и для такой работы, основная цель которой заключается в том, чтобы убедить, доказать, научить.
Благодаря слухам и документальным источникам я знаю, что родился 13 марта 1837 г. в Бриксене, в Тироле —- самой красивой и самой романтичной провинции Австрийской империи, известной не только дикими и величественными пейзажами, но и своей историей. Мой отец был органистом и регентом в приходской церкви, музыка была его профессией — и это обстоятельство в первую очередь определило мои ранние музыкальные занятия. Я совсем не могу вспомнить, когда отец начал учить меня пению и игре на фортепиано; все, что я знаю, насколько позволяет мне память, — я всегда играл на фортепиано и пел в хоре моего отца. Примерно в возрасте десяти лет я стал певчим алтарного хора, а также смешанного хора в кафедральном соборе Бриксена, в оркестре которого мой отец играл на Bratsche, т. е. на альте. В то время он начал учить меня игре на органе.
По традиции в нашей семье старший сын перенимает профессию отца, и всегда, когда юный отпрыск имеет более высокие амбиции или другие склонности, он должен храбро сражаться с решением судьбы, которое в Тироле, по сути своей, является синонимом отца и матери. И хоть мой отец был не только честным и добросердечным, но и умным человеком, все же я должен был освоить музыкальную науку настолько глубоко, насколько мог, и настолько рано начать этим заниматься, насколько это возможно. Однако он совсем не чинил мне препятствий, когда по окончании основной школьной программы я попросил у него разрешения получить полное классическое образование.
Мои студенческие годы начались в возрасте 11 лет в гимназии города Бриксена, в 1848 г. В то же время мое музыкальное образование и карьера не прерывались, а получили даже новый импульс: в Рождество того же года я был официально назначен органистом университетской церкви Святой Девы Марии. Эту должность я занимал в течение шести лет без перерыва, до тех пор пока навсегда не оставил отцовский дом.
В эти последние шесть лет в Бриксене мои воскресенья и праздничные дни были очень насыщенными. Три церкви, в которых я служил, стояли очень близко друг к другу на одной стороне так называемого Domplatz, т. е. соборной площади. В центре располагался огромный прекрасный собор, рядом с которым, на самом деле как часть композиции его фасада, стояла маленькая церковь, где я был органистом. В другом конце площади и, вероятно, в менее чем в пятидесяти шагах от собора была приходская церковь. Службы в этих трех церквях по приказу епископа проводились так, что они никогда не накладывались друг на друга. Сначала я играл на органе на торжественной мессе в студенческой церкви, после этого перебегал в приходскую церковь, чтобы петь в отцовском хоре или играть с ним на органе. Затем мне приходилось бежать в собор, чтобы в алтарном хоре петь заутреню и хвалы. Во время проповеди я с тремя или четырьмя другими певчими оставлял алтарный хор, натягивал стихарь и шел на хоры, чтобы петь высокую мессу в смешанном хоре в сопровождении оркестра. С семи часов утра до двенадцати или даже до часу дня почти без остановки в церкви исполнялась музыка. Во второй половине дня был такой же распорядок, но эти службы уже длились не так долго, как утром. В будние дни была одна служба в приходской церкви и одна в соборе, они следовали плотно друг за другом, и на каждой из них я должен был петь.
Я должен извиниться перед тобой, мой дорогой читатель, за то, что рассказал о своей ранней музыкальной деятельности намного больше, чем обещал. Сию же минуту возвращаюсь к основной теме, чтобы познакомить тебя с той стороной моей профессиональной карьеры в юности, которая оказала решающее влияние на мои занятия вокалом в дальнейшем. У меня было два соперника в кафедральном хоре; мы были однокурсниками и товарищами с самых первых школьных дней, но в гимназии мы разошлись, они оба бросили ее ради более простых занятий в жизни. Один из них — мистер Бир и другой — мистер Уэт. Они оба обладали голосами огромного диапазона, а первый — голосом изумительной красоты. Второго приятеля особо хвалили за его пение, но мне не нравился его голос, потому что он всегда пел в нос; в остальном он проявлял достаточно вкуса и вкладывал чувства в свое пение, что было неудивительно, так как его мать была хорошей певицей. Пусть и не профессиональной певицей, но она часто исполняла сольные номера.
Я неизменно сталкивался с тем, что те мальчики, чьи матери хорошо пели, превосходили всех других ребят. Все соло, которые приходились на мальчишеские голоса, отдавали тем двоим, и порой моя милая матушка впадала в бешенство от ярости и ревности. Частенько случалось, что после всей той трудной работы, что выпадала мне в воскресенье, вместо вкусного ужина матушка прогоняла меня от стола, потому что эти мальчишки были высоко отмечены за свое пение, а ее собственный сын был пригоден только для пения в хоре. Тогда отец тайком давал мне еды и утешал меня тем, что я не могу с этим ничего поделать, так как у меня не такой хороший голос, как у них, и потому, что мое горло постоянно страдало от воспалений и голос потерял свою чистоту. Но при этом мой отец добавлял: «Ты превзойдешь любого в хоре в чтении с листа». Я не хочу создавать впечатление, будто моя милая матушка постоянно было жестока со мной или что мой отец со мной нежничал, чтобы загладить это. Совсем нет! Они оба были старомодны, верили в радикальные методы лечения, великое будущее, в котором моральное убеждение будет влиять на учеников сильнее и продолжительнее, если добавить к нему пальмовые палки, и что самая сильная мотивация интеллектуального развития детей — березовые прутья.
