5.2.1. Переворот 1964 г. и приход к власти Брежнева. Попытки экономических реформ
14 октября 1964 г. Пленум ЦК снял Хрущёва со всех его должностей и отправил на пенсию. Причин для отставки Первого секретаря было более чем достаточно. Против него было настроено большинство народа. Крестьяне не могли простить ему ограничения на приусадебные участки. Рабочие винили его в повышении цен и трудовых расценок, ухудшении положения с продовольствием. Ученые, деятели культуры, профессиональные группы населения возмущались невежеством и грубостью Никиты Сергеевича. Военные негодовали из-за сокращений армии и флота, а также уступок американцам во время кубинского кризиса. Многие винили Хрущёва в разрыве с Китаем, в расточительной помощи странам третьего мира за счет неотложных нужд страны. По всей России ходили злые частушки про незадачливого «кукурузника».
Пародируя пушкинское стихотворение «К Чаадаеву», повсюду распевали: «Товарищ, верь, придет она – на водку прежняя цена, и на закуску будет скидка: ушел на пенсию Никитка».
Даже те, кто был благодарен Хрущёву за реабилитацию родных и близких, не могли простить Хрущёву его грубых наскоков на людей и самодурства. И всё же Хрущёв своими руками, собой уничтожил феномен тоталитарного вождизма. Коротконогий, пузатый, с безграмотной речью, он внушал раздражение, презрение, возмущение, смех – только не мистическое благоговение и ужас. Прекращение террора и снижение уровня страха, наряду с ростом массовых ожиданий, меняло умонастроение людей.
Эти перемены коснулись и номенклатурной «челяди», которая впервые за тридцать лет посмела сплотиться и свергнуть своего «хозяина». Снятие Хрущёва поддержала практически вся партийно-хозяйственная верхушка, даже те, кого он опекал и продвигал. В числе последних были А. Н. Шелепин, стоявший в 1964 г. во главе новой могущественной структуры – Комитета партийно-государственного контроля, и В. Е. Семичастный – глава КГБ. Хрущёва предали даже его старые «друзья» Микоян и маршал Малиновский. В семье Хрущёва рассказывали, что, приехав домой после отставки, Хрущёв сказал близким: «И всё-таки моя заслуга перед историей в том, что меня уже можно было снять простым голосованием».
Секретари обкомов и руководители министерств отвернулись от Хрущёва потому, что его непрестанная кадровая чехарда и сумятица реорганизаций мешали их работе и не давали им вкушать плоды власти. К тому же Хрущёв явно запутался и исчерпал свой потенциал реформатора. В ноябре 1962 г. Первый секретарь разделил партийные организации, начиная с обкомов, по производственному принципу – на городские-промышленные и сельские. Он хотел поделить даже КГБ и милицию. Ходил анекдот: обнаружив пьяного, лежащего на улице, милиционер должен принюхаться. Если пахнет коньяком – пьяного нужно отправлять домой, водкой – в городской вытрезвитель, самогоном – в сельский. Другой анекдот говорил, что следующим этапом хрущёвских реформ будет разделение министерства путей сообщения на министерство «туда» и министерство «обратно».
Шелепин выступил главным организатором свержения Хрущёва. Но для руководства страной у него не было достаточного авторитета. Первым секретарем ЦК стал Брежнев, Председателем Совета Министров СССР – А. Н. Косыгин, а Председателем Президиума Верховного Совета – Н. В. Подгорный. Все трое были сталинскими выдвиженцами в ходе террора 1930-х гг. На первых порах, подобно вождям после смерти Сталина, преемники Хрущёва вели себя как «коллективное руководство».
В то же время, «келейный» характер смены руководства в октябре 1964 г. оскорбил тех людей, которые еще верили в советский «социализм» и надеялись на его демократизацию. Всего через шесть месяцев после шумного празднования 70-летия «дорогого Никиты Сергеевича» он внезапно канул в небытие. Не было ни «закрытых писем», ни обсуждения. Его имя не упоминалось в прессе и даже исчезло из обновленных учебников советской истории.
Историческая справка
Алексей Николаевич Косыгин (1904–1980) родился в Санкт-Петербурге, в семье рабочего. Учился в кооперативном техникуме и текстильном институте. В 1937–1939 гг. поднялся от поста директора фабрики до члена ЦК. В годы войны руководил эвакуацией промышленности Ленинграда и пытался наладить снабжение блокадного города. В конце 1940-х Косыгин остался один из всей когорты ленинградских руководителей. Остальные были истреблены Сталиным в результате «Ленинградского дела». Хрущёв назначил его председателем Госплана и включил в состав Президиума ЦК. В 1965–1967 гг. Косыгин фактически стоял во главе управления всей экономикой. Он также представлял Советское государство на международных переговорах.
Брежнев казался временной фигурой, но постепенно, к удивлению многих, именно он стал выдвигаться на роль лидера.
Историческая справка
Леонид Ильич Брежнев (1906–1982) родился в семье русского рабочего в поселке Каменка (Днепродзержинск). Работал на заводе, затем землеустроителем, учился в техникуме, служил в бронетанковых войсках. В 1939 г., всего через несколько лет после вступления в партию, стал секретарем Днепропетровского обкома. Во время войны был политработником в чине полковника, в конце войны получил чин генерала. Принимал участие в Параде Победы на Красной площади. В последние годы жизни Сталина стал партийным лидером Молдавии и даже был введен в Секретариат ЦК и «расширенный» Президиум ЦК. При Хрущёве осваивал Целину, в Секретариате курировал «оборонку», включая атомный проект, а в 1960–1964 гг. занимал пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР.
Брежнев многим нравился. Внешне добродушный, негрубый, он умел располагать к себе людей. В первой же публичной речи после снятия Хрущёва он отменил «необоснованные» ограничения на личные приусадебные участки, чем заработал авторитет среди крестьян. В мае 1965 г. его упоминание Сталина как организатора победы в войне на встрече с военными вызвало овацию. Брежнев завоевал на свою сторону партаппарат и секретарей обкомов, демонстрируя к ним уважение и обещая кадровую стабильность.
На Пленуме ЦК в декабре 1965 г. Брежнев лишил реальной власти Комитет партийно-государственного контроля – институт, на который опирался Шелепин, его самый энергичный конкурент. В 1967 г. он отправил в отставку Семичастного, соратника Шелепина, и заменил его Ю. В. Андроповым. В том же году, после смерти Малиновского, новым министром обороны стал близкий Брежневу человек, его бывший начальник в годы войны маршал А. А. Гречко. На другие должности он расставлял фронтовых друзей (С. К. Цвигун, С. П. Трапезников) и верных порученцев (К. У. Черненко). На XXIII съезде КПСС в 1967 г. Брежнев стал Генеральным секретарем, а Президиум ЦК стал опять называться Политбюро, как во времена Ленина и Сталина.
В сентябре-октябре 1965 г. в СССР началась экономическая реформа. 27 сентября на Пленуме ЦК Косыгин объявил об отмене совнархозов, восстановлении отраслевых министерств и, одновременно, о расширении хозяйственной самостоятельности предприятий. Косыгин, опираясь на статьи Немчинова и других экономистов-реформаторов, употребил в своем докладе понятия рынок, прибыль, эффективность капитальных вложений. Вместо вороха плановых показателей, предприятия теперь должны были отчитываться только по десяти пунктам – прежде всего по объему продукции, прибыли, и внедрению новых продуктов и технологий. Руководители предприятий, переходивших на новую систему, получали право сокращать число работников и при этом удерживать часть прибыли в фонде зарплат. Иными словами, меньшее число работников могло, хорошо работая, заработать больше. Это был радикальный отход от уравнительного распределения благ, утвердившегося при Хрущёве.
Экономисты спорят о значении этой реформы. Большинство российских экономистов считают, что именно из-за реформы 1965–1970 гг. стали самой удачной советской пятилеткой. По официальным оценкам, объем промышленного производства вырос на 50 %, а производительность труда – на треть. По оценкам западных экономистов, рост производства был более скромным – около 5 % в год. Ряд экономистов считает, что влияние реформ было незначительным и что советская экономическая система в принципе не могла быть качественно изменена. Улучшения в экономике произошли просто потому, что прекратилась разрушительная череда перестроек, а хозяйственников и колхозников на время оставили в покое.
С. Губанов. «Косыгинская реформа»: итоги и уроки // Экономист. 2004. № 4.
Ю. В. Аксютин, А. В. Пыжиков. Постсталинское общество: проблема лидерства и трансформация власти. М.: Научная книга, 1999.
5.2.2. Коммунистическая номенклатура и русское советское общество в первые годы после Хрущёва. Истоки «застоя»
Нередко годы после ухода Хрущёва оцениваются как время «неосталинизма». Но когда китайские коммунисты стали зондировать, собирается ли Политбюро осудить решения XX и XXII съездов, они услышали «нет». Политбюро нового состава несколько раз обсуждало вопрос о Сталине, и каждый раз было видно, что оно опасается трогать память о репрессиях и в то же время не может вычеркнуть память о Сталине, так как речь идет об их собственной коллективной биографии. В связи с 90-летием покойного вождя в декабре 1969 г. на Политбюро разгорелись дебаты. Суслов, Шелепин, Мазуров, Гришин, Шелест, Косыгин, Устинов, Андропов поддержали публикацию статьи в память о Сталине. «Я считаю, – сказал Суслов, – что такую статью ждут в стране вообще, не говоря о том, что в Грузии особенно ждут. Мне кажется, молчать совершенно сейчас нельзя. Скажут, что ЦК боится высказать открыто свое мнение по этому вопросу… Неправильно могут понять Солженицын и ему подобные, а здоровая часть интеллигенции (а ее большинство) поймет правильно». Подгорный возразил, что тогда «надо писать, кто погиб и сколько погибло от его рук… Сейчас все успокоились. Никто нас не тянет, чтобы мы выступали со статьей, никто не просит. Нас значительная часть интеллигенции не поймет». Кириленко добавил: «Нет такой партии в Европе, которая будет аплодировать подобного рода статье».
Брежнев первоначально стоял на этой же позиции: зачем будоражить умы, когда «у нас сейчас все спокойно, все успокоились, вопросов нет в том плане, как они в свое время взбудоражили людей и задавались нам». Но после бесед со многими секретарями обкомов партии Брежнев решил присоединиться к большинству. «Ведь никто не оспаривает, и не оспаривал никогда его (Сталина. – Отв. ред.) революционных заслуг». Статья была опубликована, но одновременно, благодаря цензуре, поток полемических заметок и воспоминаний о Сталине и сталинизме был сведен до минимума. Новая власть, устранив хрущёвские «перегибы» в десталинизации, не хотела ворошить прошлое.
Уход Хрущёва, по мнению большинства историков, ознаменовал собой полный и окончательный триумф партийно-хозяйственной номенклатуры. Брежневское руководство, несмотря на «сталинский антураж», было уже продуктом разложения тоталитаризма, приобретало олигархические черты. Генеральный секретарь «жил сам – и давал жить другим», прежде всего секретарям обкомов и руководству министерств, но также и чиновникам пониже. Лозунгом брежневского правления была «стабильность кадров» – полный контраст правлению Сталина и Хрущёва. По мнению М. Восленского, опубликовавшего на Западе книгу «Номенклатура», речь шла об оформлении закрытого правящего класса, куда было уже трудно попасть извне.
Мнение философа:
Иван Александрович Ильин в цикле статей «Наши задачи» еще в 1953 г. предрекал:
«Нет никакого сомнения в том, что за последние двадцать лет умственно-образовательный уровень компартии повысился, а моральный уровень понизился. Первое потому, что в партию стала входить и впускаться столь нужная ей интеллигенция – и техническая, и военная, и работающая в области искусства… Эта новая большевицкая интеллигенция (уровень которой несравненно ниже прежней, русско-национальной) – не обновила, однако, ни партию, ни ее программу: она служила за страх, приспособлялась, всячески страховалась и утряслась, наконец, в несколькомиллионный кадр чиновников, спасающих себя и губящих Россию и Церковь. Но именно поэтому морально, патриотически и, конечно, религиозно – ее уровень таков, какого Россия еще никогда не имела. Эти устроившиеся бюрократы не верят в партийную программу, не верят своим властителям, не верят и сами себе. И назначение ее состоит в том, чтобы верно выбрать близящийся ныне момент (1953 г.), предать партию и власть, сжечь все то, чему поклонялись все эти долгие годы, и поклониться тому, над чем надругивались и что сжигали доселе. Но возрождения России она не даст: для этого у нее нет ни веры, ни характера, ни чувства собственного достоинства. Возрождение придет только от следующих поколений». – И. Ильин. Что за люди коммунисты? // Наши задачи. ПСС. Т. 2. Кн. 2. М.: Русская книга, 1993. С. 213.
Многие аппаратчики пришли из среднего и низшего слоя управленцев сталинского призыва. Их отличало отсутствие высшего образования (техникумы, система партшкол), приверженность догмам «Краткого курса» и, в значительной мере, русско-советский шовинизм. Мертвящее влияние на интеллектуально-культурную сферу оказывали Секретарь ЦК по идеологии Михаил Андреевич Суслов, которого знающие русскую историю люди сравнивали с Победоносцевым и называли «серым кардиналом», и заведующий Отделом науки и учебных заведений ЦК С. П. Трапезников. Еще одну группу составляли образованные и прагматичные циники-карьеристы. В их числе был новый руководитель Гостелерадио С. Лапин, начальник Госкино Ф. Ермаш и многие другие. Именно в те годы в народе был популярен анекдот: «Вопрос: что такое КПСС? Ответ: набор глухих согласных».
В годы после XX съезда в номенклатуру пришло некоторое, сравнительно небольшое, число относительно образованных людей, которые играли роль «аппаратной интеллигенции». Это были, прежде всего, консультанты, которых набрал Юрий Владимирович Андропов – бывший посол в Венгрии, а в 1957–1967 гг. глава отдела ЦК по связям с социалистическими странами. В эту группу входили политологи и международники Ф. М. Бурлацкий, Г. А. Арбатов, Н. Шишлин, Н. Н. Иноземцев, О. Богомолов, А. Е. Бовин, Г. Х. Шахназаров. Кроме того, ряд «просвещенных» аппаратчиков оказался в Международном отделе ЦК (А. С. Черняев, К. Н. Брутенц) и ряде других отделов. В силу своих талантов и образованности некоторые из этих людей вошли в группу спичрайтеров и помощников Брежнева.
Мнение историка:
В 1968 г. русский историк Георгий Вернадский, работавший в США, писал о современном ему советском обществе: «Несмотря на то, что материальные условия повседневной жизни в Советском Союзе в последнее время улучшились, российское общество вошло в состояние глубокого психологического кризиса. В целом его можно охарактеризовать как конфликт между стремлением Коммунистической партии к жесткому контролю над умами людей и растущими надеждами интеллигенции и молодежи на обретение свободы мысли и самовыражение. Основа марксистской философии – марксизм – окостенел и превратился в догму, в обязательную для всех официальную идеологию, не удовлетворяющую даже многих коммунистов. Нет ничего удивительного, что его идейная ценность подвергается сомнению у всего народа. Сопротивление марксистской догматике – как тайное, так и явное – начало постепенно развиваться, как только эпоха сталинского террора отошла в прошлое. Это явственно проявлялось в самых разных аспектах культурной жизни России – в религии, литературе, искусстве, науке». – Г. Вернадский. Русская история. М., 2001. С. 508.
