[102], позволив ей гореть огнём божественной любви и изливать яркий свет блистательных добродетелей для своей церкви.
12. О разных совершённых им чудесах и о его учении.
При безвинности его святости имели обыкновение смягчаться грубые сердца не только разумных, но и неразумных [тварей], так что когда ему доводилось втайне пировать среди домашних и веселиться в радости дорогих людей, воробьи без страха к нему спускались и брали остатки пищи из его рук; и одни, насытившись, улетали, а другие – прилетали, чтобы насытиться. Это ни коим образом не открывалось им ради превознесения заслуг, но Господь повелел этому происходить для очевидной пользы пирующих, чтобы те благодаря этим и другим весьма часто совершаемым этим слугой Христовым чудесам чаще старались посвящать себя служению Божьему.
Однажды, когда этот блаженнейший муж по обычаю объезжал с пастырской находчивостью приходы, дабы, как верный слуга Христов, узнать, не совершается ли чего небрежного в богослужении, он в силу набожности этого стремления прибыл в селение Шомюзи (Calmiciacum)[103], где некий слепой, в то время как просил его о милосердной помощи, начал биться в припадке, ибо давно уже был одержим злым духом. Тогда святой Ремигий пал ниц и распростёрся в молитве, которой всегда со святым намерением предавался Богу, и, тут же вернув слепому зрение, которым тот обладал прежде, изгнал напасть нечистого духа, оказав тройную помощь: утешив нищего пищей, одарив слепого зрением и вернув пленнику свободу.
В другой раз он, объезжая с епископской заботой приход, по просьбе своей двоюродной сестры, по имени Цельса, посвящённой Богу [девы], прибыл в её виллу под названием Кельт[104]. Там, в то время как блаженный муж посреди духовной беседы поднял по обычаю чашу за здравие хозяйки, слуга названной Цельсы сообщил своей госпоже, что вина не достаточно. Узнав о такого рода деле, святой Ремигий успокоил её с радостным выражением лица и после ласковых словесных утешений велел показать ему покои её дома. Таким образом, намеренно осмотрев сперва прочие комнаты, он, наконец, пришёл в винный погреб, который велел для него открыть и спросил, не осталось ли случайно в каком-либо из сосудов немного вина. Когда ему указали сосуд, в котором осталось так мало вина, а именно, ради его сохранности, он велел закрыть дверь, келарю приказал оставаться на месте, а сам, подойдя к другому краю сосуда, начертил на нём, что был немалого размера, крест Христов и, преклонив колени возле стены, обратил набожную молитву к небу. Тем временем, – удивительно и сказать! – вино начало подниматься вверх, хлынуло через край и потекло на пол. Увидев это, келарь закричал, охваченный изумлением, но святой муж тут же его удержал, запретив это разглашать. Но, поскольку славу о столь славном деле нельзя было скрыть, его двоюродная сестра, узнав о случившемся, передала эту виллу в полное владение ему и его церкви и утвердила это законным образом.
Говорят, что господин Ремигий совершил почти аналогичное этому чудо также с елеем. Когда один больной из непростой семьи, но ещё не крещёный, попросил у святого Ремигия его навестить, и, признавшись, что уже чувствует себя при последнем издыхании, умолял его окрестить, блаженный епископ потребовал у местного пресвитера елей и миро; узнав, что в сосудах нет ни того, ни другого, он поставил эти почти пустые сосуды на алтарь и распростёрся в молитве. Поднявшись после молитвы, он обнаружил сосуды полными; помазав таким образом больного данным ему свыше елеем, он по церковному обычаю крестил его и, помазав также дарованным с неба миро, вернул ему здоровье, подарив душе спасение, а телу – здравие.
Враг рода человеческого не переставал являть низость своей злобы и, заставив внезапно взвиться языки пламени, поджёг город Реймс; пожар уже уничтожил ужасным разорением почти третью [его] часть, и победоносное пламя лизало то, что осталось. Блаженный епископ, получив весть об этом деле, обратился к молитве – своей обычной защите – и в базилике блаженного мученика Никасия, где он в то время имел обыкновение находиться, распростёршись, молил Христа о помощи. Когда он встал после молитвы и поднял глаза к небу, то со стоном воскликнул: «Боже, Боже мой, помоги моей молитве!». Таким образом бегом спустившись по ступеням, выложенным камнями, перед самой церковью, он бросился в город. А на тех камнях ступеней, словно на мягкой глине, отпечатались его следы, которые и сегодня ещё видны в память Божьего чуда. Прибежав со всей поспешностью, он противопоставил себя пламеня и как только сделал протянутой в направлении огня правой рукой знак креста с призванием имени Христова, весь этот огонь, сломленный и утративший силу в самом себе, начал отступать и как бы бежать перед мужем Божьим. Блаженный Ремигий, преследуя его, становился с символом святости между огнём и тем, что ещё, казалось, было не затронуто им, и, опираясь на поддержку силы Божьей, изгнал всё это бушующее пламя, бежавшее перед ним, через открытые ворота, и закрыл эти ворота, запретив их кому бы то ни было открывать под угрозой кары для того, кто посмеет [нарушить] этот запрет. Через несколько лет один горожанин, по имени Ферцинкт, находясь возле этих ворот, продырявил ограду, которой эти ворота были загорожены, чтобы убрать оттуда остатки своего дома, но вскоре, как говорят, такая кара постигла его за эту дерзость, что в том доме из-за внезапно случившего несчастья не осталось ни скотины, ни человека.
