Всякий раз, когда кто-нибудь из группы патоновцев разыскивал в походной аптечке анальгин, Володя Шелягин голосом аптекаря из пьесы «Интервенция» произносил: «Боже мой, что за время! Что за сумасшедшее время! Я хочу жить тихо. Отчего я не умер в тысяча девятьсот шестнадцатом году?..»
Володя был коренной одессит, проживший свои детские годы в огромном сером доме на углу Дерибасовской и Пушкинской и впитавший на всю жизнь удивительный неистребимый слэнг, на котором говорят в столице Черноморья. Со временем жизнь в Киеве, учеба в Политехническом институте, работа в патоновском центре если и не истребила этот говорок окончательно, то, по крайней мере, как-то сгладила, завуалировала его. Но в дни долгих командировок, затяжных испытаний и сложных экспериментов именно этот одесский слэнг становился для окружающих явным моральным подспорьем.
И хотя монолог из «Интервенции» был давно всем известен, кто-то фыркнул, кто-то улыбнулся, забыв про головную боль и опостылевшую командировку. А Владимир, став в согбенную позу недоумевающего аптекаря, уже обращался только к одному Олегу Назаренко:
— Если бы я знал, Олег, чем кончится тогда твой приход... Я жил скромно и просто. Я был обычным научным сотрудником. Я делал свои приборы и хлопотал по чужим квартирным вопросам в месткоме. По вечерам я ел украинский борщ с пампушками и смотрел по телевизору «Семнадцать мгновений Штирлица»... После работы я пил пиво. Прекрасное киевское пиво. И не знал, что существует такая болезнь — ностальгия. Теперь я пью французский сидр и глодаю утку по-руански. Скажи, зачем скромному научному сотруднику утка по-руански, когда есть гусь по-киевски? Вместе с москвичом из Института космических исследований ты постучался в дверь лаборатории, и я неосторожно открыл ее. Я был доверчив, и вот мы здесь... Отныне никогда не распахну перед тобой дверь со знаком: «Осторожно, высокое напряжение!» И детям своим накажу чураться тебя. Вместо того чтобы решать за них задачи по математике, ты обрек нас... На что, ребята, Олег обрек нас?..
Тоненько зазвенели от хохота ученых подвески старинной люстры. И седовласый хозяин отеля, потерявший руку в боях за Испанскую республику, услышав взрыв смеха, осторожно постучал в дверь. Ему нравились эти русские парни, и он старался, чем мог, скрасить им жизнь вдали от родины. Он наблюдал, как по вечерам их, усталых, измотанных непривычной жарой и работой, привозит из Космического центра микроавтобус. Он понимал, что в горячих спорах за ужином для них все еще продолжается рабочий день. Случалось, кто-нибудь из этих парней вдруг вытаскивал авторучку и на бумажной салфетке что-то чертил, совсем забыв о еде. Хозяин пытался поговорить с ними об этом. Но английский язык он знал плохо. А русские пытались объясниться с ним на том неописуемом «французском», который в ходу в Париже среди многочисленных иностранных туристов, но совсем неприемлем в патриархальной Тулузе.
По вечерам хозяин звал русских смотреть по телевизору спортивные передачи. Сегодня должны были передавать репортаж из Монако. Два десятка гоночных автомашин — приземистых, обтекаемых жуков — уже с ревом прогревали моторы, чтобы рвануться по знаменитому кольцу скоростной трассы навстречу славе, аплодисментам и смертельным катастрофам. На это стоило посмотреть даже таким занятым людям, как эти русские...
Хозяин настойчиво постучал в дверь. Хохот смолк. Войдя, он увидел одного из русских парней, худощавого, спортивного, который стоял сгорбившись посредине комнаты в странной позе старика. Володя Шелягин (а это был он) повернул печальное лицо к вошедшему и, бесстрашно продираясь сквозь грамматические формы, спросил:
— Какое, отец, твое дело к нам?
Хозяин, стараясь говорить как можно медленнее, чтобы поняли постояльцы, ответил:
— Репортаж из Монако. Автогонки. Одни мировые знаменитости. Стоит посмотреть.
— Спасибо, отец. — И, уже повернувшись к своим, быстро продолжал по-русски: — Вот видишь, Олег, к чему ты нас привел... Два часа мы будем смотреть, как загнивает и разлагается неразумная машинная цивилизация Запада, несясь круг за кругом к своему неизбежному концу. Мы увидим катастрофы и восторг кровожадных зрителей, усталое лицо победителя — гладиатора XX века и воющие кареты скорой помощи. Тебе, как сознательному члену профсоюза, это будет неинтересно. Мне, доверчивому простаку, а потому менее сознательному, любопытно посмотреть на автогонки. Поэтому мы все идем смотреть ТВ, а ты останешься и поломаешь голову над новой схемой. Справедливость восторжествует, а порок будет наказан. Ты заплатишь скучным вечером за тот день совращения, когда пришел в нашу лабораторию с гостем из Москвы. Адью...
Газеты прошлого века свидетельствуют, что корабли первооткрывателей Антарктиды Белинсгаузена и Лазарева покидали кронштадтский рейд под орудийный салют всей Балтийской эскадры. Впереди перед белоснежными парусниками лежали трудные тысячи миль неизвестности. А торжественным проводам предшествовала длительная подготовка экспедиции — не только тщательная оснастка кораблей, погрузка провианта, но и подбор каждого члена экипажа.