Среди большинства общества, в том числе студенчества и образованных слоев, кредит доверия к режиму в 1965–1967 гг. оставался довольно высоким, а недовольство последних хрущёвских лет пошло на спад. Происходила дальнейшая стабилизация режима, на которую работали следующие факторы:
• Большая социально-культурная мобильность общества, позволявшая выходцам из крестьянских и малообеспеченных городских семей за одно поколение «перескочить» в профессиональные группы и даже в привилегированную номенклатуру.
• Возрастание, не только в пропаганде, но и в действительности, социального равенства; зримый рост «социального государства» с его, пусть минимальными, но все же реальными благами, бесплатным общедоступным образованием, хорошо развитым спортом, медициной, обеспечением детства и старости.
• Ослабление страхов перед голодом и нуждой, государственным террором и произволом, и появление, впервые за много десятилетий, ощущения социальной стабильности.
Эти факторы до сих пор питают в российском обществе тоску по советскому строю брежневской эпохи.
Кроме того, стабилизации советского строя и ограничению оппозиционных движений способствовала международная обстановка и неразвитая политическая культура русского общества. Продолжение холодной войны способствовало вытеснению массовых страхов и недовольства вовне, переносу их на «внешнего врага», прежде всего на «американский империализм и милитаризм». Война США во Вьетнаме и беспощадные бомбежки американскими самолетами Ханоя и Хайфона облегчили работу советской пропаганде.
Советские пропагандистские органы, от ЦК до комсомола, от Политуправления армии до Союза писателей, обратились к теме войны. Брежневское руководство в мае 1965 г. восстановило празднование Дня Победы, отмененное в 1946 г. По всей стране открывались «вечные огни», «памятники неизвестному солдату», проводились «рейды школьников по местам боевой славы», награждались «города-герои». Нет сомнений, что и для Брежнева и для многих миллионов людей война действительно была самым жертвенным моментом и самым трагическим воспоминанием их жизни.
Мнение современника:
«Для нашего, воевавшего поколения она была и остается «звездным часом» обретения подлинных гражданских чувств, великим подвигом жертвенности, принесенной на алтарь отечества, временем незабываемым и очень значимым, оставшимся в нас до конца дней. Но спрашивается: не зря ли воевали? Я убежден: не зря! Если что и было настоящее в нашей семидесятилетней истории – это была война. Вот почему, несмотря на кровь, на муки, на нечеловеческие тяготы войны, мы – ее участники – вспоминаем о ней как-то светло. Видимо, потому что в то время мы брали выше себя, и оно освящалось великой целью защиты своего отечества, когда мы ощутили себя гражданами. Больше такого в нашей жизни не было…» – В. Кондратьев. Оплачено кровью // М.: Родина, № 6/7. 1991. С. 8.
Восстановление почитания Великой Отечественной войны и Победы утверждало единство между режимом и народом и напоминало, что даже при худой власти мир – лучше войны. Теперь даже в малообеспеченных слоях, ругая последними словами начальство, многие считали коммунистическую власть «своей». Продолжали сказываться полная разрушенность гражданского общества и ответственного политического самосознания, социальная апатия, весьма ограниченное представление об идейных и бытовых альтернативах советскому образу жизни. Даже критики режима отмечали многочисленные скрепы, связавшие номенклатуру и народ и придающие стабильность режиму. Они заключали, что советская власть действительно является «народной», а не навязанной сверху.
По наблюдениям скульптора Эрнста Неизвестного, во всех сферах и нишах, от промышленности до литературы и искусства, сложились сети, внутри которых перекачивались и разворовывались деньги и ресурсы. По его словам, советская власть «пронизывает все слои общества, сверху донизу. Верхи не всевластны, они зависят от среднего звена, среднее звено зависит от низов. Режим держится на иерархии искусственно созданных привилегий, которые работают в условиях нищеты и бесправия… Круговая порука действует и в заводском цеху или дворовом комитете пенсионеров, и на самых верхах… Люди этого братства вездесущи – от политика до исполнителя эстрадных куплетов. Это – «ученые», «журналисты», «врачи», «киноработники», «художники»… Они узнают друг друга по какому-то чутью, по цинизму – «мы одной крови, ты и я».
Попытки экономических реформ грозили привилегиям, статусу, самому образу жизни больших общественных групп: управленцев низшего и среднего звена и полуквалифицированных рабочих. Также реформы угрожали и быстро растущему классу инженеров, специалистов и техников, которые рассчитывали на гарантированную занятость. Наконец, вся традиция социального равенства, поддержанная идеологией и «уравниловкой» хрущёвских лет, питала широкие настроения против движения к рынку. Уже в 1968 г. плоды «косыгинских реформ» были в значительной степени съедены советским «социальным государством». Наращивание общенародных программ оказалось более привлекательным, чем обеспечение эффективного труда меньшинства. Позже именно эти факторы развились в брежневский «застой».
Советское руководство предложило большинству народа негласный общественный договор: хлеб и зрелища в обмен на покорность. По американским оценкам, общественное потребление СССР ежегодно вырастало на 4,6 % в 1964–1973 гг., по сравнению с 3,2 % ежегодно в 1960–1964 гг. За тот же период рост капиталовложений снизился с 7,1 до 6,4 % в год. И это несмотря на то, что режим проводил дорогостоящие программы вооружений. Кремль делал и пушки, и масло одновременно. Впрочем, «масло» не столько производили, сколько приобретали на стороне. Неуклонно росли закупки продовольствия за рубежом. В странах Восточной Европы и в западных странах советские торговые представители закупали все большее количество товаров народного потребления.
В СССР, в ответ на рост потребительской культуры, началось массовое производство индивидуальных автомобилей. Итальянский ФИАТ строил «под ключ» гигантский завод в Ставрополе Волжском (Тольятти), рассчитанный на сборку 600 000 легковых машин ежегодно. В 1960–1970 гг. число легковых автомобилей в СССР выросло всего с 500 000 до 1,7 млн.
Оборотной стороной общественной стабильности был неуклонный рост пьянства и алкоголизма. К исходу 1970-х потребление спиртных напитков по сравнению с 1960 г. выросло в два раза. На учете милиции стояло 2 миллиона алкоголиков. Лишь в одном 1978 г. 15 миллионов граждан были доставлены в милицию «по пьянке».
Особенно заметен был алкоголизм среди групп, ведущих полунищенское, убогое существование. Там водка стала заменой и духовных ориентиров и материальных благ. Но сильно пьющими были и люди, прошедшие войну, – фронтовики после ежедневных «наркомовских ста грамм» спирта, брошенные обществом калеки, безутешные вдовы. Пили многочисленные жертвы ГУЛАГа. Печать и общественные организации вели «борьбу с пьянством», но налогово-финансовая система нуждалась в возрастании продаж водки и алкоголя в целом. На смену коктейль-холлам, «рюмочным» и «четвертинкам-мерзавчикам» хрущёвского времени пришли застолья, банкеты и «сообразим на троих» в брежневские годы. В лабораториях, институтах, цехах праздники с выпивкой устраивались чуть ли не два-три раза в неделю. В официально санкционированное алкогольное застолье втягивалась и студенческая молодежь, и инженерно-технические средние слои, и даже интеллигентская элита. Неумеренно пила и номенклатура, потому что пил «первый». На Косыгина косились и считали, при всех его заслугах перед советским режимом, чужаком, потому что он «воздерживался» от братской чарки.
Это всеобщее пьянство, совершенно не свойственное, как социальное явление, например, русской эмиграции, свидетельствовало о глубоком духовном кризисе, поразившем общество в России. Примерно такой же кризис, и тоже с пьянством, был в России в 1910-е гг. предвестником революционного обвала. Распределение благ не по результатам труда, а по «положению», исчезновение положительного общественного жизненного идеала – всё это растлевало людей. В коммунизм уже не верили, в Бога еще не верили; трудиться из-под палки уже перестали, трудиться ради достатка, успеха – было почти невозможно, да и разучились трудиться хорошо, на уровне «мировых стандартов». Пьянство, да еще разврат, заметное ослабление семейных устоев – стали характерной особенностью конца 1960 – начала 1970-х гг. – эпохи нравственного безвременья при относительном материальном благополучии.
Крамола. Инакомыслие в СССР при Хрущёв и Брежневе 1953–1982 гг. Рассекреченные документы Верховного суда и Прокуратуры СССР / Ред. В. А. Козлов, С. В. Мироненко. М.: Материк, 2005.
Г. А. Арбатов. Затянувшееся выздоровление (1953–1985). Свидетельство современника. М., 1991.
М. Восленский. Номенклатура. М.: Советская Россия. 1991.
R. English. Russia and the Idea of the West. Gorbachev, Intellectuals, and the End of the Cold War. N. Y.; Columbia University Press, 2000.
V. Zaslavsky. The Neo-Stalinist State. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 1982.
5.2.3. Русское Зарубежье в 1950–1970-е гг. «СССР – не Россия». НТС, РСХД
Последним совместным действом русской эмиграции, в котором участвовало девять ее политических группировок и которое было как бы ответом на XX съезд КПСС, стал Гаагский конгресс «За права и свободу в России» в апреле 1957 г. В новых условиях можно было себе представить не только революционное свержение диктатуры по венгерскому образцу, но и ступенчатый ее снос, «разбор по кирпичам». С этой целью Гаагский конгресс выставил «130 народных требований», каждое из которых само по себе не было антикоммунистическим, но которые, взятые вместе, означали бы упразднение большевицкого режима в России. Требования эти простирались от права на выезд за границу и права на выдвижение более чем одного кандидата на выборах до права на религиозное воспитание детей. Конгресс предвосхитил правозащитное движение, начавшее складываться в стране 8 лет спустя.
В 1960-е гг. политический климат в русской эмиграции быстро менялся, отзываясь на изменение политики западного мира в отношении СССР и его империи. «Сосуществование» и «разрядка напряжения» в глазах западных правительств все больше означали примирение с диктатурой в СССР и прекращение всякой политической борьбы против нее. НТС пришлось прекращать радиовещание «Свободной России» и запуск шаров с антисоветской литературой. Западные правительства больше не поддерживали подобные начинания ни политически, ни, тем более, финансово. Новое время требовало новых форм деятельности для установления связей между Зарубежьем и Внутренней Россией.
Чтобы поддержать нарождающееся на родине общественное движение, осенью 1956 г. франкфуртский русский журнал «Грани» поместил «Обращение российского антикоммунистического издательства «Посев» к деятелям литературы, искусства и науки порабощенной России» с призывом присылать произведения, которые из-за цензурных ограничений не могут быть напечатаны в СССР. Самиздатские рукописи стали поступать в «Посев», как только в стране появились курьеры от НТС. Было положено начало устойчивым связям внутрироссийской оппозиции с эмиграцией. Пик книгоиздательской деятельности «Посева» пришелся на 1968–1978 гг., когда выходило по 13 книг в год и материалы самиздата непрерывно публиковались в журналах «Посев» и «Грани».
Другими производителями «тамиздата» были YMCA-Press в Париже, Фонд имени Герцена в Амстердаме и созданное американцами в Лондоне издательство OPI (Overseas Publications Interchange). Важным хранилищем попавшего на Запад самиздата стал в Мюнхене архив радио «Свобода», которое постоянно транслировало материалы из России. Важные новости оппозиционного движения передавали и другие радиоголоса. Русские эмигранты во многих странах устраивали демонстрации перед советскими представительствами и учреждениями ООН в защиту верующих и политзаключенных.
В США в 1973 г. был создан Конгресс русских американцев (КРА). Его задачи – представлять перед правительством интересы граждан русского происхождения, разъяснять разницу между русскими и коммунистами, противостоять русофобии, защищать гонимых в СССР и сохранять русское культурное наследие. Помимо КРА в США было еще десятка два русских общественных и благотворительных объединений. Принципиальными лозунгами КРА и многих других эмигрантских организаций того времени были: «СССР – не Россия». «Чем меньше СССР – тем больше России», «СССР – поработитель и палач России». Под СССР по уже устоявшейся традиции Русского Зарубежья понималась не страна, не родина, а преступный режим, овладевший Россией и пытавшийся представить себя законной российской властью и естественным государственно-политическим явлением родины – России. Эмиграция, за исключением ее левой, коммунофильской части, категорически возражала против отождествления России и СССР. Но такое отождествление было распространено не только в обывательской среде «свободного мира», где Советский Союз продолжали именовать Россией, а советскую власть – русской властью, но и было общепринятым среди многих национальных эмигрантских движений, от польского и венгерского до татарского и туркменского. В СССР эмигрантские национальные движения видели «продолжателя российского империализма и колониализма». Порой западные политики прислушивались к таким утверждениям.
Особое возмущение русской эмиграции вызывал принятый в 1959 г. американскими законодателями с подачи украинцев закон о порабощенных нациях (PL86–90). Он называл множество стран – от Албании до придуманного Розенбергом Идель-Урала – «жертвами русского коммунизма» и обещал им помощь в борьбе за независимость. Русских же в числе порабощенных народов не было. Несмотря на усилия КРА, закон не удалось отменить.
Вслед за второй, военной волной эмиграции в послевоенные годы появилась и «вторая с половиной» волна – небольшая, но заметная категория невозвращенцев и перебежчиков. Некоторое их число появилось на Западе уже в период между двумя мировыми войнами, и, как писал британский автор Брук-Шеферд Гордон, «они помогли определить ход грядущего великого столкновения между Востоком и Западом». Сразу же после войны это были главным образом военнослужащие Группы советских войск в Германии. Многие из них были заочно присуждены к расстрелу за «измену родине» (Закон 1934 г., называвший уход за границу «изменой родине», был отменен только в 1959 г.).
По мере расширения возможностей выезда, из СССР стали бежать не только военные. Так, с 1969 по 1982 г. бежали 32 артиста, 31 научный работник, 24 музыканта, 21 дипломат и 12 танцоров. Бежали и спортсмены, летчики, моряки, разведчики. Способы побега бывали самые невероятные: на надувной лодке через Черное море или на реактивном истребителе в Японию. В среднем в это время бежало по 15–25 человек в год. Отношение западных властей к ним было разным. Переход таких, как дочь Сталина Светлана Аллилуева в 1967 г., был мировой сенсацией, переход иных держался в секрете. Советская пресса о побегах молчала.
Благодаря расширению «народной дипломатии» в СССР – туризма, научных и культурных поездок, широко развернулась так называемая «зарубежная оператика»: встречи с моряками, тургруппами, делегациями, спортсменами. В этой работе участвовали многие сотни молодых членов и друзей Народно-Трудового Союза по всей Европе и Америке. Сотни советских туристов стали тайно увозить с собой в Россию тысячи книг, журналов, брошюр, газет, нелегально полученных или подброшенных союзниками. Такая работа НТС создавала поток «тамиздата», текущий в СССР.
