Но, как и многие другие подобные районы в Америке, в послевоенную эпоху Бэйвью оказался забыт. Когда верфь закрылась, на ее месте ничего не возникло. Красивые старые дома были заколочены досками; токсичные отходы загрязняли почву, воду и воздух; наркотики и насилие отравляли улицы; и самая настоящая бедность надолго поселилась здесь. Район был непропорционально широко представлен в системе уголовного делопроизводства, его население страдало от низкой раскрываемости преступлений. Семьи в Бэйвью, многие поколения которых жили в Сан-Франциско, были отрезаны (в прямом и переносном смысле) от перспективы жизни в процветающем городе, который они называли своим домом. Бэйвью был таким местом, куда никто не заезжал, если только не нужно было ехать по делу. Чтобы попасть из одной части города в другую, через этот район проезжать было не нужно. Он был, в глубоком трагическом смысле, невидим для остального мира. Я хотела это изменить. Поэтому я разместила штаб-квартиру своей кампании в самом сердце Бэйвью, на углу 3-й авеню и улицы Гальвез.
Политконсультанты решили, что я спятила. Они заявили, что никакие волонтеры ни за что не поедут в Бэйвью из других частей города. Но именно такие места, как Бэйвью, в первую очередь вдохновляли меня на участие в выборах. Я принимала участие в выборах не для того, чтобы иметь шикарный офис в центре. Я боролась за возможность представлять людей, чьи голоса не были услышаны, и дать обещание общественной безопасности каждому району, а не только избранным. Кроме того, я не была согласна с тем, что люди не придут в Бэйвью. И я оказалась права: они пришли. Десятками.
Состав населения Сан-Франциско, как и нашей страны в целом, очень разнообразен. Однако Сан-Франциско глубоко сегрегирован, образно говоря, это скорее мозаика, чем «плавильный котел». И наша кампания привлекла людей, представлявших это пестрое общество. Добровольцы и единомышленники хлынули из Чайнатауна, Кастро, Пасифик-Хайтс, района Миссии: белые и черные, азиаты и латиноамериканцы, богатые и работяги, мужчины и женщины, старые и молодые, геи и натуралы. Группа подростков-граффитистов украсила заднюю стену предвыборного штаба, написав на ней гигантскими буквами: «Справедливость». Штаб гудел от наплыва волонтеров: одни звонили избирателям, другие собирались за столом и вкладывали листовки в конверты, третьи брали планшеты и ходили по квартирам, рассказывая жителям района о том, что мы пытаемся сделать.
Мы подъехали к штабу вовремя. Я выпустила маму из машины.
– Ты не забыла гладильную доску? – спросила она.
– Нет, конечно. Она на заднем сиденье.
– Хорошо. Люблю тебя, – отозвалась мама, захлопывая дверь машины.
Отъезжая, я услышала, как она кричит мне вслед: «Камала, а клейкую ленту?»
У меня была клейкая лента.
Я вернулась на дорогу и поехала к ближайшему супермаркету. Было субботнее утро, час пик в продуктовых отделах. Я вырулила на стоянку, поставила машину на одно из немногих свободных мест и схватила гладильную доску, ленту и рекламный плакат, который выглядел немного потрепанным из-за того, что его все время таскали туда-сюда.
Если вы думаете, что баллотироваться в окружную прокуратуру – это гламурно, жаль, что вы не видели, как я шагаю через парковку с гладильной доской под мышкой. Помню детей, которые с любопытством смотрели на эту доску и показывали пальцем, и мам, которые подталкивали их, чтобы они шагали вперед. Я не обижалась. Должно быть, я выглядела неуместно – а то и вовсе как человек не в своем уме.
Но гладильная доска – это идеальный столик для работы стоя. Я поставила ее чуть в стороне от входа в супермаркет, рядом с тележками, и повесила плакат с надписью «Камала Харрис, голос за справедливость». Когда кампания только начиналась, мы с моей подругой Андреа Дью Стил придумали мою первую черно-белую агитационную листовку: краткую, на одну страничку, в ней были биография и сжатое изложение моих позиций. Позже Андреа основала Emerge America – организацию, которая ищет женщин-демократов и обучает их выдвижению своих кандидатур на выборные должности по всей стране. Я положила несколько стопок листовок на гладильную доску, а рядом с ними – планшет с подписным листом и приступила к работе.
Покупатели проходили со своими тележками через раздвижные двери, щурясь от солнца, пытались вспомнить, где они припарковали машину, и тут слева от них раздавалось: «Привет! Я Камала Харрис. Я баллотируюсь на пост окружного прокурора и надеюсь на вашу поддержку».
По правде говоря, меня бы вполне устроило, если бы они просто запомнили мое имя. В начале кампании мы провели опрос, чтобы узнать, сколько человек в округе Сан-Франциско слышали обо мне. Выяснилось, что целых шесть процентов опрошенных. То есть шестеро из каждых ста человек слышали обо мне раньше. Я не могла не задаться вопросом: не попала ли моя мама в список тех людей, которых волонтеры обзвонили наугад?
