— Ты! Не узнаешь? Меня?! — голос сорвался на крик, но теперь в нем была и радость. — Меня невозможно не узнать! Ты сам сказал, что балдеешь от одних только звуков моего голоса!
— Я сказал, что балдею от имени, — Андрей понял, наконец, кто звонит — это была Валя из фотоателье.
— Вообще-то да… Ты прав. Но ничего, еще и от голоса обалдеешь.
— Да я уже, — улыбнулся он в темноту.
— Почему не заходишь?
— Только вчера же у тебя был!
— А с утра уже обязан в окна заглядывать! Только так! И никак иначе! Значит, заскочишь?
— Конечно.
— Слушай, я чувствую, что ты еще не проснулся. Значит, так… Жду. Кое-что покажу.
— Да, я заметил… Тебе есть что показать.
— Тю, дурной! Не ожидала от тебя такой пошлости… А с виду ничего так, вроде даже воспитанный. Местами, правда.
— Виноват, — Андрей был посрамлен.
— Значит, так… У меня есть для тебя что-то очень интересное, чень важное, я бы сказала неожиданное. Просто обалдеешь. С места не сойдешь от потрясения. Я чувствую, что в твоей деятельности тебе нужен хороший, надежный помощник. Считай, что он у тебя есть.
— Он или она?
— Помощник, конечно, он, но я имею в виду себя.
— Я так и понял.
— Придешь?
— Обязательно.
— Прямо с утра, понял? К открытию. Понял?
— Буду.
— Целую! — и Валя положила трубку.
К открытию Андрей не успел.
Сначала забежал в прокуратуру, потом дождался Пафнутьева, тот подробно разжевывал ему какое-то задание, и когда добрался, наконец, до фотоателье, то увидел картину, которая потрясла его больше всего за последний год.
Вместо громадного витринного стекла зиял черный провал и оттуда тянуло едким, желтоватым дымом, видимо, горели какие-то химикалии. Мелкие осколки стекла покрывали асфальт на десяток метров вокруг, и уже по этому можно было догадаться — внутри прогремел взрыв. Судя по всему, это случилось совсем недавно — толпились люди, невдалеке стояла машина «скорой помощи». Внутри, в том помещении, которое вчера еще было фотолабораторией, трепетали мелкие язычки пламени, в дымном полумраке смутно различались человеческие фигуры.
Не раздумывая, Андрей шагнул через подоконник внутрь. Воняло гарью, но дышать было можно, и он сделал несколько шагов, пытаясь понять, что произошло.
— Чего стоишь… Бери носилки! — услышал он какой-то злобный крик и, обернувшись, увидел, что кричал человек в белом халате, стоя у носилок. Андрей подхватил рукоятки и шагнул к выходу, снова напрямик, через подоконник. Он понимал, что идти надо к белой машине «скорой помощи» и быстро, почти бегом направился туда. И лишь когда поставил носилки на асфальт и обернулся, увидел, что нес Валю. Лицо ее было черным, волосы дымились, видимо, и от них мало что останется, правая рука была залита кровью и по странному неестественному изгибу ее он понял, что переломано предплечье. Девушка была в сознании и, увидев его, попыталась приподняться с носилок. Но у нее ничего не получилось, голова обессиленно упала на подушку. Уже теряя сознание, она протянула к нему левую руку — в ней была зажата свернутая в трубочку газета, тоже залитая кровью.
Наклонившись над девушкой, Андрей услышал, едва услышал шепотом произнесенные слова:
— Это тебе…
Два санитара подхватили носилки и быстро задвинули их в машину, захлопнули дверцу.
— Выживет? — спросил Андрей.
— Может, и выживет, но это уже не имеет значения… Калека.
Андрей проводил взглядом рванувшую с места машину и снова направился к черному провалу в доме. Совершенно потерянный, с пустым взглядом из дыма вышел фотограф. Полы халата его тлели, в руках он держал ящик, видимо, с негативами. Увидев Андрея, замер, лицо его напряглось, он пытался вспомнить, кто же стоит перед ним, наконец, вспомнил.
— Принесло тебя на нашу голову, — проговорил он и прошел мимо. Поставив ящик прямо на подтаявший снег, фотограф тут же снова шагнул в черный дымящийся провал и скрылся там среди языков пламени и ядовито-желтого дыма.
Ревя мощными моторами, подъехали две красные машины. Пожарники в нескладных брезентовых куртках начали разматывать шланги. Тут же подскочил верткий милицейский газик, из него тяжело вывалился Шаланда и, хрустя осколками стекла, решительно шагнул в дымящийся провал, словно надеясь застать там виновников происшествия. Оперативник, прибывший с ним на машине, направился к толпе в поисках свидетелей.
Проводив взглядом фотографа, который опять показался из провала с деревянным ящиком, Андрей пошел в прокуратуру. Пафнутьев выслушал его, не перебивая, не переспрашивая. Нависнув над столом плотным телом, он смотрел на Андрея устало и равнодушно, будто тот рассказывал вчерашний сон.
— Все? — спросил он, когда Андрей замолчал.
— Вроде.
— Давай сюда газету.
Осторожно вынув из кармана пропитанную кровью газету, Андрей бережно развернул ее на столе. Это было полубульварное, полурекламное издание, полное каких-то странных сведений, гороскопов, рассказов о мертвецах и снежных людях, которые в конце концов оказывались инопланетянами. Тут же выяснилось, что газета довольно старая — номер вышел месяца три назад.