Одновременно СССР начал интересоваться западными туристами как источником валюты. Для зарубежной базы НТС это открыло возможность более систематической связи с Россией. Начались акции, направленные на расширение борьбы за гражданские права в Советском Союзе. Помимо многочисленных форм поддержки инакомыслия с Запада, были проведены 9 открытых демонстраций солидарности на улицах Москвы и Ленинграда. Демонстранты, преимущественно западная молодежь, разбрасывали листовки с фотографиями политических заключенных в СССР и призывали поддержать их, раздавали материалы самиздата. В 1968 г. в Москве раздавали листовки британцы Джон Карсвелл, Вивиан Бротон, Джанет Хаммонд, 6 октября 1969 г. шведка Элизабет Ли и норвежец Харальд Бристоль, приковав себя наручниками к перилам в московском ГУМе, разбрасывали листовки и призывали прохожих бороться за свои гражданские права. Подобные акции, подготовленные НТС, продолжаются и в последующие годы, неизбежно кончаясь высылкой из СССР, а то и осуждением митингующих к различным срокам тюремного заключения.
Однако эти действия друзей НТС большинство русских людей в России встречало равнодушием, непониманием и осуждением. Говорили, что такие действия – «это вмешательство во внутренние дела нашей страны», что они организованы «западными разведками», «портят международные отношения». Две России – Зарубежная и Внутренняя – практически перестали понимать друг друга в тихие «застойные» годы. Сознание русского человека в СССР успокоилось, стало принимать режим как свой. Политические акции НТС в этой ситуации оказывались почти бесплодными. Требовалось иное – пробуждение уснувшего сознания, не столько политическая, сколько интеллектуальная и духовная деятельность. Эту линию во многом осуществляла другая крупнейшая организация активного Зарубежья – Российское Студенческое Христианское движение (РСХД).
Как и многие другие эмигрантские организации, РСХД проходило в середине 1930-х гг. через тяжелый кризис, по крайней мере, во Франции. Живым оно осталось только в Прибалтике, где вело разнообразную деятельность, не только среди студентов, но и среди крестьянской молодежи, а в советско-нацистскую войну Движение включилось активно в Псковскую миссию.
Во время немецкой оккупации Франции РСХД было запрещено и возродилось после войны, сначала в Германии, где продержалось до отъезда русских в США, а затем и во Франции, где в 1950–1980 гг. пережило новый период расцвета. РСХД никогда не мыслило себя в политических категориях, его, в отличие от НТС, нельзя назвать антикоммунистическим движением, хотя, разумеется, оно отвергало советскую власть как противобожескую, а тем самым смертоносную физически и духовно. Но деятельность и жизнь Движения строилась не как борьба против кого-то, а как созидание ценностей, независимых от борьбы и применимых «здесь и там». Считая себя наследником всемирной (кафолической) религиозной традиции, завещанной отцами Церкви первых веков христианства, РСХД не ограничивало себя Россией, было широко открыто и на восточное православие (сербское, греческое, румынское, арабское) и на западную культуру. Уходящее старшее поколение сумело передать наследие приходящим на смену. Среди них следует особо отметить протоиерея Александра Шмемана, разрывавшегося между проповедью Православия в Америке, писанием богословских книг и неизменным участием в съездах Движения.
Несмотря на обращенность к Западу, РСХД, укоренное в русской культуре, сыграло немалую роль в высвобождении отечества от сталинского наследства и в свидетельстве о подлинной России на Западе. В частности, когда Хрущёв возобновил открытые гонения на Церковь, обещая покончить с Богом к 1980 г., члены Движения подняли широкую кампанию протеста, создали в Париже Комитет защиты христиан в СССР, состоящий из представителей трех христианских исповеданий (православного, католического и лютеранского), под председательством самого крупного в те годы писателя, католического мыслителя Франсуа Мориака.
Довольно скоро, благодаря издательству YMCA-Press, возглавляемому членами Движения еще с 1950 г., и движенческому журналу «Вестник РСХД», попадавшему «воздушными путями» в Россию, завязалась живая переписка, а затем и тесное подпольное сотрудничество между Парижем и российскими церковными и диссидентскими кругами. Множество произведений русской православной эмиграции – работы протоиерея Сергия Булгакова, Георгия Федотова, Николая Бердяева, протоиерея Георгия Флоровского достигало России в 1960-е гг. благодаря РСХД.
В 1971 г. к издательству YMCA-Press обратился Александр Солженицын с просьбой опубликовать не принятый «Новым миром» его роман «Раковый корпус», а через два года и «Архипелаг ГУЛАГ», книгу, которая подписала окончательный приговор советской системе и ускорила ее разложение и падение.
Историческая справка
Александр Дмитриевич Шмеман (протопресвитер) родился в Таллине в 1922 г. Из Эстонии семья переехала сначала в Сербию, затем во Францию. Окончил среднюю школу и Свято-Сергиевский богословский институт в Париже, где был оставлен преподавателем. В 1945 г. принял священство. В 1951-м с женой и тремя детьми переехал в Нью-Йорк, где вскоре возглавил Свято-Владимирскую семинарию и играл центральную роль в управлении Православной Церкви в Америке, добившись для нее статуса автокефалии. Ежегодно посещал съезды РСХД во Франции. Известен был в СССР (анонимно, как отец Александр) своими регулярными проповедями и культурными передачами по Радио «Свобода». Был человеком трех культур: русской, французской и английской. Основные его книги написаны по-русски: первая, «Исторический путь православия» (1956), докторская диссертация «Введение в литургическое богословие» (1961) и последняя, «Евхаристия – Таинство Царства» (1983). Его десятилетний «Дневник» (1973–1983), изданный через двадцать лет после его смерти, пользуется исключительно большим интересом среди священства и интеллигенции современной России. Перу отца Александра Шмемана принадлежат также едва ли не лучшие статьи на русском языке об А. Солженицыне. Умер протоиерей Александр Шмеман в Нью-Йорке 13 декабря 1983 г. от тяжелой раковой болезни. Закончив за месяц до ожидаемой им смерти свою последнюю книгу, он в ноябре 1983 г. написал в авторском предуведомлении к ней: «Я писал её – с думой о России, с болью и одновременно радостью о ней. Мы здесь, на свободе, можем рассуждать и думать. Россия живет исповеданием и страданием. И это страдание, эта верность – есть дар Божий, благодатная помощь. И если хотя часть того, что я хочу сказать, дойдет до России, и если хотя в чем-то окажется полезной, я буду считать с благодарностью Богу, дело мое исполненным». – Прот. Александр Шмеман. Евхаристия – Таинство Царства. М.: Паломник, 1992. С. 5.
В 1950-е гг. в Брюсселе возник христианский центр «Жизнь с Богом», целью которого было издание и распространение в России книг и периодических изданий католических и православных авторов, глубоко переживавших состояние разделенности Церкви и думавших о путях сближения её западной и восточной частей. Основную работу в издательстве вели всего три человека – дочь знаменитого историка Церкви Михаила Поснова – Ирина Михайловна, и два священника-словенца о. Антоний Ильц и о. Кирилл Козина. Издательство было католическим, но с первых же лет существования с ним сотрудничали православные богословы русской эмиграции. За время своего существования до снятия «железного занавеса» издательство смогло переправить в Россию сотни тысяч книг и журналов, в том числе и многократно переиздававшуюся знаменитую «Брюссельскую Библию» – синодальный текст с пояснениями и разбитый на разделы, напечатанную для облегчения нелегальной транспортировки на тончайшей, но очень прочной и долговечной «рисовой» бумаге. Во многих домах русских христиан всех конфессий хранились издания «Жизни с Богом».
Голос Православия – Voix de l’Orthodoxie: к тридцатилетию со дня основания (1979–2009). СПб., 2009.
Г. Ананьев; А. Юдин. Жизнь с Богом. М.: Культурный центр Духовная библиотека. 2013.
Прот. Александр Шмеман. Дневники. 1973–1983. М.: Русский путь, 2005.
B. – Sh. Gordon. The Storm Petrels: The Flight of the first Soviet Defectors. N. Y.: Harcourt Brace, 1978.
V. Krasnov. Soviet defectors. Stanford, CA.: Hoover Institution, 1986.
5.2.4. Культурные процессы в русском обществе. Встреча двух Россий. Появление правозащитного движения. «Еврейский вопрос»
Попытки некоторых из новых вождей обелить Сталина и предать забвению его преступления вызвали активное сопротивление у людей, поверивших в XX съезд и торжество справедливости. Вдруг показалось, что кровавый деспотизм и террор могут вернуться на русскую землю. В сентябре 1965 г. КГБ арестовал двух писателей, Юлия Марковича Даниэля и Андрея Донатовича Синявского, за то, что они публиковали «антисоветские» повести и рассказы за границей под псевдонимами «Николай Аржак» и «Абрам Терц». Арест и суд над ними вызвал к жизни первый, пусть малочисленный, общественный протест – движение правозащитников и инакомыслящих.
Это движение возникло на стыке культурного андеграунда и левых интеллектуально-культурных элит. Подавляющее большинство правозащитников прошло путь от молодых коммунистов-идеалистов до противников революций и политического насилия. Они верили, что преодоление тоталитаризма невозможно без индивидуального интеллектуального роста и морального очищения. Один из инициаторов движения, Александр Есенин-Вольпин, сын поэта Сергея Есенина, предложил собраться у памятника Пушкину, в центре Москвы, с требованием гласного, открытого судебного разбирательства дела Даниэля и Синявского. 5 декабря 1965 г., в день советской Конституции, прошло первое такое собрание. Год спустя митинг повторился, уже в знак уважения к конституционному закону. В условленный час пришедшие на митинг молча сняли шапки, смотря на памятник Пушкину. Среди них был «отец» советской водородной бомбы академик Андрей Дмитриевич Сахаров – вскоре ставший одним из моральных лидеров правозащитного движения.
Другим лидером, получившим к тому времени всемирную известность, стал писатель Александр Исаевич Солженицын. Еще до снятия Хрущёва началась травля писателя комсомольскими вожаками. С 1965 г. за ним начал следить КГБ, которому удалось захватить в рукописи новое произведение Солженицына – «В круге первом».
ДОКУМЕНТ
КГБ и «консультанты» из Союза писателей доносили партийному руководству, что писатель стремится доказать, что «строительство социализма – это прежде всего необузданная эксплуатация людей, система лагерей, бесправный труд заключенных… На протяжении всей книги, – сообщали они, – автор пытается проводить нить, что вся история Советского государства – это неоправданные и ненужные жертвы (Гражданская война, коллективизация, первые пятилетки, Отечественная война)… Мысль о том, что Октябрь себя не оправдал…». – Кремлевский самосуд: Сборник документов / Сост. А. В. Коротков и др. М., 1994. С. 17.
10 марта 1967 г. Секретариат ЦК оценил деятельность Солженицына как антисоветскую. По словам Петра Ниловича Демичева, секретаря ЦК КПСС по культуре, «это свихнувшийся писатель… с ним надо вести решительную борьбу». В. В. Гришин добавил: «Он клевещет на все русское, на все наши кадры». Председатель КГБ Семичастный предложил исключить Солженицына из Союза писателей.
Перед лицом опасности Солженицын перешел в наступление. Он направил IV Съезду советских писателей открытое письмо, призывая добиваться отмены цензуры, которая десятилетиями душила русскую литературу. Письмо поддержали около ста литераторов. Одновременно Солженицын передал письмо через своих друзей-иностранцев в мировую печать. Началась неравная борьба между всесильным аппаратом и писателем.
В 1965–1967 гг. правозащитному движению сочувствовали уже десятки тысяч человек, прежде всего в Москве и Ленинграде. Илья Эренбург, Корней Чуковский, Вениамин Каверин, Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Давид Самойлов и др. подписали коллективное письмо, требуя освободить Синявского и Даниэля. КГБ арестовал тех, кто собирал материалы о суде и направлял их за границу, – Юрия Галанскова, Александра Гинзбурга, Веру Лашкову и Александра Добровольского. Правозащитников коммунистическая пропаганда умышленно называла нерусским словом «диссиденты».
Новые аресты вызвали еще больший поток писем поддержки арестованных. «Подписанты» были во многих институтах, университетах, учреждениях культуры России. Люди, преодолевая страх, собирали одежду и деньги женам арестованных. Некоторые историки – Рой Медведев, Александр Некрич – собирали и суммировали факты о преступной деятельности Сталина. Сопротивление «неосталинизму» также пользовалось поддержкой среди «старых большевиков» и «просвещенных» аппаратчиков в ЦК. Солженицын вспоминал: «Самиздат пошел как половодье, множились имена, новые имена в протестах, казалось – еще немножко, еще чуть-чуть – и начнем дышать».
Энергия движения питалась еще живой памятью сталинской эпохи. Политика новой власти: замалчивание, извращение, обеление недавних событий – оскорбляла эту память. Александр Твардовский в своей поэме «По праву памяти» (1966–1969 гг.) писал:
Забыть велят и просят лаской не помнить – память под печать,
Чтоб ненароком той оглаской непосвященных не смущать.
О матерях забыть и женах, своей не ведавших вины,
О детях, с ними разлученных, и до войны, и без войны.
А к слову – о непосвященных: Где взять их? Все посвящены.
В салонах, в том числе и высокопоставленных, читали и стихотворение Евтушенко «Памяти Есенина», запрещенное к публикации:
Есенин, милый, изменилась Русь,
И плакаться от этого – напрасно.
Но говорить, что к лучшему – боюсь,
А говорить, что к худшему – опасно.
Евтушенко признавался, что ему «не хочется, поверь, задрав штаны, бежать вослед за этим комсомолом». В стихотворении было еще много наивной веры в «хороший ленинский социализм», но и было уже решительное утверждение неправды нынешней жизни. И слушатели соглашались с поэтом.
Томясь в забвении, бывший Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв тоже стал «диссидентом». Нарушив запрет ЦК писать мемуары, он надиктовал сыну Сергею на магнитофон воспоминания. Прежде всего, говорил он сыну, «я хочу рассказать… о Сталине, о его ошибках и преступлениях. А то, я вижу, опять хотят отмыть с него кровь и возвести на пьедестал». Также, говорил он, «хочу рассказать правду о войне. Уши вянут, когда слушаешь по радио или видишь по телевизору жвачку, которой пичкают народ». В 1971 г. книга под названием «Хрущёв вспоминает» вышла в Бостоне. И хотя перед смертью Хрущёва вынудили подписать заявление, что издаваемая за границей книга – «это фальшивка», всё же сам факт написания и заграничной публикации бывшим Первым секретарем своих мемуаров – совершенно новое явление в советском обществе, свидетельствующее о его ускоряющемся разложении.
Георгий Константинович Жуков тоже написал воспоминания, которые оказались слишком «правдивыми» для новой власти. Мемуары маршала были изданы только после того, как из них была выкинута критика Сталина и сделаны многочисленные купюры в описании войны. (Рабочая запись заседаний Политбюро ЦК КПСС. 1968. Л. 92).