В XX веке начало больших научных экспедиций уже почти не знаменуется салютом эскадр из всех орудий. Все стало проще и... сложнее. Неведомые материки можно открывать, не покидая стен лаборатории, хотя подобные экспедиции требуют от «экипажа» не меньшего напряжения сил духовных и физических, чем путешествия прошлого. Вот почему, начав вместе с единомышленниками «вторжение в металлургию», Б. Е. Патон — тогда уже директор Института электросварки имени Е. О. Патона АН УССР — начал с подбора «экипажа». Так в сугубо прикладном институте появились специалисты по физике твердого тела, физической химии, прикладной математике и кибернетике. Это были молодые люди, только что покинувшие студенческую скамью. Некоторые проходили преддипломную практику здесь же, в институте. Почти с каждым из таких специалистов Патон беседовал сам. Причем вопросы были разные, на первый взгляд, не имеющие никакого отношения к науке...
...В ответах Назаренко на вопросы личного листка по учету кадров почти все время присутствует отрицательная частица: «не был», «не состоял», «не участвовал», «не привлекался», «не находился». В двадцать один год он окончил радиофизический факультет Киевского университета по специальности «физическая электроника». Его оставили там же лаборантом.
Новые друзья заменили распавшуюся студенческую компанию, начала вырисовываться тема будущей диссертации. Олег написал пару статей, о которых одобрительно отозвались на ученом совете. И по «гамбургскому счету», который существует в любом стоящем НИИ, Олег Назаренко был зачислен в разряд «подающих надежды».
Однажды в лаборатории раздался телефонный звонок и незнакомый голос попросил позвать Назаренко. Когда Олег взял трубку, ему передали просьбу академика Патона зайти завтра в Институт электросварки в одиннадцать часов. Пропуск будет заказан. Желательно без опозданий.
Голос был энергичный, напористый. Олег растерянно пробормотал: «Хорошо, я буду». Положив трубку, он стал напряженно соображать, зачем понадобился знаменитому академику. Даже мелькнула мысль: не шутка ли это кого-нибудь из старых друзей? В их студенческой компании такие розыгрыши были в моде. Поэтому ни дома, ни в лаборатории он никому не сказал о странном звонке. Просто отпросился на час, и все.
Но в бюро пропусков Института электросварки ему тотчас же выписали пропуск, где в графе «К кому» значилось выразительное: «К директору». Олегу пришлось подождать минуты две в приемной. За это время он лишь мельком успел оглядеть большую комнату с полированным столом, с пальмами в кадках, с рабочим местом референта, больше похожим на диспетчерский пульт небольшого завода. Потом его пригласили в кабинет — просторную комнату, обставленную несколько старомодной добротной мебелью. И, переступив порог этого кабинета, Олег успел подумать, что так высоко он еще никогда не хаживал...
Это был удивительный разговор по своей кажущейся простоте, неожиданности вопросов и реакции академика. Очевидно, поэтому спустя пятнадцать лет Назаренко помнит его во всех подробностях.
Во-первых, Патон без обиняков спросил, не хочет ли старший лаборант О. Назаренко перейти в Институт электросварки. Дело они начинают новое, работа предстоит трудная, но заманчивая. И затем очень подробно рассказал, чем придется заниматься ему, Олегу Назаренко, если он ответит согласием. Говорил академик неторопливо, перемежая речь шутками и сочными выражениями. Так что Олег в одном месте не удержался и, забыв, где находится, откровенно и весело захохотал. Но когда Борис Евгеньевич кончил и прямо, резко спросил: «Ну, так как, идете к нам?.. Тогда пишите заявление. Вот вам бумага», — Назаренко растерялся.
Через пятнадцать лет Олег Кузьмич рассказывал: «Понимаете, я к тому времени уже почувствовал вкус «медвежьего мяса». Опубликовал две неплохие работы, нащупал реальную тему для диссертации... А тут все круто меняется. Практически опять начинать с нуля...» Он тогда не удержался, без обиняков сказал:
— Я хочу у вас за три года сделать диссертацию. Будет ли у меня самостоятельная тема и возможности?
— Пожалуйста. Сколько угодно. Энергичных, ищущих людей мы только приветствуем. Действуйте.
Уже пожимая при прощании руку, академик вдруг оглядел рослую, мускулистую фигуру собеседника и неожиданно спросил, каким спортом занимается Назаренко.
— Вообще-то, академической греблей. (О том, что экипаж их восьмерки выиграл чемпионат Украины, Назаренко промолчал).
Λ Патон в тон ему ответил:
— Вообще-то, это хорошо. Я за то, чтобы ученые интенсивнее занимались спортом.
— Почему, Борис Евгеньевич?
— Наука требует немало физического здоровья и предполагает длительные перегрузки. Да вы это сами скоро узнаете...
Действительно, скоро Назаренко все это узнал сам. Работа, которой он начал заниматься, пошла в таком темпе, что напоминала затяжной спурт их восьмерки.
Только финишный рывок гребцов длится десяток секунд, а здесь все растянулось на месяцы, хотя счет времени тоже был очень жестким. В тот период месячные планы инженеров и научных сотрудников их отдела Патон проверял лично. Объяснял он это так: «Каждый ведет наступление на узком участке фронта. Каждому выделена полоса для боя. Остановка одного вызовет срыв работы всех».