Ответственность могла бы легко выродиться в желание превосходства и господства, если бы не было еще одного компонента любви — уважения. Уважение вовсе не страх и благоговение, а способность видеть человека таким, каков он есть, осознавать его уникальность и желать, чтобы другой человек максимально развил свою индивидуальность.
Уважение, таким образом, исключает диктат, насилие, корысть. Я хочу, чтобы любимый мною человек рос и развивался ради него самого, своим собственным путем, а не для того, чтобы служить мне. Если я люблю другого человека, я чувствую единство с ним, но с таким, каков он есть, а не с таким, каким мне хотелось, чтобы он был в качестве средства для моих целей. Ясно, что уважение возможно, только если я сам достиг независимости, если я могу стоять на своих ногах без посторонней помощи, без потребности властвовать над кем-то и использовать кого-то. Уважение существует только на основе свободы. Как говорится в старой французской песне "L'amour est l'enfant de la liberte", любовь — дитя свободы и никогда — господства.
Однако уважать человека невозможно, не зная его; забота и ответственность были бы слепы, если бы их не направляло знание. Знание было бы пустым, если бы его не питала заинтересованность. Есть много видов знания. Знание, которое выступает элементом любви, не ограничивается поверхностным уровнем, а проникает в самую сущность. Это возможно только тогда, когда я могу переступить пределы собственного интереса и понять другого человека в его истинных стремлениях. Я могу догадаться, например, что человек раздражен, даже если он и не проявляет это открыто; но важнее видеть скрытые причины этого состояния: он встревожен и обеспокоен, чувствует себя одиноким или виноватым… Тогда я знаю, что его раздражение — это внешнее проявление более глубинных переживаний, и я смотрю на него как на встревоженного и обеспокоенного, а значит, как на страдающего человека, а не только как на раздраженного.
Знание имеет еще одно, более существенное отношение к проблеме любви. Потребность в соединении с другим — как спасение от одиночества — тесно связана с желанием познать "тайну человека". Хотя жизнь уже в своих биологических проявлениях есть чудо и тайна, человек в его собственно человеческой ипостаси служит непостижимой загадкой для себя самого и для своих ближних. Мы знаем себя, и все же, несмотря на все наши усилия, мы не знаем себя до конца. Мы знаем своего ближнего, и все же мы не знаем, кто он, потому что мы не вещь и наш ближний не вещь. Чем глубже мы проникаем в себя или в другого, тем больше цель познания удаляется от нас. Однако мы не можем избавиться от желания раскрыть тайну человеческой души, увидеть сокровеннейшее ядро, которое и есть ее сущность.
Есть один — отчаянный — путь познать тайну: это путь полного господства над другим человеком, господства, которое сделает его таким, как мы хотим, заставит чувствовать то, что мы хотим; превратит его в вещь, нашу полную собственность. Высшая степень такой попытки познания обнаруживается в крайностях садизма, в желании и способности причинять страдания другому: пытать его, мучениями заставляя выдать самое сокровенное о себе. В этой жажде проникновения в тайну другого — и соответственно нашу собственную — состоит сущностная мотивация жестокости и разрушительности. В очень лаконичной форме эта идея была выражена Исааком Бабелем. Он приводит слова солдата времен русской гражданской войны, который конем затоптал своего бывшего хозяина. "Стрельбой, — я так скажу, — от человека только отделаться можно; стрельба — это ему помилование, а себе гнусная легкость, стрельбой до души не дойдешь, где она у человека есть и как она показывается. Но я, бывает, себя не жалею, я, бывает, врага час топчу или более часу, мне желательно жизнь узнать, какая она у нас есть…"
Мы часто наблюдаем подобный способ познания у детей. Ребенок берет какую-либо вещь и разбивает ее ради того, чтобы увидеть, что у нее внутри; или же безжалостно обрывает крылья бабочке, чтобы разобраться, как она летает. Жестокость сама по себе мотивируется чем-то более глубинным: желанием познать тайну вещей и жизни.
Другой способ раскрытия сокровенного — это любовь. Любовь представляет собой активное проникновение в другого человека, когда жажда познания удовлетворяется благодаря единению. В акте слияния я познаю тебя, я познаю себя, я познаю всех — и я "не знаю" ничего. Я обретаю таким путем — благодаря переживанию единения — знание о том, чем человек жив и на что способен, но это знание невозможно получить лишь с помощью рассудка. Садизм, хотя и мотивирован желанием познать тайну, все же оставляет человека таким же несведущим, каким он был и прежде. Я расчленил другое существо на части, и все, чего я достиг, — это разрушил его. Любовь — единственный путь познания, на котором посредством единения возможно найти сакраментальный ответ. В процессе отдавания себя и проникновения в глубь другого человека я открываю нас обоих и узнаю Человека.