Но всё меньшая часть русского общества соглашается оставаться в прокрустовом ложе официальной идеологии, определяемой «мудрецами» в ЦК КПСС. Даже их собственные жены и дети часто становятся активными потребителями не санкционированной сверху культуры.
Поездки за рубеж и встречи в России с иностранными деятелями науки и культуры, обмен гастролями, как бы он ни был дозирован и как бы он ни распространялся только на избранные коллективы (Большой театр, МХАТ и др.), приезд крупнейших иностранных музыкантов, выставки, издания альбомов зарубежных художников XX в., демонстрация современных французских и итальянских фильмов, учреждение журнала «Иностранная литература» и публикация романов зарубежных писателей XX в. в толстых литературных журналах, издание однотомников и двухтомников незаурядных иностранных писателей – кумирами советской интеллигенции становятся Ремарк и Хемингуэй, – возможность включать в репертуар театров современных зарубежных драматургов – итальянца Эдуарде де Филиппо, француза Жана Поля Сартра, американца А. Миллера и др. – все это расширяло кругозор молодого и не очень молодого русского читателя и зрителя. Конечно, Запад уже перестал быть для русских людей «страной святых чудес», как для западников XIX в., но в XX в., после десятилетий разрыва с ним, Запад становился «страной чудес» в конце 1950-х и, особенно, в 1960-е гг.
Однако для становления российского самосознания куда более важную роль сыграла встреча и постепенное усвоение опытов «другой России», России эмиграции, России изгнания. Так, со второй половины 50-х гг. стал постепенно возвращаться в русскую культуру Иван Бунин. Издание однотомника его прозы, затем пятитомного собрания его сочинений, в качестве приложения к журналу «Огонек» и, наконец, девятитомное собрание сочинений (1966–1967 гг.), включившее в себя и такие произведения, как «Жизнь Арсеньева», сборник «Темные аллеи» и даже часть его публицистики, привлекло к нему внимание читателей России. С Александром Куприным, поскольку он еще при жизни вернулся в Советский Союз, было еще проще, и его творчество, разумеется, еще не в полном объеме, становится доступным российскому читателю, включая и лучшее из всего, что он написал, – полуавтобиографический роман «Юнкера». Издаются дореволюционные произведения Ивана Шмелева, проходят выставки и выпускаются буклеты таких художников, как Коровин, Бенуа, Рерих. Очереди на эти выставки выстраиваются огромные. Чтобы попасть «на Рериха» в Музее искусств народов Востока в Москве, люди стояли чуть ли не с вечера предшествующего дня. Это была колоссальная тяга к культурному и духовному обогащению опустошенного в сталинские десятилетия русского общества.
С каждым годом действует все энергичнее и активнее тамиздат и самиздат. Трудно перечислить каналы, по которым запретная литература притекала в Россию из-за рубежа и преодолевала препоны советских спецхранов. Кто-то, рискуя карьерой, привозил с собой неизданные на родине произведения Бунина, включая даже «Окаянные дни», кто-то, движимый научным интересом, получал разрешение на работу в спецхранах и не ленился и не боялся переписать от руки многостраничные произведения, затем не удержался дать почитать другу-единомышленнику, тот перепечатал и всё – запретная книга становится свободной.
В 1960-е гг., в период появления читательского спроса на свободную богословскую и философскую мысль, привозятся из-за рубежа, переписываются, перепечатываются, копируются на гектографе, позднее – на ксероксе, под носом у начальства произведения классиков русской мысли первой половины XX в., сначала Николая Бердяева и Фёдора Степуна, как наиболее публицистичных и доступных по манере изложения, затем и более глубоких и сложных о. Сергия Булгакова, Николая Лосского, Семена Франка.
Достаточно посмотреть на каталог издательства «YMCA-press», чтобы убедиться в том, что подъем книгопечатания русских религиозных мыслителей, издания «Антологии русской мысли» и переиздания работ 20-х гг. приходятся на вторую половину 1960-х гг., то есть как раз на то время, когда в России сложилось движение навстречу проблемам и решениям, которые ставили и о которых размышляли выдающиеся российские мыслители, творившие в Зарубежье.
Задолго до того, как стали прокладываться газопроводы из России в Европу, образовались невидимые тоннели, по которым в Россию шли высочайшие достижения русского духа, накопленного за полвека изгнания. Любовь к дореволюционной России и её культуре, подчас болезненная и надрывная, и надежда на выздоровление больной страны становились смыслом жизни пока еще незначительной части поколения 1960-х гг.
«Аналитики» КГБ, отчитываясь перед руководством, пытались объяснить появление интеллектуальной и политической оппозиции главным образом активностью «лиц еврейской национальности». С исторической дистанции видно, что «еврейский вопрос» действительно сыграл особую роль и в десталинизации и в правозащитном движении. Молотов, сам женатый на еврейке Полине Жемчужиной-Карповской, говорил Чуеву: «У них [евреев. – Отв. ред.] активность выше средней, безусловно. Поэтому есть очень горячие в одну сторону и очень горячие в другую. В условиях хрущёвского периода эти, вторые, подняли голову, они к Сталину относятся с лютой ненавистью».
Как в эпоху революции и становления коммунистической деспотии среди людей, вставших во главе большевизма, было немало евреев, так и теперь, в 1960-е среди евреев, ассимилированных в русскую культуру, было велико число людей, горячо выступивших против коммунистического тоталитаризма, поддержавших после XX съезда идеалы «социализма с человеческим лицом». Некоторые из этих людей, как бы исправляя заблуждения дедов и отцов, в середине 1960-х стали «диссидентами».
Эти люди мучительно расставались со своими иллюзиями о «демократическом социализме» и «интернационализме». Теперь они с прежней страстностью отстаивали новые идеи – свободы, законности, гласности и либеральной демократии. Некоторые из них, вслед за молодым священником, сильным богословом и проповедником Александром Менем, обратились к Православию, другие стали увлекаться Талмудом, мистическими учениями каббалы или одной из восточных религиозных систем. Но большинство оставалось в секулярном политическом инакомыслии правозащитного движения.
Среди еврейской части правозащитников и им сочувствующих росту антисоветских настроений способствовала также память о холокосте, о котором в СССР не упоминалось, дискриминация евреев при приеме в учебные заведения и на работу, сохранившаяся со времен «борьбы с космополитизмом», а также рост интереса и симпатий к Израилю. Укрепление еврейского самосознания вызвала победа Израиля над коалицией арабских стран (Египет, Сирия, Иордания) в июне 1967 г. Некоторые правозащитники-евреи, например, весьма эрудированный мыслитель Григорий Соломонович Померанц, – сравнивали это событие с победой греков над персами под Марафоном. Русские не часто разделяли этот энтузиазм и настороженно относились к движению, добрую половину которого составляли евреи. Но среди самих правозащитников, как когда-то и среди большевиков, на национальную принадлежность обращали мало внимания. Более того, возмущенные казенным антисемитизмом современного им коммунистического режима, правозащитники русской национальности поддерживали своих друзей евреев в их праве, оставаясь евреями, быть полноправными гражданами СССР, а если кто-то из них желает этого, то и возвращаться на историческую родину – в Землю обетованную – Израиль. Именно желая поддержать своих еврейских друзей, русский литературовед Андрей Синявский взял псевдоним – Абрам Терц.
В КГБ и партаппарате пытались против правозащитников разыграть карту русского национализма, исподволь проводя мысль, что «евреи как всегда против русского государства». При этом новые большевицкие идеологи делали вид, что забывают, что историческое русское государство разрушили как раз их, коммунистов, политические отцы и деды, люди многих национальностей, те самые Ленин, Дзержинский, Свердлов, Урицкий, Воровский, Киров и иные, имена которых носят множество городов, заводов, улиц, кораблей и воинских частей по всему СССР.
Обостряемый провокациями КГБ, «еврейский вопрос» не подорвал единство правозащитного движения. Та ожесточенная полемика, а впоследствии и разрыв между сторонниками возрождения России на национально-религиозных основаниях и поборниками «космополитической» либеральной демократизации страны, которая действительно в 1970-е гг. расколола правозащитников, прошла вовсе не по линии этнического разделения: и евреи и русские, хотя и в разных соотношениях, входили в оба эти интеллектуальные лагеря. Но за пределами правозащитного движения семена антисемитизма дали свои ядовитые всходы в русском народе. В те годы распевали шуточную песенку известного барда Владимира Высоцкого: «Зачем мне считаться шпаной и бандитом? / Не лучше ль податься мне в антисемиты: / на их стороне хоть и нету законов, / поддержка и энтузиазм миллионов». В этой шутке было немало горькой правды.
Диссиденты о диссидентстве // Знамя-Плюс, 1997–1998.
А. И. Солженицын. Двести лет вместе. Ч. 2. М.: Вагриус, 2006.
А. И. Солженицын, Из-под глыб. Париж: YMCA-Press, 1974. Переиздана в кн.: Русская интеллигенция. История и судьба // Ред. С. Лихачев. М.: Наука, 1999.
С. Н. Хрущёв. Пенсионер союзного значения. М.: Новости, 1991.
Ю. Слезкин. Эра Меркурия: евреи в современном мире / Пер. с англ. С. Ильина. М.: Новое литературное обозрение, 2005.
5.2.5. «Пражская весна» и отношение к ней в русском обществе. Раскол и конформизм элит
Общественное движение в Чехословакии в январе-августе 1968 г., известное как «Пражская весна», оказалось поворотным для европейского коммунизма и для России.
Чехословакия, как и другие «страны народной демократии», в ускоренном темпе прошла тот же путь, какой с 1920-х гг. проходила Россия. Пользуясь присутствием Советской армии в стране после 1945 г., чешские коммунисты потребовали себе основные посты в правительстве республики. Президент Чехословакии Эдуард Бенеш, вернувшийся из эмиграции, в феврале 1948 г. вынужден был уступить грубому давлению Сталина и коммунистов. Он дал согласие на формирование коммунистического правительства, а в июне подал в отставку. Президентом Чехословакии стал коммунист Клемент Готвальд. Он провел конфискации земельной и иной собственности, запретил антикоммунистические партии и органы печати и начал широкую полосу жестоких репрессий. В тюрьмы и лагеря было брошено более четверти миллиона человек (из 12 млн населения), многие представители былого ведущего класса вынуждены были покинуть пределы страны. Немало чехов и словаков было убито в застенках, порой даже без судебного решения. В 1952 г. состоялся большой процесс над 14 бывшими руководителями чехословацкой компартии, среди которых был и Генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Чехословакии Рудольф Сланский. Их обвинили в сотрудничестве с западными разведками и повесили. В тюрьму попали и такие видные деятели коммунистического переворота 1948 г., как министр обороны Людвиг Свобода и министр внутренних дел Йозеф Павел. Много словацких коммунистов было обвинено в национализме. Министр иностранных дел Владо Клементис был казнен, а глава компартии Словакии Густав Гусак заключен в тюрьму. Простудившись на похоронах своего кумира Сталина, вскоре умер Готвальд. Новое руководство КПЧ во главе с Антонином Запотоцким с 1956 г. прекращает массовые убийства и репрессии. Когда в 1957 г. умер Запотоцкий, президентом Чехословакии стал Антонин Новотный. Если Готвальд разрушил чешское общество репрессиями, то Новотный разрушил народное хозяйство богатой и развитой когда-то страны бессмысленными реформами и подражанием Хрущёву в экономике.
5 января 1968 г. Пленум ЦК КПЧ сместил Антонина Новотного, Первым секретарем чехословацкой компартии стал лидер словацких коммунистов 46-летний Александр Дубчек. Президентом Чехословакии стал старый коммунист, испытавший на себе застенки Готвальда, – генерал Свобода.
Накануне пленума в Чехословакию приехал Брежнев и дал добро на перемены. В Политбюро ЦК КПСС верили Дубчеку, который провел юность в России, учился в советской школе, а в 1955–1958 гг. окончил Высшую партийную школу в Москве. Дубчек помогал свержению прогерманского режима Тиссо в Словакии в 1944 г. У него были дружеские отношения с Брежневым. Советский лидер часто беседовал с ним по телефону и называл «Сашей».
Вместе с тем Дубчек, под влиянием хрущёвской «оттепели» и общения со словацкими интеллектуалами, стал сторонником реформ и «социализма с человеческим лицом». В Чехословакии была фактически отменена цензура печати. К руководству радио и телевидения пришли коммунисты-реформаторы. Началась замена руководства силовых структур, запятнанного преступлениями эпохи Готвальда. Общество начало гласно обсуждать преступления сталинизма и пути будущего развития страны. Дубчек стал знаменем освобождения для студентов и интеллектуалов, а затем и общенационального движения. Вскоре это движение получило журналистское название – «Пражская весна».
Размах гласности и спонтанного общественного движения в Чехословакии испугали руководителей Кремля. Критика сталинизма влекла за собой с неизбежностью пересмотр отношений между СССР и странами Восточной Европы, при Сталине установленных, распад Варшавского договора. В чехословацкой печати эти темы уже начали обсуждаться. Мирный характер освобождения Чехословакии от коммунизма виделся московским коммунистам прелюдией к новым народным восстаниям по примеру ГДР в 1953 г. и Венгрии в 1956 г.
Под влиянием «Пражской весны» началось студенческое брожение в Польше. С другой стороны, в Румынии сталинистский режим Чаушеску продолжал разыгрывать «национальную карту» и, оставаясь формально в Варшавском договоре, поступал наперекор воле Москвы всюду, где только мог. В ЦК КПСС серьезно опасались, что «Пражская весна» может «перекинуться» на Прибалтику, Украину, Белоруссию и даже в Москву, где многие с огромным вниманием следили по «вражьим голосам» за происходящим в Чехословакии.
Уже в марте-апреле ряд деятелей в советском руководстве (Косыгин, Подгорный, Шелепин, первый секретарь КП Украины П. Е. Шелест, министр обороны Гречко и военные, верхушка военно-промышленного комплекса, глава КГБ Ю. В. Андропов, министр иностранных дел А. А. Громыко, посол в Праге С. В. Червоненко) считали, что надо готовиться к военному вторжению в Чехословакию. Главы ГДР, Польши, Венгрии (Ульбрихт, Гомулка, Кадар) требовали принять меры для усмирения Чехословакии, так как «троны» под ними начинали ощутимо трещать. Несмотря на многократные предостережения из Москвы, реформы в Чехословакии продолжались. Начались массовые отставки секретарей райкомов и обкомов, митинги в армии. Экономисты обсуждали переход к «социалистическому рынку». 27 июня 1968 г. в пражской газете «Литерарни новины» и других чехословацких газетах за подписями около 60 интеллектуалов была опубликована декларация «Две тысячи слов».
