тканей или блестящий строй телевизоров, брел дальше. Сухопарого, длинного, в выцветшей зеленоватой в клеточку рубашке, темных брюках, заправленных в неизменные брезентовые сапоги, его знали многие, здоровались, останавливались. Но, поговорив минуту-другую о незначащих вещах, Ачилов извинялся, ссылаясь на неотложные дела. И шел, шел…
Что с ним сейчас происходило, он и сам объяснить не мог. Просто какое-то неотвязное побуждение, смутное и непонятное, не отпускало его с улицы. Думать особенно ни о чем не думал, так, припоминал обрывки разговоров, имена, фамилии, сравнивал кое-какие факты, пока не делая далеко идущих выводов.
Скоро Ачилов оказался на окраине города, в разливе одноэтажных домов, рассеченных многочисленными улочками и переулками. Жил здесь народ домовитый, крепкий, хозяйственный. Кое-где из сарайчиков доносился поросячий визг. Бодро орали петухи, блеяли овцы, подавали голос собаки.
«Ишь ты, — думал Ачилов. — Настоящее село». Он бы и сам не против покопаться на своем клочке земли, посадить пару кустов винограда. Но квартира в центре, на третьем этаже. Не разгуляешься.
Улица пошла в гору, сердце забилось сильнее. Годы уже не те, высота сразу сказывалась. Остановился передохнуть у светло-голубого штакетника, опоясавшего небольшой тенистый дворик. Дом прятался в- глубине под кронами мощных платанов. У калитки были прибита жестяная табличка с номером 5. Ачилов заглянул во двор, аккуратно вымощенный половинками кирпича. Сараем служил списанный кузов автобуса, с заделанными толстой фанерой окнами. К автобусу «прислонилась» накачанная автомобильная шина внушительных размеров.
Посреди двора, спиной к Ачилову, обнаженный до пояса мужчина рубил дрова. Поставив чурбачок на попа, он намечал на торце воображаемую точку и с размаху точно бил топором. Чурбачок разлетался надвое. Вкусно пахло сосной, начищенный топор сверкал в лучах закатного солнца. Играючи, мужчина с маху разваливал чурбачки. Росла горка мелко нарубленных дров.
Распахнулась дверь, на крыльцо вышла девушка в цветастом легком халатике. В руках она держала большую миску, и до Ачилова донесся запах жареного мяса. Он сразу узнал этот непередаваемый запах, с дымком, с горчинкой. Запах ужина у костра после удачной охоты. И схватился невольно за калитку, намереваясь открыть ее.
«Зачем? — пронеслось в голове. — Что ты сейчас докажешь? Кому? Скажет, на базаре мясо купил, поди проверь…»
— Папа, к тебе, кажется, гости, — звонко крикнула девушка, увидев Ачилова.
Мужчина медленно разогнулся и повернулся к калитке, держа на весу блестящий топор. Карие, почти черные глаза пристально уставились на охотинспектора. Веки чуть опустились, — взгляд получился тяжелый, исподлобья. Неприятный, настороженный. Горбоносое, узкое загорелое лицо постепенно темнело, наливаясь кровью…
«Он меня знает, — подумал Ачилов. — Он меня хорошо знает». Хотя сам он этого мужчину никогда не видел. У него была хорошая память на лица.
Желваки заходили под скулами хозяина двора, напряглись узловатые мускулы на длинных руках. Словно вынырнув, он шумно выдохнул сквозь плотно сжатые губы и хрипло спросил:
— Ну?
— Простите, я, кажется, ошибся.
Ачилов снял с калитки руку и пошел вниз.
«Он», — подумал Ачилов. Теперь, когда выяснил для себя главное, волнение в душе улеглось. Домой шел обычным своим шагом — быстрым, пружинистым. Когда он так ходил, за ним редко кто мог угнаться. Так ходят люди, привыкшие мерить большие расстояния и не останавливаться в пути. Отдых в пустыне — штука опасная, отдых расслабляет.
«И все же откуда он меня знает? — размышлял Ачилов.
— Даже не присматривался, сразу вспыхнул».
Охотинспектора охватывало возбуждение. Он готовился…
Днем, когда возвращались из заповедника, Ачилов сказал шоферу:
— Вот что, Виктор, завтра я уезжаю в столицу на совещание.
— Надолго?
— Дня на три. Возьми мне билет на поезд. С утра я буду занят. Вот деньги.
— Самолетом удобнее, — посоветовал Виктор.
— Не люблю. Шумно, тесно. За ночь в поезде высплюсь, утром на месте буду.
— Вам виднее…
Виктор явно обрадовался нежданной-негаданной свободе. И он сразу стал обдумывать, как ее получше использовать. «Поезд уходит в два часа дня, — размышлял шофер. — Свожу Вальку к ущелью, к роднику, давно обещал. Пусть подругу свою с парнем прихватит. Посидим, свежим воздухом подышим. Машина в нашем распоряжении. Сейчас дядю Байрама отвезу и на фабрику заскочу. Скажу Вальке, пусть на завтра готовится».
Виктор принялся насвистывать популярный мотивчик, и в такт ему легкими зигзагами пошла по асфальту машина. Благо дорога была пустынной, и навстречу никто не попадался.
Ачилов посматривал на него и внутренне улыбался. Хорошо быть молодым. И сколь мало нужно для радости в двадцать лет. Его уже трудно вот так, враз, заразить весельем. Но вслух сказал строго:
— Ты лодыря в эти дни не гоняй. Машину осмотри хорошенько. Приведи в полный порядок. Приеду, мы с тобой в пустыню двинем на недельку.
