Быстро развели на прежнем месте костер, вскипятили воды в котелке, который раздобыли ночью на хуторе вместе с буханкой хлеба. Съели по куску хлеба, запивая кипятком, заваренным сухой ромашкой, найденной на полянке, и, договорившись о времени сбора, отправились искать след.
Помня предположение северянина о том, что мальчишки унесли раненого в более сухое место, Михаил отправился к высотке, на которой начинался сухой сосновый бор. Здесь он сразу же набрел на место боя. Ему казалось, что сюда мальчишки не потащили бы раненого, так как на место боя могли прийти разные люди.
Решил быстро осмотреть место, где сражалась какая-то воинская часть Может, найдется оружие или еще что-то нужное для его отряда.
Развеянные по лесу клочья бумаги, противогазные сумки, рваная камера от автомобиля и прочее говорили о поспешном уходе с этого места подразделения Красной Армии.
Перевалив через пригорок, Михаил увидел и следы горячего боя. Воронки от мин. А дальше ряд окопов. Он уже собрался было пробежать по окопам, как вдруг заметил на пригорке между соснами огонек. Дыма не было. Только огонек. Ярко-алый. Беспокойно мечущийся…
«Разводят костер, — мелькнуло в голове. — Огонек маленький. Кто бы это? Мальчишки? Может, те самые?» И, на всякий случай перевесив автомат на грудь, Михаил быстро направился к огоньку, который по мере приближения казался все более странным, неестественным. И вдруг Михаил понял, что это не огонек, а флажок. Освещенный солнцем кусочек кумача, прикрепленный к древку, трепетал на утреннем ветре живо, как пламя.
«Какая-нибудь игра, — подумал Михаил, подбегая к флажку. Но, увидев, что древко флажка воткнуто в маленький, совсем еще свежий, даже не осевший курганчик, он в недобром предчувствии закусил губу и остановился. — Могила?»
Впервые в жизни он задумался над жестокостью и неотвратимостью этого слова: могила…
Тихо, словно боялся нарушить покой захороненного, он обошел могилу и увидел дощечку, вдавленную в землю у основания свежей горки земли. На дощечке детским почерком было нацарапано:
«Здесь будет памятник герою — командиру Красной Армии».
И тут же на земле четко отпечатанный след детского ботинка. Михаил припал к этому следу.
Тот! Тот самый след, что остался возле березы!
«Это он! Он! — кричало все в душе Михаила. — Э-эх! Проклятый хуторянин!»
Михаил заскрипел зубами и бессильно, как человек, которому некуда больше идти и нечего больше делать, опустился на жухлую траву и заплакал.
Один за другим подошли товарищи. Они ни о чем не спрашивали. Все было ясно.
— Добудем оружие и отомстим за него, — сказал северянин.
— Да, мстить у нас есть за кого. Было бы чем, — ответил сибиряк Ефим.
— Будет чем! Оружие мы добудем! Сегодня же! — порывисто вскочил Михаил. — Кто со мной за оружием? Может, без боя это дело не обойдется.
— Да кто же, — развел руками учитель. — Все пойдем.
— Ты много нас не спрашивай, а командуй, и все тут, — в тон учителю сказал северянин.
— А добудем оружие, тогда что? — спросил молчаливый белокурый парень, назвавшийся Филиппом Жуковым. — Пойдем к линии фронта или как?..
— Признаться, ребята, я и сам еще не решил, — смущенно ответил Михаил. — Пока был жив командир, я во всем полагался на него. Он в таких делах разбирался очень хорошо. А теперь не знаю. Надо подумать вместе. Как вы считаете, Дмитрий Артемьевич? — обратился Михаил к учителю.
— Я попал к немцам с листовкой в кармане, — медленно заговорил учитель. — Жаль, что пришлось ее уничтожить. К окруженцам обращается Верховное командование Красной Армии с призывом создавать партизанские отряды повсюду и везде. Громить врага его тылу. Разрушать коммуникации, не допускать увоза в Германию советских людей. Прочитал я эту листовку и понял, что воевать здесь, в тылу немцев, не менее важно, чем на фронте.
— Я с вами согласен, — ответил Михаил не задумываясь.
На том и порешили.
Постояли у могилы. И пошли за своим командиром, который, вскинув автомат за плечо, молча отправился в обратный путь, к полянке с березой.
Было совсем уже темно, когда отряд пришел на хутор дядьки Тодора, у которого остался пистолет Михаила. Увидев слабый блеск огонька в занавешенном оконце, Михаил направился было к двери, оставив товарищей под соломенной стрехой похилившейся хатенки. Но его опередил сибиряк.
— Товарищ командир, разрешите, я войду первым? Вас он знает, еще пальнет из вашего же пистолета.
— Ты прав, Ефим. Вот тебе мой автомат, иди.
Дверь оказалась закрытой изнутри на крючок. На стук Ефима ответил слабый женский голос:
— Кто там?
— Открой, хозяйка, — ответил Ефим.
— Полиция не разрешает никого ночью впускать.
— Нам нужен дядько Тодор. На минуточку.
— Э-э, дядько Тодор вернулся в свои хоромы, — уже открывая дверь, ответила женщина. — А вы ж кто такие, что не знаете? Вы один?
— Двое! — ответил за Ефима и вышел к свету Михаил.