Документ
Декларация «Две тысячи слов» принадлежит перу чешского писателя Людвига Вацулика. Она, в том числе, объявляла:
«Порядки коммунистической партии явились причиной и моделью таких же порядков в государстве. Ее союз с государством привел к тому, что исчезло преимущество глядеть на исполнительную власть со стороны. Деятельность государства и хозяйственных организаций не критиковалась. Парламент разучился обсуждать, правительство – управлять, а руководители – руководить. Выборы потеряли смысл, законы – вес. Мы не могли больше доверять своим представителям ни в одном комитете, да если б захотели, то не могли бы от них ничего требовать, потому что они все равно ничего не могли добиться. Еще хуже было то, что мы уже не могли верить друг другу. Личная и коллективная честь исчезли. Честностью добиться чего-либо было невозможно, а о вознаграждении по способностям нечего говорить. Поэтому большинство потеряло интерес к общественным вопросам и заботилось только о себе, да о деньгах, причем даже и на деньги нельзя было полагаться. Испортились отношения между людьми, исчезла радость труда, короче, пришли времена, которые грозили духовному здоровью и характеру народа».
Предупреждая обвинения со стороны СССР о том, что «контрреволюционеры» пытаются вывести Чехословакию из советского блока, документ гласил:
«Большое беспокойство в последнее время вызывает возможное вмешательство иностранных сил. Оказавшись лицом к лицу с превосходящими силами, мы должны будем только стоять на своем, не поддаваться на провокации. Свое правительство мы можем заверить в том, что будем следовать за ним даже с оружием в руках, лишь бы оно продолжало делать то, на что получило наши полномочия, а своих союзников мы можем заверить, что союзнические, дружеские и торговые отношения выполним».
За неделю воззвание «Две тысячи слов» было подписано более чем десятью тысячами граждан Чехословакии. Многие советские интеллектуалы узнали об этом документе из иностранных «радиоголосов». А. Т. Твардовский записывал в своем дневнике 19 августа 1968 г.: «Слушал вчера и «2000 слов». По совести говоря, я подписал бы это, относительно нашего положения. А написал бы? И написал бы, только написал бы лучше… Сколько людей слушает у нас все это – одни с величайшим сочувствием и симпатией, другие – с напряженной опаской и ненавистью: вон чего захотели!» – [Рабочие тетради 60-х гг. // Знамя. 2003. № 9. С. 149].
Брежнев и большинство Политбюро колебались. Экономист и писатель Николай Петрович Шмелев, работавший тогда в ЦК, вспоминал, что «советское руководство находилось в полнейшей растерянности: что делать? Давить или не давить?» Эксперты двух отделов ЦК, занимавшихся связями с «братскими» партиями и странами советского блока, писали записки руководству, указывая на то, что «крайние меры» (т. е. вторжение) не нужны, по крайней мере – преждевременны.
Вожди СССР опасались утраты управляемости в «их» стране и даже внутри партии, где обозначился раскол между сталинистами и антисталинистами. События в Чехословакии они воспринимали через призму сталинской идеологии: как победу «антисоветских, праворевизионистских сил» над «здоровыми элементами». Вместе с тем они не стремились к возрождению сталинского произвола. Пугали и возможные международные последствия ввода войск в Чехословакию. Брежнев к тому же сознавал свою роль в выборе Дубчека лидером Чехословакии и хотел дать ему шанс «урегулировать ситуацию» самому. Косыгин, съездив в Чехословакию, тоже усомнился в целесообразности военной интервенции. «Просвещенные» аппаратчики-международники (А. Е. Бовин, В. В. Загладин и др.), некоторые советские журналисты, работавшие в Чехословакии, писали записки руководству, предупреждая, что интервенция приведет к расколу «в мировом коммунистическом движении», возможному выходу Румынии из Варшавского договора, изменению сил в мире не в пользу СССР.
Кремлевские руководители сделали последнюю попытку уломать Дубчека, заставить его свернуть реформы. 29 июля – 3 августа в Чиерне-над-Тисой на советско-чехословацкой границе, прямо в советском правительственном поезде, прошли драматичные переговоры. Казалось бы, был достигнут компромисс. Но уже 13 августа в телефонном разговоре с Дубчеком Брежнев обвинил своего «друга» в «обмане» – в продолжении демократизации общества. Подгорный и Шелест вели тайные переговоры со словацкими сталинистами о подготовке правого переворота. Советские военные и КГБ готовились к вторжению. Донесения Андропова и посла Червоненко помогли убедить Брежнева в том, что без интервенции СССР «потеряет» Чехословакию, а Брежнев может потерять свой пост. 21 августа 170-тысячный контингент советских войск и войск пяти других стран, членов Варшавского договора, оккупировал Чехословакию.
Западные страны и США отреагировали на интервенцию слабыми и кратковременными протестами. В то же время коммунисты Западной Европы отмежевались от советской агрессии, пытаясь сохранить иллюзию того, что коммунизм и демократия – вещи совместимые. В глазах народов Восточной Европы СССР вновь предстал агрессором. По всему миру прошла новая гигантская волна антисоветских настроений – часто принимавшая откровенно антирусский характер.
Главной трагедией, которую принесла советская оккупация Чехословакии, была окончательная ломка характеров. Примерно 10 дней после 21 августа 1968 г. чехи были едины в своем гневе. Надписи на всех стенах: «Ленин, проснись, Брежнев сошел с ума» писали даже полицейские. Ранее бдительные пограничники открыли границы, и толпы беженцев хлынули подальше на запад. Все военные радиостанции и все засекреченные технические средства страны были использованы для продолжения радиовещания и даже телевизионных передач, в которых выступали еще остававшиеся на свободе представители чешского правительства. На всех улицах и перекрестках были сняты или переставлены таблички и указатели. Все каналы связи со странами, которые участвовали в оккупации, были отключены, но беспрепятственно работала связь и трансляции событий в остальные страны. Высокое начальство пропало и выжидало, чем дело кончится. А вся система телекоммуникаций и вещания работала без начальства намного оперативнее. Солидарны с чехами оказались даже некоторые связисты Советской армии и работники связи, наспех привезенные из СССР, чтобы взять под контроль всю систему связи в стране. По данным КГБ, на 8 сентября 1968 г. был убит 61 советский военнослужащий, из них 11 офицеров; ранено 232 человека, выведены из строя 1 танк, 1 вертолет, 1 самолет и 43 машины и бронетранспортера.
Но постепенно пришло понимание, что возврата к «Пражской весне» нет и не будет. Более предприимчивые, не обременённые семейными связями воспользовались все еще не совсем опущенным «железным занавесом» и эмигрировали. Для оставшихся начались «проверки» на лояльность к советской модели социализма. Первым обязательным вопросом проверочных комиссий был: «Каково ваше отношение к вводу войск». Чешское общество разделилось. Те, кто хотели дальше работать по специальности и не сделать из своих детей бесперспективных граждан второго сорта, которым будет закрыт доступ в вузы (таких было большинство), вынуждены были активно и демонстративно покаяться в своих ошибочных симпатиях к «Пражской весне». Доказательством лояльности стало, например, вступление в Союз чехословацко-советской дружбы. Даже кумир публики певец Карел Готт, ученик русского эмигранта профессора консерватории Константина Каренина, постриг длинные волосы и поехал на гастроли в СССР. Но в порядочном обществе таких действий стеснялись и считали демонстрацию лояльности СССР дефектом характера. В январе 1969 г. чешский студент Ян Палах сжег себя в центре Праги в знак протеста против советской агрессии.
Люди попроще и более практически ориентированные начали покупать у советских солдат дешевый бензин и бытовую электронику. Любовь к русским сменилась на презрительное отношение к оккупантам, а на место симпатии пришла прагматическая расчетливость. Чехословакия из самой дружественной в отношении русских людей страны превратилась в одну из самых русофобских.
Большая часть русского общества в СССР отнеслась к этим событиям равнодушно и с апатией. Образованные классы, веровавшие в демократизацию социализма и надеявшиеся на трансформацию режима, оказались неспособны на открытый протест. Исключением оказались семь правозащитников (Константин Бабицкий, Лариса Богораз, Наталия Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Владимир Файнберг). 25 августа 1968 г. они вышли на Красную площадь к Лобному месту и развернули лозунги: «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия» (на чешском языке), «Позор оккупантам», «Руки прочь от ЧССР», «За вашу и нашу свободу». Они были арестованы КГБ прежде, чем публика успела прочесть содержание плакатов. Поэт Евгений Евтушенко направил телеграмму в Кремль с выражением несогласия. Большинство «подписантов», однако, не протестовало. Научная и литературно-художественная интеллигенция боялась связываться с властями.
Студенчество также оставалось в массе пассивным, хотя часть студентов была возмущена и потрясена. По закрытым каналам партийной пропаганды и КГБ распространялась информация о «сионистском заговоре» в Чехословакии и о том, что вторжение якобы спасло эту страну от натовской оккупации. Но в убеждении думающей молодежи эти «концепции» не помогали. Многие молодые люди тогда, в 1968 г. впервые почувствовали отвращение к режиму, сотворившему такое беззаконие, и, подобно В. Набокову в 1939 г., говорили власти: «Отвяжись, я тебя умоляю». Сотрудничество с коммунистической властью, служение ей, карьера стали для таких «детей 21 августа» делом нравственно невозможным, эстетически отвратительным. Таких юношей и девушек было немного, но они были и в Москве, и в Петербурге, и в Новосибирске. Они узнавали друг друга по одной-двум фразам и старались быть вместе.
Многие «левые» не только разуверились в марксизме и коммунизме, но и объявили Россию «страной рабов». Часть из них ушла во внутреннюю эмиграцию – отошла от политико-общественного движения, сосредоточилась на работе и частной жизни. Один из участников студенческого движения 1956 г. Игорь Дедков записал в своем дневнике: «Чешский студент сжег себя. Вчера он умер. Наши радио и газеты молчат. Говорят о чем угодно, только не о Чехословакии. Все, что мы пишем, бессмысленно: бездарное, трусливое актерство. И лакейство. И проституция». В университетах некоторые студенты тайно зажигали свечи и молча пили за упокой Палаха.
Для «просвещенных» коммунистов-реформистов интервенция стала сокрушительным ударом. Уже поколебленное здание веры в гуманный, демократический вариант «социализма» рухнуло. Один из авторов этой книги помнит, каким гробовым молчанием (отнюдь не радостным обсуждением новости и не спором) встретило за завтраком известие о вводе войск в Чехословакию утром 22 августа «избранное» общество правительственного санатория «Нижняя Ореанда» в Крыму. Полторы сотни ответственных работников самого высокого советского уровня ковыряли в своих тарелках, не поднимая глаз друг на друга, даже на своих домашних.
Оккупация Чехословакии Советской армией и армиями стран Варшавского договора тяжело ударила и по оставшимся в стране русским эмигрантам и их семьям. Когда в конце 1950-х гг. хрущёвская «оттепель» начала ощущаться в Восточной Европе, одним из ее следствий стало то, что на уцелевших в социалистических странах представителей старой русской эмиграции перестали смотреть как на классовых врагов. Они больше не воспринимались гражданами «третьей категории» и перешли на категорию выше. Постепенно отпадала необходимость скрывать или оправдывать свое русское происхождение, свои «белые» корни. Профессор Карлова университета, филолог и литературовед Владимир Крестовский на свой страх и риск включил в программу лекции о выдающихся авторах русской эмиграции. Иван Петрович Савицкий, сын репрессированного евразийца Петра Николаевича, смог с 1965 г. работать в Славянской библиотеке в Праге. Сын казачьего офицера и врача, один из авторов этой книги, с 1966 г. мог работать по своей специальности: управление телекоммуникацией.
В 1968 г. русская молодежь (второе поколение эмигрантов, родившееся в Чехословакии), не очень веря в возможность пересадки человеческого лица на неприглядную коммунистическую физиономию, с нетерпением ожидала, что чехи, получившие свободу и доступ к средствам информации, вскоре покончат с коммунистическим режимом. Пожилая и более опытная часть эмиграции эту эйфорию не разделяла. Они понимали, что «большой брат» скоро вмешается. Но когда весной 1968 г. приоткрылся «железный занавес» и стало можно общаться с эмигрантами, которые успели до мая 1945 г. переехать дальше на запад, все воспрянули духом и окрылились надеждой. Известный врач Николай Келин был приглашен в Ватикан, где его поблагодарили за лечение католических священников, интернированных в пятидесятых годах в тюрьме, которую по советскому образцу чешские коммунисты создали в Желивском монастыре. Келин навестил старого друга, поэта Николая Туроверова, встретился с казаками в Париже. Такие поездки в те свободные пять месяцев совершили многие чехословацкие русские.
Оккупация Праги советскими войсками вызвала разлад между русскими эмигрантами и чехами. Русским часто приходилось слышать горькие слова: «Каким чудесным мог быть наш социализм и коммунизм, если бы вы, дураки русские, его не испортили». Молодое поколение использовало свой русский язык для «просветительских» бесед с солдатами и офицерами Советской армии, но людей, говорящих без акцента и свободно на чешском и русском, многие чехи стали считать агентами КГБ. «Белые» эмигранты оказались между двух жерновов. Им не доверяли и чехи и новые советские власти. Для новых коммунистических правителей страны они вновь стали «недобитыми белобандитами», для чешского общества – соплеменниками ненавистных оккупантов. Профессору Крестовскому запретили преподавать. Ивана Савицкого выгнали из Славянской библиотеки. Многим другим тоже не разрешили дальше работать по специальности. В школах и детских садах русских детей травили и избивали сверстники, так как, по мнению чешских детей, «из-за вас, русских, к нам приехали советские танки». Русские дети стали стыдиться своего русского происхождения, русской речи. Слово «русак» стало в стране ругательством.
Многие молодые русские эмигранты решили, что оставаться в Чехословакии больше нет смысла: работать по специальности нельзя, тягостно перед чехами извиняться за СССР и опять быть гражданами третьего сорта. В Германии русских тогда принимали с симпатиями. Но старики резко осуждали это решение эмигрантской русской молодежи. Николай Келин объяснял сыновьям: «Нашу русскую родину мы не смогли спасти, и она стала для нас мачехой. Здесь мы обрели вторую родину. Она приютила нас, когда нам было трудно. Теперь трудно ей. Ведь родина как мать. Ее нельзя оставлять в беде». Он старел на глазах. Написал свое последнее стихотворение «Живой факел» на смерть Яна Палаха и вскоре скончался от пятого инфаркта. Через несколько лет чешский бард, Карел Крыл, перевел это стихотворение на чешский и пел под гитару, в годовщины трагической смерти Палаха: «Ты молод был, красив и ярок, / вся жизнь лежала пред тобой – / её ты отдал как подарок, / как клич к Отчизне боевой».
Разгром «Пражской весны» и явное бессилие Запада предотвратить оккупацию Чехословакии придали Брежневу небывалую уверенность. Генеральный секретарь поучал своих помощников: «Наша акция – героический, мужественный поступок. Армия хорошо себя показала. Страху нагнали, но без кровопролития». О протесте за рубежом Брежнев сказал: «Пройдет месяц-другой, и все опять будут нас слушать». Демонстрация грубой силы в Чехословакии развязала руки сталинистам и «правым» в советском обществе. Идеологическая реакция, направляемая Сусловым, Тяжельниковым и тысячами партийных пропагандистов и чиновников, постепенно удушала очаги либерального общественного движения. Даже самые робкие реформаторские предложения «улучшения советской системы» отныне попадали в категорию опасных мечтаний. СССР после августа 1968 г. стал во многом напоминать Россию после 1848 г., когда деспотизм режима Николая I достиг своего апогея.