Страстное желание раскрыть тайну человеческой сущности выражено в дельфийском призыве "Познай себя!". Это — основная пружина всей психологии. Но желанная цель познать всего человека никогда не может быть достигнута обычным путем — с помощью мысли. Даже если бы мы знали о себе в тысячу раз больше, то и тогда мы никогда не достигли бы самой сути. Мы, а также и наши ближние все же продолжали бы оставаться загадкой. Любовь же выходит за пределы рационального, позволяя пережить небывалое — чувство единства. Однако рассудочное осмысление, т. е. психологические знания, — необходимое условие постижения объекта любви. Я должен знать другого человека как самого себя, чтобы возможно было увидеть, каков он в действительности, или, вернее, чтобы преодолеть иллюзии, искажающие его реальный образ. (Приведенное утверждение имеет важное значение для понимания роли психологии в современной западной культуре. Хотя огромная популярность психологии свидетельствует об интересе к познанию человека, она в то же время говорит о дефиците любви в человеческих отношениях нынешнего времени. Психологические знания, таким образом, становятся подменой собственного опыта любви.)
Проблема познания человека аналогична религиозной проблеме познания Бога. В конвенциональной западной теологии делалась попытка познать Бога посредством мысли, рассуждая о Боге. В мистицизме, который представляет собой последовательный результат монотеизма (как я попытаюсь показать позднее), попытка познать Бога посредством мысли была отвергнута и заменена переживанием единства с Богом, в котором не оставалось больше места — и необходимости — для абстрактных рассуждений.
Переживание единства с другим человеком, или — в плане религиозном — с Богом, не есть актом иррациональным. Напротив, как отмечал А. Швейцер, это следствие реализма, причем наиболее смелое и радикальное, так как вытекает из убеждения: мы никогда не "рассудим" сущность человека как универсума, но мы все же можем проникнуть в нее благодаря любви.
Забота, ответственность, уважение и знание взаимозависимы. Они представляют собой набор установок, которые должны быть заложены в зрелом человеке, т. е. в индивиде, который развивает свои созидательные силы, который хочет иметь лишь то, что он создал, который отказывается от нарциссических мечтаний о всезнании и всемогуществе, который пришел к смирению, основанному на внутренней свободе, обретаемой только в истинно созидательной, творческой деятельности.
До сих пор я говорил о любви как о преодолении человеческого одиночества, осуществлении страстной тяги к единению. Но над всеобщей жизненной потребностью в единении возвышается более специфическая — биологическая потребность в соединении мужского и женского начал. Идея этого притяжения наиболее сильно выражена в мифе о том, что первоначально мужчина и женщина были одним существом, потом их разделили пополам и с тех пор каждая половинка ищет свою пару, чтобы слиться опять в одно целое. (Та же самая идея первоначального единства полов содержится в библейской истории о том, что Ева была создана из ребра Адама, хотя в этой истории, в духе патриархальности, женщина считается существом второстепенным.) Значение мифа достаточно ясно: противоположность заставляет искать единства. Мужские и женские начала сосуществуют в каждом мужчине и в каждой женщине: в своем организме они имеют противоположные половые гормоны. Так же полярны они и в психологическом отношении; воплощая как материальное, так и духовное, мужчина и женщина обретают внутреннюю гармонию только в единении этих двух начал. Полярность составляет основу всякого акта творения, созидания.
Это со всей очевидностью проявляется в биологическом отношении, когда проникновение сперматозоида в яйцеклетку приводит к зачатию ребенка. Но и в психологической сфере дело обстоит так же: в любви мужчины и женщины каждый из них рождается заново. (Гомосексуальный вариант — это неспособность достижения поляризованного единства, следовательно, гомосексуалист страдает от непреодолимого одиночества; этой беде подвержен и гетеросексуалист, неспособный к любви.)
Те же самые единство и полярность мужского и женского начал существуют и в окружающей природе. Есть полярность земли и дождя, реки и океана, ночи и дня, тьмы и света, материи и духа. Эта идея прекрасно выражена великим исламским поэтом и мистиком Руми (1207–1273):
Никогда влюбленный не ищет один.
Не будучи иском своей возлюбленной.
Когда молния любви ударяет в сердце,
Знай, что в этом сердце уже есть любовь.
Когда любовь к Богу взрастает в твоем сердце,
То, без сомнения, Бог полюбил тебя.
Звуки рукоплесканий не в силах
Произвести одна рука без другой.
Божественная мудрость все предвидела,
И она велит нам любить друг друга.
Потому что назначение каждой части мира
В том, чтобы образовать пару со своим суженым.
В глазах мудрецов Небо — мужчина,
А Земля — женщина,
Земля хранит то, что изливается с Неба.