— Есть, дядя Байрам. Сделаем в лучшем виде, — весело отозвался Виктор, а про себя подумал, что все равно урвет денек, чтобы свозить Валентину к ущелью.
С утра Ачилов стал готовиться к поездке. Достал из-под кровати свой видавший виды вместительный рюкзак. Сунул туда большую банку каурмы, два чурека, три полные воды армейские фляги. Затем протер пистолет, пощелкал курком, осмотрел тщательно патроны.
В половине второго постучал Виктор.
— Ну как, готовы? — спросил, заходя в комнату. Был он гладко выбрит, причесан, в свежей рубашке. В комнате разлился легкий аромат «Шипра».
— Ты что, в гости собрался? — спросил в свою очередь Ачилов.
— Да так, — уклончиво ответил Виктор, поглядывая, чем бы занять себя и тем самым избежать неприятного разговора. В ущелье боялся отпрашиваться, а вдруг Ачилов не отпустит? Того и гляди сегодня в мастерскую загонит. На глаза ему попался рюкзак. Виктор схватил его за лямки, с трудом оторвал от пола.
— Ого! Тут че, камни? — спросил удивленно.
Обычно Ачилов уезжал из города налегке, с небольшим чемоданчиком, вмещавшим бритвенный прибор да пару рубашек. Пришла очередь смутиться охотинспектору.
— Да просили друзья кое-что привезти, — ответил он, отводя глаза в сторону. — Ты давай топай к машине, а то на поезд опоздаем.
Виктор с сомнением посмотрел на Ачилова. Старые брюки, сапоги.
— В поезде все равно на полке мяться. Переоденусь, когда приеду, — правильно истолковал взгляд охотинспектор. — Да и прихорашиваться мне уже поздно, девушки не смотрят.
…У вагона Ачилов попрощался с шофером, нашел свое купе и, не дожидаясь соседей, забрался на верхнюю полку, поудобнее улегся, накрыв лицо кепкой. И скоро заснул.
Он проснулся через два часа, испуганно посмотрел на часы. Все в порядке, в запасе еще семь минут. Попутчиков в купе не было, они, видимо, вышли в коридор подышать свежим воздухом у открытого окна.
Охотинспектор легко спрыгнул вниз, достал с полки рюкзак, едва не уронив его. Позабыл во сне о тяжести.
В коридоре толпились люди. Извиняясь, Ачилов протиснулся к выходу: приближался нужный ему разъезд. И как только поезд притормозил, охотинспектор, не дожидаясь полной остановки, оттолкнулся от подножки и удачно «приземлился» на железнодорожной насыпи. Перрона здесь не было за отсутствием надобности.
Дежурный в форменной фуражке с красным околышем, пожилой безбородый казах, опустив флажки, с удивлением вглядывался в высокую сутуловатую фигуру одинокого пассажира. Особенно смущал его рюкзак. Человек спокойно шел к нему, широко улыбаясь.
— Не узнал, Сегизбай! — издали крикнул Ачилов.
— Байрам? Салам, дорогой. Вот уж кого не думал увидеть. Рад, рад, как раз утром барана зарезал, словно чувствовал, что гости будут. Бешбармак приготовим.
— В гости приеду в другой раз, тороплюсь очень. Ты меня назад не сможешь отправить?..
Ачилов пил крепко заваренный чай в крохотной будке дежурного по разъезду и слушал новости, случившиеся здесь за полгода, которые неторопливо выкладывал хозяин.
Разъезд есть разъезд, три домика, затерянных в пространстве, шесть семей. «Свежий» человек здесь в большую радость, и отпускать его не хочется. Тем более что Сегизбая связывала с охотинспектором давняя дружба. С той далекой поры, когда ночью Ачилов, измучившийся вконец, не спавший две ночи подряд, вывел на разъезд троих отъявленных браконьеров, которых дальше не было сил вести.
— Эх, жаль, торопишься, — в который раз говорил Сегизбай. — Давай завтра утром поедешь на скором, как человек. Сегодня посидим поговорим. Сына седьмого моего посмотришь. Батыр растет.
— Не могу, — вяло отбивался Ачилов. — Честное слово, не могу, поверь. Люди ждут. Обещаю, скоро в гости приеду.
— Ну смотри же, слово дал. Ждать буду.
Далекий тепловозный гудок насторожил обоих, к разъезду приближался поезд. Сегизбай застегнулся на все пуговицы, взял со стола фуражку.
— Останавливаться не будет. Я машинисту знак подам — притормозит, ты и цепляйся. А больше поездов в твою сторону сегодня не будет.
Поезд ворвался на разъезд стремительно, ревя тепловозными дизелями. Машинист, свесившись в окно, сверкнул белозубой улыбкой, но увидев размахивающего руками Сегизбая, понял все, скрылся в будке. Скрежетнули тормоза, вагоны побежали медленнее, но все же проносились мимо Ачилова, как ему казалось, с довольно большой скоростью. Мелькали колеса, поручни, а он все не мог набраться смелости.
Сегизбай подтолкнул его — пора, состав кончается, не успеешь. Он что-то кричал, но в грохоте вагонных колес растворялись все звуки. Наконец Ачилов решился, побежал, уравнивая силу инерции, схватился за ускользающий поручень товарного вагона, подтянулся и, тяжело, запаленно дыша, мешком свалился на пол открытого тамбура.
Отдышавшись, Ачилов увидел дверь, ведущую в вагон. Подергал ее, постучал — никто не отозвался. Вечерело. С гор катился холодный воздух. Открытый тамбур продувало, как аэродинамическую трубу.