нацгвардии - отборные ублюдки, кормящиеся с руки Вождя; что Берлога и ее жители находятся под угрозой. Знал, но в данную минуту почему-то думал о запавшем в голову дурацком стихотворении.
«Трясясь в вагоне... В каком вагоне, черт подери?».
Рука потянулась за сигаретами, и он вспомнил.
- В прокуренном! - голос Андрея распространился по пустому купе, как огненный шар при взрыве газа.
- Трясясь в прокуренном вагоне... Как там дальше?
Поезд замедлил ход. Показалась станция.
«Он стал безмолвным и смиренным».
Ну, нет, суки! Не дождетесь, чтобы он, Андрей Берхальный, лидер свободцев (по имперской терминологии, берлогеров), стал безмолвным и смиренным. Мы будем бороться. Мы еще живы. Снегирев не сможет спать спокойно.
Поезд дернулся и остановился.
«Что такое?»
Андрей подошел к окну.
Полустанок. Похожее на деревенскую избу здание вокзала. Табличка: «147 км». Ни души. Сто сорок семь километров до Владибурга. До столицы Империи. До логова Снегирева.
«Почему стоим?»
За зданием вокзала - черный мартовский лес. Мрак.
Андрей смотрел в окно. Он все ждал: сейчас платформа заполнится людьми в форме Личного Батальона, начнется проверка поезда. Но этого не случилось.
Поезд тронулся.
Андрей выдохнул, взял бутылку с сывороткой. Отхлебнул.
Пока все идет по плану. Через два часа он будет во Владибурге, где его ждет встреча с загадочным мистером Б.
Берхальный вспомнил разговор с мистером Б по Телефону. Свободцам стоило колоссальных трудов установить соединение, внедрившись в линии китайской сотовой компании. Ради этого соединения погибла Воробушек. Мистер Б. говорил очень убедительно. Он назвал Код Немцова. Ему можно верить. Наверное.
«Наверное, можно верить», - Андрей достал сигарету, закурил.
Поднялся, подошел к зеркалу на двери купе. На него смотрела несимпатичная черноволосая женщина с ярко-накрашенными губами, с неаккуратно подрисованными глазами, одетая в кофточку с вырезом из которого выглядывали сиськи. Конспирация, блядь.
Поезд пошатывался от скорости.
Андрей почувствовал голод, наклонился, чтобы поднять сиденье и достать тормозок, заботливо собранный Кочерыжкиной.
Тут-то все и произошло.
Что-то громыхнуло. Андрей ударился головой об полку, упал. Снова грохот. Берхального подкинуло, швырнуло к потолку, потом он закувыркался, ударяясь о твердость вагона.
Последнее, что мелькнуло у него в голове:
«Нечеловеческая сила в одной давильне всех калеча».
Глава 12
Последствия катастрофы были чудовищными.
Чиновник для особых поручений Фондорин понял это сразу.
Скорый лежал под откосом, несколько мощных елей, переломленных, как спички, придавили его к земле.
Однажды в детстве (таком далеком!) Петр Эрастович наблюдал, как его дед выволок из погреба крысу. Ножи крысоловки перерубили зверю хребет. Так вот поезд напомнил Фондорину ту крысу.
- Петр Эрастович, - скользя по грязи, к нему спешил следователь прокуратуры Горчаков с двумя амбалами - полицейскими и священником. Как ни были черны думы Петра Эрастовича, он не мог внутренне не улыбнуться комизму, с которым святой отец подобрал подол рясы, стремясь не окунуть его в слякоть.
- Что случилось, Евгений Николаевич? - болезненно сморщившись, осведомился Фондорин.
Горчаков подошел. Дышал тяжело, лицо и шею залила краска.
- Ну, не молчите, - взмолился чиновник. - Говорите же. Сколько погибших?
- На данный момент четыреста восемьдесят, из них девяносто восемь дети, - отрапортовал Горчаков и махнул рукой. - Да дело не в том.
- Что значит не в том?
Изумление с изрядной долей гнева отразились на холеном лице Петра Эрастовича.
Как раз в этот момент мимо прошлепали по грязи санитары с носилками. Петр Эрастович прижал к носу платок. На носилках лежала девушка. Одна нога (Петр Эрастович взглядом опытного донжуана отметил аккуратные пальчики с хорошим педикюром) беспомощно свисала с носилок, а другой ноги... Другой ноги не было вовсе.
- Боже милосердный Исусе Христе, - проговорил священник и, вдруг, отвернувшись, блеванул.
Петр Эрастович взглянул на него: молодой, бороденка жидкая. Видно, рукоположен недавно и не насмотрелся еще. Впрочем, как и он, чиновник особых поручений Фондорин. Петр Эрастович почувствовал нечто вроде благодарности святому отцу, так как тот своим походом в Ригу отвлек его самого от рвотных позывов.
- Извините, - отблевавшись, молвил священник. На бороденке его висела отвратительная слизь.
Горчаков потянул Фондорина за рукав.
- Пойдемте, Петр Эрастович. Вы должны это увидеть.
Тот покорно последовал за ним.
Они направились к замершему у раскуроченного полотна ремонтному поезду, в одном из вагонов которого расположился медицинский штаб.