— Солдаты? Наши? Заходите, заходите. Как раз бульба сварилась, — уже мягче сказала хозяйка. — Правда, за это теперь расстреливают… Ну да все одно за что-нибудь расстреляют…
— Мамаша, нам некогда. Если можно, так бульбу вы нам с собой дайте. Мы по дороге съедим, — сказал Михаил. — И нам хорошо, и вам безопасно.
— Сичас! — Женщина метнулась к печурке, подбросила лучину. Огонек вспыхнул ярче, затрещал, закоптил уютно пахнущим дымком. — Так возьмите ж и кисляка. Вот я вам перелью в старое горщатко.
— Спасибо, тетя, ну, а все же где дядько Тодор? — спросил Михаил.
— Так он же вернулся в свой дом. Все больничное оттуда выбросил еще вчера. Я работала санитаркой, так меня переселили сюда, сторожить его хутор. Он же теперь у нас за начальника. Голова районный. Сегодня там справляют новоселье. Да вы, наверное, слышали музыку.
— Музыку мы еще не слышали. Но пойдем послушаем, — ответил Михаил и, немного подумав, смущенно добавил: — Только вы, мамаша, до утра из дому не выходите.
— Куда я пойду! Боюсь я на этом волчьем куте и за порог ступить, как только солнце сядет.
Забрав картошку, завернутую в тряпицу, и горщатко — низенький пузатый кувшинчик с простоквашей, Михаил и Ефим вышли из дому. Картошку тут же поделили и мигом съели. Запили кисляком и, повесив горщатко на колышек под окном, быстро ушли. Небо сплошь затянули тучи. Было так темно, что тропинку приходилось угадывать только ногами. Михаил шел первым. Он умел умел ходить «на ощупь», как старый, опытный конь.
— Идем на новоселье к пану голове, — сказал Михаил. — По дороге обдумаем, как лучше провести это дело. Я-то намеревался сначала забрать у него свой пистолет, а уж потом пробраться к какому-нибудь полицаю и обезоружить его. Но придется действовать иначе, раз они собрались все вместе.
— Проберемся в дом и полоснем из автомата по всем глоткам! — со злобой сказал северянин. — Жаль, гранаты нету.
— Полоснуть мы теперь можем, да и гранатой бы не плохо, — согласился Михаил. — Но видишь, Вася, лесок маленький. Бежать некуда.
Василий любовно положил руку на плечо Михаила.
— Я и знал, что ты придумаешь поумней, на то и командир.
— Мы ведь только начинаем. А всякое дело начинается потихоньку, помаленьку, — продолжал Михаил. — Пока что нам лучше действовать без стрельбы. У нас ведь только три диска на семерых. Ночь темная, можно и без шума обойтись.
— Эт право, — согласился Василий.
— И второе не забывай, — строго добавил Михаил. — Если мы кого из них убьем сейчас, искать нас будут по всем уголкам. А тихо проделаем свое дело, так, может, они и немцам не посмеют докладывать…
Тяжелое, закрытое тучами небо опустилось на крыши хат и сараев, и тьма ночи сгустилась до непроницаемой черноты. В селе было тихо, даже собаки не лаяли. И тем явственнее прорывались шум и галдеж, когда кто-нибудь выходил из дома новоиспеченного головы.
Отряд Мишки Черного стоял среди кустов сирени возле небольшого домика почты, расположенной прямо против здания больницы, перешедшего теперь в распоряжение «законного хозяина». Почта была заперта на огромный висячий замок. С патрулем вопрос решили быстро. Минут десять по селу уже ходят двое из отряда — учитель, Дмитрий Артемьевич, и бывший сапер Ермачок. Осталось снять часового, что стоит на крыльце у входа в дом, где все вольготней разгорается веселье. Часовой, видимо, сам боится пули из леса. И каждый раз, когда кто-нибудь выходит из дому, он кричит, чтоб живей закрывал дверь и не освещал его. Часто он сам захлопывает эту предательскую дверь и снова возвращается на свое место, в закуток, где он с трех сторон защищен от случайностей.
Михаил давно обдумал, как поступить с этим часовым. И спасительный закуток ему совсем не помеха. Но медлил он по другой причине. Ему хотелось не только снять с поста часового, но одновременно захватить и кого-нибудь вышедшего из дому, чтобы узнать от него обстановку в доме. Лучше всего было бы схватить женщину, тут уж наверняка обойдется без стрельбы. Но пока что из дому выходили и входили назад только мужчины, которых хмель и пиво гнали за сарай.
Долго никто не выходил. И Михаил с тревогой обращался к своим «часам», которыми служил Ефим.
Тот, стоя рядом с Михаилом, считал в уме секунды и минуты. Михаилу казалось, что считает Ефим неправильно, особенно когда после томительного ожидания очередного гостя из дома головы он вдруг скажет: «Прошло четыре минуты», или: «Семь минут с половиной».
— Поди ты со своей точностью! — зло возражал Михаил. — Не меньше часа прошло, а ты…
— Товарищ командир, я по пульсу считаю, — оправдывался Ефим, — а пульс у меня секунда в секунду. Это проверено давно, еще когда в госпитале лежал.
— Проверено! — с досадой бросил Михаил, зная, что сам не прав, а просто нервничает.
Но вот дверь широко распахнулась, и с веселым хохотом выскочили две молодые женщины. Ненадолго они скрылись за углом дома и с таким же шумом вернулись назад. Одна вбежала в дом, а вторая, еще когда ее освещал свет из открывшейся двери, бросилась к часовому. Они обнялись.