Я не питала иллюзий, что все пройдет легко. Я понимала: для того чтобы правильно представить себя и свои идеи множеству людей, которые понятия не имели, кто я такая, придется потрудиться.
У некоторых кандидатов-новичков необходимость взаимодействия с незнакомыми людьми вызывает неловкость, и это можно понять. Нелегко завязать разговор с прохожим на улице, или заговорить на автобусной остановке с людьми, которые едут домой после работы, или зайти в первый попавшийся магазинчик и попытаться вступить в беседу с владельцем. Я получила свою долю вежливых – а иногда и не очень вежливых – отказов, как телемаркетолог, звонящий во время обеда. Но чаще всего я встречала людей, которые были приветливы, открыты и охотно говорили о проблемах, влияющих на их повседневную жизнь, о надеждах на улучшение жизни в своей семье и в своем сообществе – будь то борьба с домашним насилием или предоставление лучших возможностей детям из группы риска. Прошло много лет, а я все еще сталкиваюсь с людьми, которые помнят наше общение на тех автобусных остановках.
Это может показаться странным, но больше всего это взаимодействие напоминало отбор присяжных. Работая прокурором, в зале суда я часто беседовала с людьми из всех слоев общества, которых вызывали в качестве присяжных. Моя работа состояла в том, чтобы задавать им вопросы в течение нескольких минут и, исходя из ответов, пытаться определить их приоритеты. Агитация во время кампании была похожа на этот процесс, разве что не было адвоката противной стороны, пытавшегося прервать меня. Мне нравилось, что у меня получается увлекать людей. Иногда из продуктового магазина выходила мамочка с малышом на сиденье тележки, и добрых двадцать минут мы разговаривали о ее жизни, проблемах и костюме ее дочери на Хэллоуин. Прежде чем расстаться, я смотрела собеседнице в глаза и произносила: «Надеюсь, что могу рассчитывать на вашу поддержку». Удивительно, как часто люди признавались мне, что никто и никогда не задавал им таких прямых вопросов.
Тем не менее процесс агитации давался мне не так уж легко. Я всегда с готовностью рассказывала о той работе, которую мы собираемся проделать. Но избиратели хотели слышать не только о политике. Они хотели знать обо мне лично – кто я, какой была моя жизнь, какие переживания сформировали меня. Они хотели понять, что я представляю собой на самом глубинном уровне. Но меня с детства учили не говорить о себе. Меня воспитывали с убеждением, что в разговорах о себе есть нечто нарциссическое, это тщеславие. И хотя я понимала, почему у собеседников возникают вопросы, прошло некоторое время, прежде чем я к ним привыкла.
В той моей первой предвыборной кампании участвовало множество кандидатов, и второй тур был неизбежен. Однако наши опросы (техника проведения которых со временем заметно совершенствовалась) показали, что если нам удастся выйти во второй тур, то через пять недель мы сможем победить.
День выборов я провела на улицах, пожимая руки, с утра и до вечера, до закрытия избирательных участков. Крисет, одна из моих самых близких подруг, подключилась, чтобы помочь мне в самый последний момент. Это было похоже на заключительный спринтерский рывок на четверть мили в конце марафона – по-своему захватывающе. Мы с семьей, друзьями, старшими сотрудниками предвыборной кампании уже отправились ужинать, когда начали поступать результаты. Руководитель кампании, Джим Стернс, сидел в избирательном бюро, наблюдая за подсчетом голосов и сообщая нам цифры по телефону. Во время ужина мой дорогой друг Марк Лено, который в то время был членом Ассамблеи штата Калифорния, следил за итогами вместе с Майей, моим консультантом Джимом Ривалдо и моим другом Мэтью Ротшильдом. Каждый раз, когда отчитывался очередной участок, наскоро перехватив пасты, они обновляли подсчеты на бумажной скатерти.
Современные кампании оперируют объемными данными, аналитикой и сложными моделями явки избирателей. Но мой опыт показывает, что участие друга, ручка и тарелка спагетти помогают добиться результата не хуже.
Мы уже собирались уходить, когда Майя схватила меня за руку. Пришло очередное обновление.
«О боже, ты сделала это! – воскликнула она. – Ты прошла во второй тур!» Я пересчитала все сама, чтобы убедиться, что она не ошибается. Помню, как мы с Майей смотрели друг на друга и хором повторяли: «Ты можешь в это поверить – нам правда удалось!»
Второй тур состоялся через пять недель. Шел дождь, и весь день, промокнув насквозь, я пожимала руки избирателям на автобусных остановках. Вечером, как я и надеялась, мы одержали решающую победу.
Мы устроили вечеринку в предвыборном штабе, и когда я вышла вперед, чтобы произнести речь, комнату взорвала песня «We Are the Champions». Оглядывая собравшихся – друзей, родственников, наставников, волонтеров, – я видела одно сообщество. Здесь были люди как из беднейших, так и из богатейших районов. Полицейские, которые вместе с адвокатами выступали за реформу полиции. Молодые люди рядом с пожилыми. Эта картина была отражением того, во что я всегда верила: когда дело касается самых важных вещей, у нас гораздо больше общего, чем того, что нас разделяет.