В январе 1970 г., в результате многомесячной кампании тихого удушения «Нового мира», служившего публичным авангардом либерального движения, Александр Твардовский ушел из журнала и вскоре умер. Эпоха общественного подъема и демократических надежд закончилась.
Для тех в русском обществе, кто уже был на пути освобождения от коммунистической идеологии, крах социал-демократических иллюзий был благом, важным этапом на пути преодоления многолетней болезни.
1968 год. «Пражская весна» (Историческая ретроспектива): Сб. ст. / Под ред. Т. В. Волокитиной, Г. П. Мурашко, А. С. Стыкалина. М.: РОССПЭН, 2010.
Чехословацкий кризис 1967–1969 гг. в документах ЦК КПСС. М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2010.
А. Бовин. XX век как жизнь. Воспоминания. М.: Захаров, 2003.
А. С. Черняев. Моя жизнь и мое время. Мемуары. М.: 1996.
И. Дедков. Как трудно даются иные дни! Из дневниковых записей 1953–1974 гг. // Новый мир, 1996. № 5.
В. Мусатов. Предвестники бури. Политические кризисы в Восточной Европе (1956–1981). М.: Научная книга, 1996.
Н. Шмелев. Curriculum vitae // Знамя-плюс, 1997–1998.
Р. А. Медведев. Неизвестный Андропов: политическая биография Юрия Андропова. М.: Права человека, 1999.
5.2.6. Внутреннее освобождение русского общества в СССР в 1970-е гг. Религиозные искания. Линия Сахарова и линия Солженицына на противодействие коммунистическому режиму
При Брежневе (разумеется, не благодаря, а вопреки ему и его соратникам) Россия понемногу начинает подниматься с колен. То, на что во второй половине 1950-х гг. ещё не было бы ни спросу, ни отклика, в 1970-е начинает пользоваться массовым интересом. Достаточно вспомнить однотомники пьес Михаила Булгакова, лежавшие нераскупленными на прилавках в метро в начале 60-х гг. и его неслыханную популярность после публикации «Театрального романа» и в особенности «Мастера и Маргариты» (1966–1967).
1965 год – это не только арест Синявского и Даниэля, арест рукописей Солженицына, но и выход сборника стихотворений Пастернака со стихами из «Доктора Живаго» и с предисловием того же Синявского. Выход наиболее полного прижизненного сборника стихотворений Анны Ахматовой, издание «Процесса» и новелл Ф. Кафки и книги М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса», принесшей 70-летнему мыслителю мировую славу.
Во второй половине 1960-х гг. обновляется язык театра, неслыханным успехом пользуется поэзия, формируется ядро русской прозы: творения С. Залыгина, Ф. Абрамова, К. Воробьёва, Е. Носова, Б. Можаева, В. Астафьева, Ю. Трифонова, В. Шукшина, Г. Владимова, Ю. Казакова, В. Максимова, В. Белова, В. Распутина, А. Битова – украсили бы любую из иноязычных литератур. Серо-голубые невзрачные обложки «Нового мира» притягивали к себе читателей, не расстававшихся с ними в вагонах метро, троллейбусах и автобусах.
Достижения искусства и литературы привлекают умы представителей точных наук. Проблемы стиховедения изучают математики школы А. Колмогорова, а на премьерах Театра на Таганке можно было увидеть академиков, занимающихся проблемами космоса. Оживляется гуманитарная наука, прошедшие школу сталинских репрессий и чудом выжившие Лосев, литературоведы Бахтин и Лихачев, их последователи и ученики Юрий Лотман и Владимир Топоров, Сергей Аверинцев, Александр Панченко и Борис Успенский, Сергей Иванович Радциг и Андрей Чеславович Козаржевский, Генрих Федорович Хрустов и Рудольф Додельцев в дискуссиях и самим содержанием своих лекций противостоят марксистско-ленинской «теории», навевавшей тоску и уныние на студентов конца 1960–1970-х гг. Когда они читают лекции – аудитории всегда переполнены.
В 1960–1980-е гг. бурно развивается авторская песня. Концерты Александра Галича, Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, Юрия Визбора и других поэтов собирают тысячные аудитории. Александр Аркадьевич Галич за политическую остроту песен был лишен советского гражданства и выслан во Францию, где погиб от удара электрическим током в 1978 г.
Особенной популярностью пользовались песни Владимира Семеновича Высоцкого. Начав с увлечения дворовым романсом, к середине 70-х гг. Высоцкий вырос в своем творчестве до поэта общенационального масштаба. Его поэзия, да и сам образ жизни: женитьба на французской актрисе Марине Влади (Поляковой) – дочери офицера Русской Императорской армии, эмигрировавшего после революции во Францию, бросали вызов коммунистическому режиму. Высоцкий находился в полузапрещенном состоянии: с одной стороны, выходили немногочисленные пластинки с его песнями на фирме «Мелодия», он выступал по всей стране с концертами, записи которых моментально расходились в магнитофонных лентах, а с другой – при жизни не было издано ни одного сборника его стихов. Первый сборник «Нерв» был выпущен при содействии Роберта Рождественского в 1981 г., уже после смерти поэта. Фильмы с участием Владимира Высоцкого, спектакли в Театре на Таганке, его песни и стихи были для миллионов русских людей отдушиной, а сам поэт стал символом своего времени. Его смерть в дни московской Олимпиады вызвала потрясение всей страны. 28 июля 1980 г. Москва хоронила Высоцкого, а залы спортивных состязаний были пусты.
Серьезно изменился и кинематограф. Фильмы Эльдара Рязанова, Леонида Гайдая, Станислава Ростоцкого, Юрия Озерова, Сергея Герасимова, Сергея Бондарчука и многих других режиссеров вошли в сокровищницу мирового кино и ныне, спустя десятилетия, смотрятся с не меньшим интересом. Вместе с тем снималось много и проходных фильмов, политизированных в угоду режиму, которые не выдержали испытания временем. Особую тему составляла Великая Отечественная война. О ней не могли сказать всей правды, но, тем не менее, режиссеры и сценаристы-фронтовики стремились максимально приблизить фильмы к истине. В глобальных эпопеях, таких как «Освобождение», это не всегда получалось, а фильмы о «малой» войне, об отдельных ее эпизодах, созданные, как правило, по литературным произведениям, удавались блестяще. Киноленты «А зори здесь тихие», «Долгие версты войны», «Летят журавли», «Баллада о солдате» и многие другие показывали ратный труд простого солдата, брали за душу и вызывали слезы на глазах. Сила создаваемых образов в том числе была обусловлена и тем, что многие из артистов, как, например, Георгий Жженнов и Петр Вельяминов, прошли тюрьмы и лагеря при сталинском режиме, а иные, как, например, Анатолий Папанов и Юрий Никулин, – огонь боев Второй мировой войны.
В конце 60-х – начале 70-х гг. (и даже несколько раньше) резко изменилась тенденция освещения событий Гражданской войны. Фильмы «Тихий Дон» (1957–1959), «Служили два товарища» (1968), «Адъютант его превосходительства» (1970), «Бег» (1972), конечно, подвергались жесткой цензуре и не могли сказать всей правды о Гражданской войне, но некоторую долю ее – говорили. По крайней мере, образы поручика Брусенцова (Владимир Высоцкий), капитана Кольцова (Юрий Соломин), генералов Чарноты (Михаил Ульянов) и Хлудова (Владислав Дворжецкий), донского казака Григория Мелехова (Петр Глебов), созданные выдающимися артистами, заставляли многих задуматься над вопросом, кто же был прав в Гражданской войне? Белые офицеры в этих фильмах показаны честными, храбрыми, хотя и «потерявшимися» в гражданской смуте, людьми. Это был колоссальный шаг вперед: на смену палачу и садисту сталинского кинематографа пришел совершенно другой тип белого офицера, вызывающий, скорее, симпатию и ностальгическую грусть. Песни, романтизирующие Белое движение – «Поручик Голицын», «Вальс юнкеров» и др., при всей их наивности, знала и с чувством пела молодежь по всей России. Выжженное за полвека до того в застенках ЧК Белое дело возвращалось теперь романтической сказкой, волновавшей молодые сердца.
Историческая справка
Снятые в СССР киноленты смотрели на Западе участники Белой борьбы. Полковник Михаил Левитов и подполковник Эраст Гиацинтов в своих воспоминаниях, ныне изданных в России, высказывали критические замечания по поводу некоторых кинокартин. Так, в фильме «Служили два товарища» абсолютно неверно показана эвакуация из Крыма, прошедшая в образцовом порядке. Белые офицеры в 1918 г., кутящие в ресторанах в мундирах с иголочки и золотых погонах, как это представлено в фильме «Адъютант его превосходительства», были абсолютно нереальными фигурами, так как их обмундирование было латано-перелатано и полностью изношено в беспрерывных боях и походах, но, тем не менее, даже жесткие критики и свидетели событий отмечали положительную динамику в освещении Гражданской войны в России, так как они прекрасно понимали, что режиссеры просто не знали всей правды, но, безусловно, тянулись к ней.
В 60–80-е гг. стали появляться на массовом экране в СССР фильмы западных кинорежиссеров. Жан Маре, Жан Поль Бельмондо, Пьер Ришар, Ален Делон, Дастин Хоффман и многие другие артисты кино полюбились зрителю. Западные фильмы свидетельствовали против официозной коммунистической пропаганды. С киноэкранов врывалась в советский зрительный зал совершенно другая жизнь. Например, Бельмондо, играющий полицейского, заходит во французское казино, преследует преступника на автомобиле по парижским улицам, а молодые русские парни и девушки, которым в вузах на лекциях по истории КПСС твердят о «преимуществах социализма», по выходе из кинотеатра обсуждают увиденное. «Ну и машины!», «А какой бар!», «А квартира у полицейского из пяти комнат! А у нас?» – такие реплики были системой, а не исключением из правил. С появлением в середине 80-х гг. видеомагнитофонов мировое кино хлынуло на видеорынок еще более мощным потоком, вынося смертный приговор советской системе.
Бурно развивалась эстрада. В конце 60-х – начале 70-х гг. для того, чтобы отвлечь советскую молодежь от «крамольных» идей, «насаждаемых диссидентами», ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ приняли решение о создании достаточно большого количества вокально-инструментальных ансамблей. Всего по стране их было организовано более 10 тысяч. Если учесть, что в каждом из них было как минимум по 4–5 солистов, к которым добавлялся обслуживающий персонал, то порядка 250 тысяч молодых людей, склонных к подвижному и независимому образу жизни, были отвлечены совершенно в другую область, не связанную с политикой.
Образовались очень популярные и профессиональные группы, такие как «Песняры», «Самоцветы», «Синяя птица», «Поющие гитары», «Цветы», «Машина времени» и ряд других, творчество которых и по сей день вызывает восторг у слушателей. Однако коммунистическая идеология не раз добиралась и до эстрады. Так, например, певцу Валерию Ободзинскому было запрещено петь в РСФСР, и он вынужден был гастролировать по союзным республикам. Такая же судьба постигла и Юрия Антонова, внезапно «исчезнувшего» с эстрады в середине 80-х гг. из-за конфликта на концерте с нагло ведущими себя партийными функционерами. Но, несмотря ни на что, именно в те годы были заложены основы современной эстрады.
Оживление происходит даже и на том фронте, на котором, казалось бы, власть одерживала свою победу – на фронте философии. Пятый том Философской энциклопедии (1970 г.) невозможно было купить, настолько свежими, яркими и точными формулировками описывалось философское наследие русских мыслителей, чьи фамилии пришлись на последние буквы русского алфавита – Владимир Соловьев, князья Сергей и Евгений Трубецкие, Семен Франк, Николай Федоров, священник Павел Флоренский и др.
Если в середине 1960-х гг. том дореволюционного издания Владимира Соловьева стоил у букинистов копейки, то к середине 1970-х гг. книгу Флоренского «Столп и Утверждение Истины» можно было купить с рук не дешевле чем за месячную зарплату инженера. Появился спрос, а значит и предложение. Теперь уже не для единиц, как в начале 1960-х, а для многих и многих самым ценным подарком, привезенным из-за рубежа, становятся не тряпки и не бутылки с алкоголем, а тайно доставленные издания В. Розанова, Н. Лосского, протоиерея С. Булгакова, Н. Бердяева, протоиерея В. Зеньковского.
Это движение коснулось даже наиболее подцензурной части литературы – изданий Московской патриархии. В издававшихся мизерным тиражом и не поступавших в открытый библиотечный доступ «Богословских трудах» печатаются переводы с английского и французского современных богословов эмиграции – архиепископа Василия Кривошеина, Владимира Николаевича Лосского, архиепископа (позднее – митрополита) Антония Блума, протоиерея Иоанна Мейендорфа. В двух выпусках «Богословских трудов» в начале 70-х гг. печатаются труды отца Павла Флоренского, убитого в ленинградском НКВД в декабре 1937 г. Их произведения также копируются, переписываются и распространяются в сотнях экземпляров среди интеллигентной молодежи, начинающей интересоваться христианством.
На смену пожелтевшим страничкам папиросной бумаги со стихами Ахматовой и Гумилева во многих и многих частных библиотеках появлялись и привезенные из-за рубежа книги запрещенных ранее писателей и мыслителей, и изящно переплетенные ксерокопии их трудов. Понемногу начинала возрождаться и Церковь, разумеется, не административная структура её, по рукам и ногам скованная советской властью, а жизнь прихода. В 1950-е и даже в начале 1960-х гг. столичные храмы заполнялись стариками и пожилыми людьми и немногочисленными детьми, а молодежь и среднее поколение отсутствовали практически полностью. Ситуация начала меняться примерно с 1967–1968 гг., после публикаций стихов из романа Пастернака, «Мастера и Маргариты» Булгакова и не опубликованного в печати, но получившего широкую известность рассказа Солженицына «Пасхальный крестный ход».
Человека тянуло в храм сначала «от противного», от городской суеты, от разгульной жизни, от циничной лжи на собраниях и на работе, от одиночества; его могла захватить красота церковной живописи или музыки, этическое начало веры, но раз попав в храм, он уже оставался в нем, иногда как прихожанин, а порой, пройдя сквозь ряд мытарств и унижений, и как священнослужитель. В стенах храма, в строе древнего богослужения многие русские интеллигенты нашли тогда, казалось бы, потерянную навсегда настоящую Россию. Вне стен шла советская жизнь, внутри храма, как им казалось, продолжается та Россия, в которой жили Пушкин и Толстой, Хомяков и Владимир Соловьев, Нестеров и Васнецов.
В прогремевшем на всю страну письме IV Всесоюзному съезду Союза советских писателей (6 мая 1967 г.) Солженицын отстаивал право писателя «высказывать опережающие суждения о нравственной жизни человека и общества». Год спустя, в 1968 г., вся думающая Россия читала в самиздате трактат академика Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». В начале 1970-х гг. стала известна вызванная этим трактатом статья Солженицына «На возврате дыхания и сознания». И точно – русское общество на родине впервые с 1920-х гг. начинало свободно дышать и сознавать себя.