Вышеупомянутая щедрость была просто небольшой заплаткой, скрывающей недостатки системы. И все же отец был прав насчет моих способностей читать с листа. Если назначенные солисты, не важно, теноры или басы, альты или сопрано, боялись петь соло сходу по нотам (а тогда каждый певец и музыкант должен был читать с листа и репетиции проводились только в исключительных случаях), то он или она тихонько подходили к альтовой группе, в которой пел я, и отводили меня к своему пульту, чтобы я пропел им это соло. Однако я понимал, что мое пение не доставляет никому никакого удовольствия, в том числе и мне самому. Но я любил петь, хоть это и вызывало боль в горле. Регент кафедрального хора, преподобный господин Харэссер, нередко говорил, что причина моей проблемы в том, что я зажимаю горло при пении, «от того-то, — говорил он, — твой голос звучит грубо и поэтому у тебя часто болит горло». С такими же замечаниями обращались ко мне приезжие певцы. Я старался наблюдать за теми исполнителями, чей метод звукоизвлечения мне казался удачным, потому что звуки, которые они издавали, были приятны моим ушам; я старался подражать им, но не добился успеха. У моего отца была такая же проблема, собственно, хроническая боль в горле — это единственный недуг отца, о котором я знал. Несколько врачей сказали мне, что я унаследовал проблемы с горлом от него. Когда я был молод, я воспринял это как адекватное объяснение, но спустя много лет увидел его абсурдность.
С одной стороны, этот несчастливый опыт повлиял на меня угнетающе как на молодого певца и заставил постоянно избегать пения сольных партий, в независимости от ситуации. Этот страх усиливался по мере того, как я становился старше, и могу сказать, что я окончательно так его и не поборол. До того, как мне исполнилось 12 лет, я умолял отца научить меня играть на скрипке, чтобы я смог стать оркестровым музыкантом и бросить пение. Если я правильно помню, мне было тринадцать, когда преподобный господин Харэссер взял меня играть партию второй скрипки, а спустя два года — альта, так как мой отец играл первую скрипку. Однако, с другой стороны, у меня были проблемы только лишь с горлом и голосом, и благодаря своим умственным способностям я смог изучать, наблюдать, исследовать и выяснить все о звукоизвлечении.
Что интересно, моя жажда узнать, что я должен делать с горлом, чтобы извлекать качественные звуки, в свое время заставила меня стать «чемпионом по вопросам». Но я скорее удивлял людей, чем утомлял их. Не могу вспомнить более одного или двух случаев, когда профессионалы уставали от большого количества вопросов, которые я им задавал. А у меня была возможность спрашивать достаточно.
В те дни было не так, как сейчас в некоторых местах, когда профессиональные музыканты встречают в штыки друг друга. Только лишь один музыкант становится чуть более успешным, чем другой, и все тут же, как будто по взаимной договоренности, налетают на него, стремясь сбросить его вниз. Как воробьи во дворе старой церкви Святого Павла, что всей стаей пускаются в погоню и поднимают ужаснейший галдеж своими длинными клювами. Они бессердечно угрожают ими любой другой птице, которая стремится попасть в это прекраснейшее место, до тех пор, пока несчастный певун не улетит либо не упадет замертво жертвой этих завистливых и жадных пернатых свиней. В доме моего отца я никогда не видел и не слышал ни о чем подобном. Он был приютом каждого музыканта, который проходил мимо; в равной степени мы приветствовали и немцев, и итальянцев. В те дни, когда не было железных дорог, путешествия были медленными и утомительными, и Бриксен, романтический город с множеством исторических реликвий, с кафедрой епископа и многими важными правительственными учреждениями, был местом, где каждый артист останавливался во время своих гастролей, имея возможность дать несколько финансово успешных концертов, если они были достойны внимания.
Хотя это не имеет ничего общего с данным очерком, все же из-за того, какие особенности и трудности ждали тогда исполнителя при подготовке к концерту или его организации, я считаю нужным добавить следующее: исполнитель был еще и импресарио. Сначала он должен был добиться расположения наиболее влиятельных музыкантов нашего города. Это было легко, потому, как я уже отмечал, профессионалы относились друг к другу как братья. Встреча с ними была подобна встрече со старыми друзьями, приезжего исполнителя принимали с самым искренним радушием, без ворчания после его ухода. Местный музыкант давал приезжему коллеге список наиболее известных высокопоставленных лиц церкви, аристократии, государственных служащих и самых богатых жителей. Этот исполнитель затем лично приглашал их на свой концерт. Для кого-то из этих вельмож было важно, чтобы тот местный музыкант лично представил приезжего коллегу, что являлось достаточно самоотверженным поступком для такого занятого человека, как мой отец.