Горчаков молчал, и это раздражало Фондорина. Чиновник не любил сюрпризы.
- Евгений Николаевич, да скажите вы, наконец, в чем дело.
- Увидите, Петр Эрастович.
Горчаков постучал в дверь штаб-вагона, ему открыли.
- Прошу.
Петр Эрастович, ухватившись за поручень, взбежал по ступенькам. В штабе находился врач и медсестра.
- Вы кто? - нахмурился врач.
- Это Фондорин, из Администрации, - представил чиновника Горчаков, стоящий у того за спиной.
Лица врача и медсестры вытянулись.
- Здравствуйте, - сказал Петр Эрастович, испытывая некоторое неудобство. - Ну, что тут у вас?
- Вот.
Врач суетливо отстранился и Фондорил увидел лежащую на кушетке женщину, черноволосую, крупную. Грудь женщины тяжело вздымалась.
- Что за хуйня? - не сдержался Петр Эрастович, - Извините, - взглянул на медсестру, затем на Горчакова. - Вы хотите показать мне раненую женщину? Я уже видел, не далее чем три минуты назад.
- Петр Эрастович, - врач поправил очки. - Проведите ей приватный осмотр.
Фондорин нахмурился.
- Какой осмотр?
- Приватный.
И тут произошло нечто, заставившее Петра Эрастовича охнуть. Врач сунул руку под юбку раненой женщине и ощупал ее гениталии. Вынул руку.
- Вот так.
- ВЫ ЕБАНУЛИСЬ?
- Петр Эрастович, - голос Горчакова стал жестким. - Вы обязаны это сделать. Как чиновник по особым поручениям.
Фондорин уставился на него: злость закипала в груди, скованной имперским мундиром. Но Горчаков выдержал этот взгляд.
- Вы обязаны, Петр Эрастович.
«Да, обязан», - мысленно согласился с ним Фондорин.
Если следователь прокуратуры и медик Специальной Группы Противодействия заявляют, что он обязан: он обязан. Но если это дурная шутка ... Клянусь, они добавятся к спискам погибших при крушении...
Зажмурившись, Петр Эрастович сунул руку под юбку.
Сколько раз он делал это! Например, на светских раутах подходил к незнакомке, проверял, есть ли на ней трусики. Нащупывал клитор. Незнакомка закатывала глаза, не смея стонать (вокруг до черта людей), в ее руке дрожал бокал со вдовой клико. Она кончала, и Петр Эрастович скрывался в толпе, облизывая палец.
Так и сейчас он ожидал нащупать знакомые очертания: холмик, разделенный щелью, мягкие губы, обнимающие твердый клитор. Но нащупал чиновник иное.
- Еб твою сраку, - воскликнул он, бледнея.
Вместо холмика со щелью под юбкой раненой женщины был стандартный набор не слишком рьяного туриста: колбаса и два яйца.
Глава 13
Когда Андрей очнулся и, открыв глаза, увидел сидящего в кресле холеного господина с усиками и седыми висками, он подумал: «Лучше б не просыпаться. Не просыпаться...».
В посттравматическом бреду Берхальный, подобно Вере Павловне Чернышевского, видел государство с идеальным строем. В этом государстве выборы честные, чиновники неподкупные и нет Снегирева.
- Очнулись, мадам?
Андрей посмотрел на холеного господина.
- Пить...
- Скотч, пиво?
- Воды.
Господин с усиками хлопнул в ладоши. В палату вбежала медсестра.
- Воды принесите.
Андрей вырвал высокий стакан из рук медсестры и вмиг осушил. Вытер губы рукавом пижамы.
- Унесите стакан.
Господин с усиками дождался, когда за медсестрой закрылась дверь, повернулся к Берхальному.
- Меня зовут Петр Эрастович Фондорин, я чиновник для особых поручений.
Фондорин мог бы не представляться: Андрей был наслышан про этого ублюдка, ручного пса Снегирева, готового перегрызть глотку родной матери за «покушение» на имперскую идею.
- Вижу, вы знаете, кто я, - холодно усмехнулся Петр Эрастович. - Но кто вы ... мадам?
Андрей сжал кулаки.
- Молчите? Напрасно. Уверяю вас, у нас есть все возможности для того, чтобы помочь вам заговорить.
В голосе чиновника для особых поручений сквозила доброжелательность, но именно из-за нее холодок пробежал по спине Берхального.
- То, что вы берлогер, очевидно, - сказал Фондорин, достал портсигар, подумал, спрятал обратно. - Эта конспирация, эти сиськи, - топорная робота. Надо же, имплантировать сиськи, и оставить хуй.
Фондорин откинулся на спинку кресла и расхохотался. Андрей с ненавистью смотрел на его коренные (превосходные) зубы.
- А может быть, - Петр Эрастович прищурился, - кому-то был очень дорог хуй? Может быть, кто-то был, так сказать, к нему привязан и не решился пожертвовать ЭТИМ ради идеи?
Алексей вздрогнул: на что намекает этот павлин?
- Мы поможем вам и в этом. Бормотухин!
В палату вошел детина в форме батальона «Наши» с желтым чемоданчиком.