Статья Сахарова, названная Солженицыным «бесстрашным выступлением» и «крупным событием новейшей русской истории», вызвала огромный резонанс благодаря авторитету создателя водородной бомбы, трижды Героя Социалистического Труда, впервые за десятилетия подвергшего критике многие устои советской жизни, казавшиеся незыблемыми. Но не меньшее значение для формирования национального самосознания русского человека 1970-х гг. имела и работа самого Солженицына. Вдохновляющим и одновременно взывающим к трезвости и ответственности было его «опережающее суждение»: «обратный переход, ожидающий скоро нашу страну, – возврат сознания и дыхания, переход от молчания к свободной речи».
Едва ли не самым «опережающим суждением» Солженицына оказалось то, где он спорил с идеей Сахарова относительно конвергенции двух противостоящих друг другу систем: «В решении нравственных задач человечества перспектива конвергенции довольно безотрадна: два страдающих пороками общества, постепенно приближаясь и превращаясь из одного в другое, что может дать? – общество безнравственное в перекрёст». Разошлись Солженицын и Сахаров и в вопросе о значении тех движущих сил, на которые надеялся Сахаров, – «левые коммунисты-ленинцы» и «левые западники». Солженицын считал: «Были бы мы действительно духовно нищи и обречены, если бы лишь этими силами исчерпывалась сегодняшняя Россия». Сахаров, по мнению Солженицына, явно недооценивал национальное движение в мире, а сам Солженицын считал, что человечество «квантуется нациями не в меньшей степени, чем личностями» и в этом видел одно из «лучших богатств человечества».
Поддерживая призыв к интеллектуальной свободе, в которой Сахаров видел «ключ к прогрессивной перестройке государственной системы в интересах человечества в качестве некоторого идеала», провозглашавший «очень интеллигентное общемировое руководство», Солженицын указывал на недостатки западной демократии и задавал вопрос: «И если Россия веками привычно жила в авторитарных системах, а в демократической за 8 месяцев 1917 г. потерпела такое крушение, то, может быть, – я не утверждаю это, лишь спрашиваю, – может быть, следует признать, что эволюционное развитие нашей страны от одной авторитарной формы к другой будет для неё естественнее, плавней, безболезненней?»
В 1972–1973 гг. Солженицын пишет своё знаменитое воззвания «Жить не по лжи!». Текст его был окончательно готов к сентябрю 1973 г. После публикации «Архипелага ГУЛАГ» (январь 1974) этот текст был заложен в несколько тайных мест с уговором – в случае ареста автора через сутки пускать в печать. Так и сделали. 13 февраля 1974 г. текст был передан в самиздат и на Запад. Впервые воззвание «Жить не по лжи!» было опубликовано в Лондоне (Daily Express от 18 февраля 1974 г.) и вслед за тем многократно перепечатано в разных изданиях, на разных европейских языках. Оно было включено в самиздатовский сборник «Жить не по лжи», который в 1975 г. вышел и в Париже в YMCA-press.
ДОКУМЕНТ
Жить не по лжи!
Когда-то мы не смели и шёпотом шелестеть. Теперь вот пишем и читаем Самиздат, а уж друг другу-то, сойдясь в курилках НИИ, от души нажалуемся: чего только они не накуролесят, куда только не тянут нас! И ненужное космическое хвастовство при разорении и бедности дома; и укрепление дальних диких режимов; и разжигание гражданских войн; и безрассудно вырастили Мао Цзе-дуна (на наши средства) – и нас же на него погонят, и придётся идти, куда денешься? и судят, кого хотят, и здоровых загоняют в умалишённые – всё «они», а мы – бессильны.
Уже до донышка доходит, уже всеобщая духовная гибель насунулась на всех нас, и физическая вот-вот запылает и сожжёт и нас, и наших детей, – а мы по-прежнему всё улыбаемся трусливо и лепечем косноязычно:
– А чем же мы помешаем? У нас нет сил.
Мы так безнадёжно расчеловечились, что за сегодняшнюю скромную кормушку отдадим все принципы, душу свою, все усилия наших предков, все возможности для потомков – только бы не расстроить своего утлого существования. Не осталось у нас ни твёрдости, ни гордости, ни сердечного жара. Мы даже всеобщей атомной смерти не боимся, третьей мировой войны не боимся (может, в щёлочку спрячемся), – мы только боимся шагов гражданского мужества! Нам только бы не оторваться от стада, не сделать шага в одиночку – и вдруг оказаться без белых батонов, без газовой колонки, без московской прописки.
Уж как долбили нам на политкружках, так в нас и вросло, удобно жить, на весь век хорошо: среда, социальные условия, из них не выскочишь, бытие определяет сознание, мы-то при чём? мы ничего не можем.
А мы можем – всё! – но сами себе лжём, чтобы себя успокоить. Никакие не «они» во всём виноваты – мы сами, только мы!
Возразят: но ведь действительно ничего не придумаешь! Нам закляпили рты, нас не слушают, не спрашивают. Как же заставить их послушать нас?
Переубедить их – невозможно.
Естественно было бы их переизбрать! – но перевыборов не бывает в нашей стране.
На Западе люди знают забастовки, демонстрации протеста, – но мы слишком забиты, нам это страшно: как это вдруг – отказаться от работы, как это вдруг – выйти на улицу?
Все же другие роковые пути, за последний век отпробованные в горькой русской истории, – тем более не для нас, и вправду – не надо! Теперь, когда все топоры своего дорубились, когда всё посеянное взошло, – видно нам, как заблудились, как зачадились те молодые, самонадеянные, кто думали террором, кровавым восстанием и гражданской войной сделать страну справедливой и счастливой. Нет, спасибо, отцы просвещения! Теперь-то знаем мы, что гнусность методов распложается в гнусности результатов. Наши руки – да будут чистыми!
Так круг – замкнулся? И выхода – действительно нет? И остаётся нам только бездейственно ждать: вдруг случится что-нибудь само?
Но никогда оно от нас не отлипнет само, если все мы все дни будем его признавать, прославлять и упрочнять, если не оттолкнёмся хотя б от самой его чувствительной точки.
От – лжи.
Когда насилие врывается в мирную людскую жизнь – его лицо пылает от самоуверенности, оно так и на флаге несёт, и кричит: «Я – Насилие! Разойдись, расступись – раздавлю!» Но насилие быстро стареет, немного лет – оно уже не уверено в себе, и, чтобы держаться, чтобы выглядеть прилично, – непременно вызывает себе в союзники Ложь. Ибо: насилию нечем прикрыться, кроме лжи, а ложь может держаться только насилием. И не каждый день, не на каждое плечо кладёт насилие свою тяжёлую лапу: оно требует от нас только покорности лжи, ежедневного участия во лжи – и в этом вся верноподданность.
И здесь-то лежит пренебрегаемый нами, самый простой, самый доступный ключ к нашему освобождению: личное неучастие во лжи! Пусть ложь всё покрыла, пусть ложь всем владеет, но в самом малом упрёмся: пусть владеет не через меня!
И это – прорез во мнимом кольце нашего бездействия! – самый лёгкий для нас и самый разрушительный для лжи. Ибо когда люди отшатываются ото лжи – она просто перестаёт существовать. Как зараза, она может существовать только на людях.
Не призываемся, не созрели мы идти на площади и громогласить правду, высказывать вслух, что думаем, – не надо, это страшно. Но хоть откажемся говорить то, чего не думаем!
Вот это и есть наш путь, самый лёгкий и доступный при нашей проросшей органической трусости, гораздо легче (страшно выговорить) гражданского неповиновения по Ганди.
Наш путь: ни в чём не поддерживать лжи сознательно! Осознав, где граница лжи (для каждого она ещё по-разному видна), – отступиться от этой гангренной границы! Не подклеивать мёртвых косточек и чешуек Идеологии, не сшивать гнилого тряпья – и мы поражены будем, как быстро и беспомощно ложь опадёт, и чему надлежит быть голым – то явится миру голым.
Итак, через робость нашу пусть каждый выберет: остаётся ли он сознательным слугою лжи (о, разумеется, не по склонности, но для прокормления семьи, для воспитания детей в духе лжи!), или пришла ему пора отряхнуться честным человеком, достойным уважения и детей своих и современников. И с этого дня он:
– впредь не напишет, не подпишет, не напечатает никаким способом ни единой фразы, искривляющей, по его мнению, правду;
– такой фразы ни в частной беседе, ни многолюдно не выскажет ни от себя, ни по шпаргалке, ни в роли агитатора, учителя, воспитателя, ни по театральной роли;
– живописно, скульптурно, фотографически, технически, музыкально не изобразит, не сопроводит, не протранслирует ни одной ложной мысли, ни одного искажения истины, которое различает;
– не приведёт ни устно, ни письменно ни одной «руководящей» цитаты из угождения, для страховки, для успеха своей работы, если цитируемой мысли не разделяет полностью или она не относится точно сюда;
– не даст принудить себя идти на демонстрацию или митинг, если это против его желания и воли; не возьмёт в руки, не подымет транспаранта, лозунга, которого не разделяет полностью;
– не поднимет голосующей руки за предложение, которому не сочувствует искренне; не проголосует ни явно, ни тайно за лицо, которое считает недостойным или сомнительным;
– не даст загнать себя на собрание, где ожидается принудительное, искажённое обсуждение вопроса;
– тотчас покинет заседание, собрание, лекцию, спектакль, киносеанс, как только услышит от оратора ложь, идеологический вздор или беззастенчивую пропаганду;
– не подпишется и не купит в рознице такую газету или журнал, где информация искажается, первосущные факты скрываются.
Мы перечислили, разумеется, не все возможные и необходимые уклонения ото лжи. Но тот, кто станет очищаться, – взором очищенным легко различит и другие случаи.
Да, на первых порах выйдет не равно. Кому-то на время лишиться работы. Молодым, желающим жить по правде, это очень осложнит их молодую жизнь при начале: ведь и отвечаемые уроки набиты ложью, надо выбирать. Но и ни для кого, кто хочет быть честным, здесь не осталось лазейки: никакой день никому из нас даже в самых безопасных технических науках не обминуть хоть одного из названных шагов – в сторону правды или в сторону лжи; в сторону духовной независимости или духовного лакейства. И тот, у кого недостанет смелости даже на защиту своей души, – пусть не гордится своими передовыми взглядами, не кичится, что он академик или народный артист, заслуженный деятель или генерал, – так пусть и скажет себе: я – быдло и трус, мне лишь бы сытно и тепло.
Даже этот путь – самый умеренный изо всех путей сопротивления – для засидевшихся нас будет нелёгок. Но насколько же легче самосожжения или даже голодовки: пламя не охватит твоего туловища, глаза не лопнут от жара, и чёрный-то хлеб с чистой водою всегда найдётся для твоей семьи.
Преданный нами, обманутый нами великий народ Европы – чехословацкий – неужели не показал нам, как даже против танков выстаивает незащищенная грудь, если в ней достойное сердце?
Это будет нелёгкий путь? – но самый лёгкий из возможных. Нелёгкий выбор для тела, – но единственный для души. Нелёгкий путь, – однако есть уже у нас люди, даже десятки их, кто годами выдерживает все эти пункты, живёт по правде.
Итак: не первыми вступить на этот путь, а – присоединиться! Тем легче и тем короче окажется всем нам этот путь, чем дружнее, чем гуще мы на него вступим! Будут нас тысячи – и не управятся ни с кем ничего поделать. Станут нас десятки тысяч – и мы не узнаем нашей страны!
Если ж мы струсим, то довольно жаловаться, что кто-то нам не даёт дышать – это мы сами себе не даём! Пригнёмся ещё, подождём, а наши братья биологи помогут приблизить чтение наших мыслей и переделку наших генов.
Если и в этом мы струсим, то мы – ничтожны, безнадёжны, и это к нам пушкинское презрение:
К чему стадам дары свободы?…
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
12 февраля 1974
Сопротивление коммунистическому режиму затронуло и оплот власти – армию и КГБ. В 1961 г. руководитель одной из кафедр Академии им. Фрунзе боевой офицер генерал-майор Петр Григорьевич Григоренко (1907–1987), с 1931 г. служивший в РККА, на партсобрании в присутствии секретаря ЦК КПСС Пономарёва выступил с требованием восстановления «ленинских принципов». За это он был уволен с работы, переведён служить на Дальний Восток. Но он не прекратил борьбы «за правду». Генерала поддержали его сыновья, жена. В полной генеральской форме он на проходных московских заводов раздавал листовки, в которых рассказывалось о расстреле в Новочеркасске и Тбилиси, о преступлениях Сталина и Хрущёва. Его арестовали в феврале 1964 г., но судить не решились, объявили сумасшедшим и поместили в психиатрическую лечебницу. Председатель КГБ обещал вернуть свободу генералу, если тот публично покается. Григоренко отказался. В сентябре 1964 г. он был лишен всех наград, разжалован в рядовые и оставлен с солдатской пенсией в 22 рубля. По приказу Брежнева, который знал Григоренко по службе в армии во время войны, тот был выпущен в апреле 1965 г. из больницы. Но в 1969 г. вновь помещен на принудительное лечение, от которого был избавлен только заступничеством международных организаций в 1974 г. В 1978 г. генерал был лишен советского гражданства. Скончался он в Нью-Йорке, куда выехал в 1976 г. для проведения сложной хирургической операции.
Свидетельство очевидца
В психбольнице Григоренко решил: «Уходить в подполье – непростительная ошибка. Идти в подполье – это давать возможность властям изображать тебя уголовником, чуть ли не бандитом и душить втайне от народа. Я буду выступать против нарушения законов только гласно и возможно громче. Тот, кто сейчас хочет бороться с произволом, должен уничтожить в себе страх к произволу. Должен взять свой крест и идти на Голгофу. Пусть люди видят, и тогда в них проснется желание принять участие в этом шествии». – П. Г. Григоренко. «Наши будни».
Известным стало покушение В. Ильина на Л. И. Брежнева в январе 1969 г. у Боровицких ворот. Несколько десятков офицеров, знавших о настроениях Ильина, были уволены в отставку. В том же году КГБ раскрыл созданный офицерами Балтфлота «Союз борьбы за демократические права» во главе с Г. Гавриловым.
В ноябре 1975 г. во время военно-морского парада в Риге произошло восстание на большом противолодочном корабле «Сторожевой», поднятое капитаном 3-го ранга Валерием Саблиным. Корабль был атакован с воздуха и захвачен. Саблина 3 августа 1976 г. расстреляли.