Некая девица, происходившая от славных предков из города Тулузы, с детства была одержима злым духом. Родители, любившие её нежной любовью, с великой набожностью повели её к гробнице святого апостола Петра. Ибо в тех краях славился тогда добродетелью достопочтенный Бенедикт, блиставший многими подвигами. И родители девицы, узнав о его славе, позаботились привести её к нему. Тот, предаваясь ради её исцеления многим постам и молитвам, когда не смог изгнать из неё яд ужасного змея, сумел исторгнуть из древнего врага, закляв его именем Божьим, только такой ответ: ничьи молитвы, кроме молитв блаженнейшего епископа Ремигия, не смогут изгнать его из этого тела. Тогда её родители, поддержанные, как говорят, речами как самого блаженного Бенедикта, так и короля готов Алариха[105], а также их письмами к блаженному Ремигию, прибыли к этому святому епископу со связанной дочерью, умоляя показать в очищении ребёнка его силу, о которой они уже узнали из признания разбойника. Блаженнейший Ремигий долго упирался, уверяя, что недостоин, и отказывался с обычным смирением, но, наконец, сдался на просьбы народа, умолявшего его совершить за неё молитву и посочувствовать слезам родителей. Итак, вооружившись заслугами святости, он властью Слова повелел беззаконному разбойнику уйти через то место, через которое вошёл, и освободить рабу Христову. И тот таким образом с ужасной рвотой и отвратительным зловонием вышел через рот, через которой вошёл. Но чуть погодя, как только епископ ушёл, она, изнурённая чрезмерным усилием, покачнулась и, лишившись жизненного тепла, испустила дух. И вот, толпа молящих вновь примчалась к целителю, возобновив просьбы. Но блаженный Ремигий, обвиняя себя, говорил, что скорее совершил преступление, чем дал спасительное средство; что он – виновен в убийстве, а не податель лекарства. Итак, вняв мольбам народа, он возвратился в базилику святого Иоанна, где лежало бездыханное тело, и со слезами распростёрся там на полу в молитве к святым, призвав то же самое делать и прочих. Пролив потоки слёз, он поднялся и воскресил умершую, которую ранее избавил от одержимости. И та, схватив руку епископа, тут же поднялась в полном здравии и благополучно вернулась домой.
О том, каким блеском учёности, святости и мудрости сиял этот блаженнейший отец, свидетельствуют его труды, так как несомненно истинной, как известно, является та мудрость, которую подтверждает предъявление трудов, равно как дерево удостоверяют плоды. То же свидетельствует и франкский народ, обращённый им в веру Христову и освящённый святостью крещения. Свидетельствуют и разные весьма мудрые дела, как сделанные им, так и возвещённые. Свидетельствуют и разные особы его времени; из них хотелось бы вставить здесь письмо Сидония, епископа Овернского, образованнейшего и весьма знаменитого как родом, так и верой и красноречием мужа, направленное им этому блаженнейшему епископу.
«Сидоний господину папе Ремигию [шлёт] привет. Некто, отправившийся из Оверни в Белгику (лицо мне знакомо, причина [поездки] – нет; он о ней не сообщает), после того как прибыл в Реймс, то ли деньгами, то ли некой любезностью снискал расположение твоего писца и библиотекаря и волей неволей выманил у него богатейшее собрание твоих речей. Вернувшись к нам и весьма похваляясь тем, что приобрёл столько книг, этот горожанин, хотя я готов был купить всё, что он привёз, предложил их в качестве дара, что было вовсе не противозаконно. Предметом заботы моей и тех, кто расположен к наукам, поскольку мы по праву желали их прочесть, тут же стало заполучить большую их часть и все их переписать; при всеобщем согласии было объявлено, что лишь немногие ныне могут надиктовать подобное. Ибо мало таких, а то и вообще нет никого из тех, кто хочет произнести речь, кому было бы присуще такое же умение правильно выстраивать причины, ставить слова, подбирать выражения. При этом такая наглядность примеров, верность утверждений, точность эпитетов, изящество образов, сила аргументов, глубина идей, плавность речи и неотразимая сила выводов. Прочное и надёжное построение [фраз], связанное бесспорными цезурами остроумных выражений, но от этого не менее гибкое, лёгкое и во всех отношениях закруглённое; [речь] плавно течёт, не вынуждая чтеца ломать язык, и, струясь по покоям дворца, не запинается из-за шероховатости фраз. Она, наконец, вся чистая и плавная – так, словно палец скользит гладким ногтем по твёрдой поверхности