— Сейчас этот листок уже не выходит… Спеклись ребята… На колдунах и мертвецах нынче больших денег не заработаешь. Серьезные фирмы в такие издания рекламы не дают. Уже месяц, как закрылась.
— Зачем-то она мне дала эту газету…
— Будешь читать ее каждый вечер перед сном, пока не обнаружишь причину, — усмехнулся Пафнутьев и вдруг замер, замолчал.
— Ни фига себе, — произнес он врастяжку и ткнул пальцем в один из снимков, наполовину залитый кровью. — Видишь?
— Что? — не понял Андрей.
— Твоя красотка с обнаженной грудью.
— Точно она, — ошарашенно произнес Андрей. — Та же самая фотография.
— Интимные услуги, так это называется. Тут и телефончик есть.
Андрей вынул из кармана снимок и положил рядом с газетой. Теперь стало совершенно очевидно, что это один и тот же снимок, одного и того же человека.
— Не понимаю, — проговорил Андрей озадаченно. — Если снимок опубликован в газете, если эта газета разошлась по всему городу, то зачем было взрывать фотоателье… Ведь Валя ничего такого уж тайного и не открыла, а, Павел Николаевич?
— Открыла, — ответил Пафнутьев. — Она сказала тебе самое важное… Оказывается, за всеми этими услугами — ночными, интимными, сексуальными, назови их, как хочешь, стоит фирма «Фокус»…
— Крутые ребята, — проговорил Андрей.
— Многостаночники какие-то… Торговля, ремонт квартир, интимные услуги… Так не бывает. Вернее, бывает, но только в одном случае…
— Банда?
— Похоже на то, Андрюша, похоже на то.
— Дело разрастается, Павел Николаевич.
— Да уж… Два трупа в малиновых пиджаках, рука в холодильнике, взрыв фотоателье… Уверен, что на этом события не закончатся.
Многое изменилось в жизни за последние год-два, очень многое. Стали другое есть, другое пить, сменили одежду. Джинсовые штаны, которые совсем недавно сдергивали с трупов, чтобы тут же надеть на себя и отправиться на танцы, теперь пылились ненужными стопками во всех киосках. Срамные безделицы, только посмотреть на которые ездили в Париж и Амстердам, теперь навалом гнили на складах и никого не интересовали, кроме психов да семиклассников, у которых просыпалась жажда ночной жизни и половых свершений.
А еще эти надоевшие всем контрольные выстрелы в голову! Не обходилось ни одной ночи, ни одного вечера, чтобы не прозвучали опостылевшие до самих печенок контрольные выстрелы в голову. Нет, чтобы бабахнуть в живот и уйти восвояси, нет, чтобы перерезать горло и смыться побыстрее, нет, чтобы пырнуть ножом в спину и дать деру, нет! Обязательно им требуется этот идиотский выстрел. Что делать, высокое искусство профессионалов начало проникать в самые неожиданные области человеческой деятельности.
Банковское ли дело, торговля, строительство, морские круизы или сухопутные посещения бардаков и казино, даже любовь, пусть оплаченная, пусть продажная, но все равно любовь, так вот все это стало обязательно сопровождаться контрольными выстрелами в голову.
В карманах у прохожих уже не позвякивали медные монетки, поскольку исчезли они из обращения, теперь в кармане у каждого прохожего, сжатый горячей ладошкой, потел совсем маленький баллончик, готовый каждую секунду выплеснуть в морду обидчику смертоносную струю газа и навсегда вывести его из числа здоровых и сильных, навсегда превратить румяного детину, обронившего неосторожное слово, в парализованного калеку, стонущего, плачущего, сочащегося слезами и слюнями.
Многое изменилось в жизни людей, но только не застолье у Халандовского. Как и прежде, как и годы назад, на журнальном столике, потрясая невероятным своим запахом, лежала свернутая крутыми плотными кольцами домашняя колбаса, красные помидоры, в которые, казалось, были вживлены электрические лампочки, отчего помидоры светились даже в темноте. Да, и холодное мясо с хреном, домашнего посола огурцы, хруст от которых был слышен в самых отдаленных уголках квартиры, и…
Да, конечно. И бутылка запотевшей водки, вынутая из холодильника в тот самый момент, когда раздавался звонок долгожданного гостя. И Халандовский, старый пройдоха, плут и мошенник, бросался не к двери, нет, упаси Боже! Он бросался к холодильнику, вынимал бутылку лучшей в мире водки производства местного завода и устанавливал ее в середине стола. И лишь потом, не торопясь, чтобы не запыхаться, чтобы выглядеть достойно и невозмутимо, шел открывать дверь гостю.
— Здравствуй, Паша, — произнес Халандовский и отступил в глубь коридора. — Как я рад!
— Если бы ты не открыл еще минуту, — проворчал Пафнутьев, сдергивая с себя куртку, — если бы я не услышал твоих шагов, — он бросил кепку на крючок, — если бы я не так устал и не был так разочарован в жизни…
— То что было бы, Паша? — проникновенно спросил Халандовский, медленно открывая и закрывая большие печальные глаза.
— Я бы выстрелами из пистолета высадил все твои замки! И вошел бы, невзирая ни на что!