Историческая справка
Валерий Михайлович Саблин родился в январе 1939 г. в семье потомственных военных моряков. Прадед его погиб в 1904 г. на крейсере «Паллада». Дед служил на Балтике, отец начал службу в военно-морском флоте задолго до войны, затем воевал и завершил службу в звании капитан 1-го ранга. Валерий Саблин окончил Высшее военно-морское училище им. Фрунзе, а затем, в 1973 г., с отличием закончил Военно-политическую академию и был назначен замполитом на большой противолодочный корабль «Сторожевой». Саблин, по словам друзей и сослуживцев, слыл человеком незаурядным, исключительно честным и порядочным. Заметно выделялся своей эрудицией, внимательным и добрым отношением к подчиненным, способностью критически мыслить и нетерпимостью к лицемерию и лжи. Учеба в академии утвердила слушателя Саблина в мысли, что в непреодолимой пропасти, разделяющей теорию и практику социалистического строительства, повинен партаппарат, узурпировавший всю власть в стране. Саблин решает объявить «Сторожевой» свободной и независимой от государственных и партийных органов территорией и обратиться к народу с призывом о начале революционной борьбы, войти на Кронштадтский рейд и поднять восстание на этой базе Балтийского флота.
Во втором часу ночи 9 ноября «Сторожевой», прибывший в Ригу из Балтийска для участия в праздничном военно-морском параде, покинул парадный строй кораблей на реке Даугава, снялся со швартовых бочек, вышел в Рижский залив и лег на курс, ведущий через Ирбенский пролив в открытую часть Балтийского моря. Командир корабля, капитан 2-го ранга А. Потульный был изолирован в гидроакустическом отсеке, и у люка выставлена охрана. Саблина поддержал практически весь личный состав корабля (без малого 200 человек), одобрив текст подготовленного им обращения к советскому народу. Обращение было записано на магнитофонную пленку и непрерывно передавалось по корабельной трансляции. Оно предварялось призывом «Всем, всем, всем!», а суть его выражена в одном из абзацев: «Нет смысла доказывать, что в настоящее время слуги общества уже превратились в господ над обществом. На этот счет каждый имеет не один пример из жизни. Мы наблюдаем игру в формальный парламентаризм при выборах в советские органы и в исполнении Советами своих обязанностей. Практически судьба всего народа находится в руках избранной элиты в лице Политбюро ЦК КПСС…» При выходе корабля в Рижский залив была установлена и непрерывно поддерживалась радиосвязь с Главным штабом Военно-морского флота СССР. В первом же донесении, адресованном Главнокомандующему ВМФ СССР, адмиралу флота С. Горшкову, Саблин доложил, что члены экипажа «Сторожевого» не являются изменниками родины, что корабль следует в Кронштадт с единственной целью – потребовать от руководства страны предоставить им возможность выступить по телевидению с обращением, в котором будет изложена программа справедливого переустройства советского общества.
Командованию флота информация о восстании поступила незадолго до отхода корабля. Одному из офицеров «Сторожевого», старшему лейтенанту В. Фирсову, незаметно для вахтенной службы по швартовому тросу удалось перебраться на якорную бочку, а оттуда – на стоящую рядом подводную лодку. Старший морской начальник гарнизона Риги, контр-адмирал И. Вереникин получил приказ от командующего Балтийским флотом, вице-адмирала Косова немедленно выйти в море, догнать и любыми средствами остановить мятежный корабль. Одновременно командующий Балтийским флотом с целью перехвата «Сторожевого» направил из Лиепаи в район Ирбенского пролива ударную группу из шести кораблей. Командующий Прибалтийским пограничным округом КГБ СССР, генерал-лейтенант К. Секретарев приказал командиру бригады пограничных сторожевых кораблей, несших службу в Рижском заливе, капитану 1-го ранга А. Нейперту «немедленно открыть огонь на поражение и уничтожить корабль». Командир бригады нашел в себе силы и мужество не исполнить приказ своего командующего. Спустя неделю капитан 1-го ранга А. Нейперт был отстранен от командования бригадой и уволен из рядов ВМФ. Через несколько часов информация о мятежном корабле стала достоянием дежурного генерала при генсеке ЦК Л. И. Брежневе. Узнав о событиях на «Сторожевом», Брежнев немедленно отдал приказ: «Разбомбить и потопить корабль». В воздух были подняты несколько звеньев самолетов ЯК-28, дислоцировавшихся на военном аэродроме под Тукумсом (Латвия), и МиГи истребительного полка, базировавшегося на аэродроме Румбула в Риге. На рассвете 9 ноября самолеты ЯК-28 нанесли по «Сторожевому» удар 250-килограммовыми фугасными бомбами, одна из которых попала в корму, выведя из строя рулевое устройство и винт. Корабль потерял ход, перестал слушаться руля и остановился. В возникшей на корабле суматохе из-под стражи удалось освободиться командиру корабля Потульному, который взбежал по трапу на мостик и выстрелом из пистолета ранил в ногу Саблина. Это был единственный случай применения огнестрельного оружия на борту «Сторожевого». Не дав никому опомниться, на корабль высадилась группа захвата, сформированная из морских пехотинцев.
Никакого вооруженного сопротивления со стороны экипажа «Сторожевого» спецназу оказано не было. Корабль отбуксировали на якорную стоянку у полуострова Сырве, южной оконечности острова Сааремаа, где был снят с борта и арестован весь экипаж «Сторожевого». Раненному и закованному в массивные наручники Саблину помогали сойти с борта корабля двое матросов, один из которых, обратившись к присутствующим, сказал: «Запомните его на всю жизнь. Это настоящий командир, настоящий офицер советского флота!»
Группу организаторов восстания (12 членов экипажа) доставили в Латвийский КГБ, где в присутствии прибывших в Ригу членов специально созданной правительственной комиссии, которую возглавлял Главком ВМФ СССР С. Горшков, состоялся первый допрос. На следующее утро на двух самолетах АН-24 все они были отправлены в Москву и помещены в Лефортово. Остальных членов экипажа заключили под стражу в Ворошиловских казармах на окраине Риги и перед расформированием подвергли длительной обработке, которую поручили «спецам» из КГБ.
Капитан 3-го ранга Валерий Саблин по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР от 13 июля 1976 г. был приговорен к смертной казни – расстрелу. Приговор обжалованию и опротестованию не подлежал. 3 августа 1976 г. приговор был приведен в исполнение. В прощальной записке жене капитан писал: «Что меня толкнуло на это? Любовь к жизни… Причем я имею в виду не жизнь сытого мещанина, а жизнь светлую, честную… Я убежден, что в нашем народе, как и 58 лет назад, вспыхнет революционное сознание…»
Только спустя полгода о казни было сообщено родным Саблина. К восьми годам лишения свободы приговорили матроса Александра Шеина – единомышленника и соратника Саблина. Не избежали репрессий многие офицеры Рижского военно-морского гарнизона, имевшие отношение (чаще всего косвенное) к описываемым событиям: они были досрочно уволены из состава ВМФ без выходных пособий и пенсий.
В недрах управления по борьбе с правозащитниками КГБ тоже были люди, не только сочувствовавшие, но и помогавшие им. Одним из таких стал в середине 1970-х гг. капитан Виктор Алексеевич Орехов. Считая, что «нужно помогать чем-то таким людям», он стал предупреждать диссидентов о предстоящих обысках и арестах. 25 августа 1978 г. капитана Орехова разоблачили и арестовали. Он был приговорен к восьми годам лишения свободы и вышел на волю только в 1986 г.
Свидетельство очевидца
Ответственный сотрудник международного отдела ЦК КПСС А. С. Черняев 19 октября 1975 г. записывал в свой дневник: «Повсюду, чуть ли не на улице пахнет ожиданием чего-то. В открытую говорят о «дряхлости правительства». В самом деле, такого старого «контингента» в правительстве не знало, по-видимому, ни одно цивилизованное государство за всю историю человечества… А в области идеологии ещё того хуже. Идеологический маразм, к которому мы пришли (в немалой степени благодаря своей экономической и военной политике), в конце концов даст «новое качество» (когда вырастут совсем уж новые поколения, свободные от революционно-патриотической веры отцов). Но это когда-то будет! А пока что можно делать вид, что всё в порядке. Тем более что идейную проблему нашего общества не решишь идеологическими средствами. Корень ее в том кадрово-психологическом наросте, который как кораллы облепил политическую и экономическую структуру общества и не даёт ему дышать, душит, стесняет его, сталкивает в гниющее болото».
22 мая 1976 г. он же писал: «Сам сегодня слышал в магазине… Народ в открытую говорит: «Бюсты себе ставят, звезды маршальские вешают, будто на войну собрались, а жрать нечего. Довели страну, что крестьяне в городских магазинах за зеленым луком в очереди стоят». – А. Черняев. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991 годы. М.: РОССПЭН, 2010. С. 178; 232.
Ф. Буббайр. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М.: РОССПЭН, 2010.
5.2.7. Московская патриархия и коммунистическое государство в 1960–1970-е гг.
Отстранение Н. С. Хрущёва в октябре 1964 г. от власти позитивно сказалось на положении Русской Православной Церкви: прекратились грубые демарши официальных идеологов и пропагандистов атеизма, ослаб жесткий контроль за совершением обрядов, резко выросло число треб. Смягчение государственной политики в отношении Церкви было продемонстрировано правительством буквально через несколько дней после октябрьского пленума ЦК КПСС: 19 октября митрополит Никодим (Ротов) и епископ Питирим (Нечаев) стали официальными участниками правительственного приема в честь запуска в космос корабля «Восход». Вскоре, в январе 1965 г., Президиум Верховного Совета СССР принял постановление «О некоторых фактах нарушения социалистической законности в отношении верующих», результатом чего стало освобождение и реабилитация ранее осужденных священнослужителей и мирян. Тогда же были остановлены две антирелигиозные серии: «Ежегодник музея истории религии и атеизма» и «Проблемы истории религии и атеизма». Кроме того, в феврале 1965 г. председатель Совета Министров СССР Косыгин отправил в адрес Алексия (Симанского) поздравительную телеграмму по случаю 20-летия избрания его на патриарший престол.
Однако все это не значило, что стратегические цели коммунистического руководства в отношении религии претерпели какие-либо изменения. Атеистическая направленность курса идеологической машины СССР и далее оставалась неизменной. Со второй половины 1960-х гг. возрастает влияние Совета по делам религий при Совете Министров СССР, с 1960 по 1984 г. возглавлявшегося В. А. Куроедовым. Именно тогда Совет постепенно стал выходить из-под влияния КГБ, все более ориентируясь на ЦК КПСС. С конца 1965 г. именно на Совет было возложено проведение церковной политики в СССР. По словам чиновника, работавшего в Совете, анализируя церковно-государственные отношения брежневской эпохи, возможно «говорить о «возрождении» системы дореволюционного обер-прокурорства: ни один мало-мальски важный вопрос деятельности религиозных организаций не мог быть решен без участия Совета по делам религий. Но одновременно сам Совет действовал в тех рамках, какие определяли ему высшие партийные и государственные органы». Со сказанным можно согласиться только с одной оговоркой: обер-прокуроры Св. Синода, даже если и были людьми малоцерковными (что случалось и в XVIII и в XIX в.), все же считались личными представителями православного Императора в Церкви. Задачей обер-прокурора была защита Православной Церкви «от враждебных на нее поползновений». В СССР государство было антирелигиозно по своей сути и Совет защищал режим «от поползновений церковников».
Подобная ситуация не могла не волновать тех верующих, кто задумывался над парадоксальным положением Церкви в Советском Союзе. Так, в июне 1966 г. с открытым письмом к Патриарху Алексию I обратились православные Вятской епархии, обращавшие внимание Первосвятителя на нарушение заповеди отдавать кесарю – кесарево, а Божие – Богу (Мф., 22, 21). «В нарушение этой заповеди, – говорилось в письме, – первые иерархи Церкви, возлюбив человеческую славу и богатство, стали на погибельный путь рабского подчинения всем незаконным распоряжениям Совета, направленным на разрушение Церкви и искоренение христианской веры в нашей стране! Практическая деятельность Патриархии, начиная с 1960 г., была направлена на то, чтобы сделать всех епископов и священников послушным орудием в руках власть имущих атеистов». Подобные заявления, публиковавшиеся на Западе, замалчивались в СССР. Патриарх христианам Вятской епархии не ответил.
Впрочем, дело было не в ответе вопрошавшим: система, в основание которой первые камни положил Патриарх Сергий (Страгородский), развивалась по своим правилам. Председатель Совета по делам религий В. А. Куроедов без стеснения заявлял, что на всех этапах социалистического строительства в СССР политика государства в отношении религии и Церкви преследовала главную цель – объединение советского общества для решения социально-экономических и политических проблем коммунистического строительства! Получалось, что верующие активно участвовали в построении того общества, в котором, согласно программным партийным документам, места для них не предусматривалось.
В официальных церковных выступлениях всегда подчеркивался секулярный характер советского общества, но при этом отмечалась его положительная секулярность, «ибо в нем наблюдается развитие не простого материального секуляризма, но такого, в котором исключительно важное значение имеет развитие духовных сторон человеческой личности, ее нравственной чистоты и полной готовности служить и помогать другим» (Патриарх Алексий I). Т. е. социалистическое общество живет по евангельским заповедям. Основные задачи в этой жизни у верующих и атеистов, по словам православных деятелей, не расходятся. Поэтому верующие не имеют другого мнения, чем их неверующие сограждане и в вопросах о войне и мире, и в деле построения наиболее справедливого общества. Отличие лишь в понимании вечного бытия.
Подобные заявления продолжали звучать и после кончины Патриарха Алексия I и избрания Поместным собором 1971 г. нового предстоятеля Русской Православной Церкви – митрополита Крутицкого и Коломенского Пимена (Извекова; 1910–1990). Собор, 2 июня избравший нового Патриарха, был самым представительным церковным собранием с 1945 г., когда на Поместном Соборе был избран Патриархом Алексий (Симанский). На соборе присутствовало 236 делегатов, среди которых было 75 архиереев, 85 клириков и 78 мирян.
Помимо избрания Патриарха, собор принял историческое решение «Об отмене клятв на старые обряды и на придерживающихся их», что было шагом к примирению со старообрядцами (хотя раскол Церкви этим актом преодолеть оказалось невозможно). В конце заседаний собора произошел символический эпизод, характеризовавший отношение советских атеистических властей к религии и Церкви в СССР: участники и гости собора были приглашены в Большой театр, где шла Пушкинская «Сказка о попе и работнике его Балде». Участники вынуждены были стерпеть этот антицерковный пасквиль и наблюдать преуспевающего над священником Балду, опасаясь, что их уход может быть истолкован как проявление нелояльности – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Театр покинули лишь Грузинский Патриарх Ефрем II и митрополит Японский Владимир.
Избранный Собором Патриарх считался «консерватором», однако этот консерватизм правильнее назвать «традиционализмом». У него была большая практика церковной жизни, но яркой политической фигурой Пимен не был. По словам знавших его лиц, Патриарх был архиереем, из рамок своих обычных дел не выходившим. Вплоть до своей кончины осенью 1978 г. наиболее влиятельным церковным политиком оставался митрополит Никодим, награжденный правом совершения богослужения с преднесением креста, т. е. «по-патриарши».
Серьезных конфликтов в то время между руководством Церкви и советскими властями, «курировавшими» религиозную жизнь, не было. Регулярно издавался «Журнал Московской Патриархии», где печатались статьи и сообщения, читая которые неискушенный человек (особенно за границей) мог поверить в «нормальность» государственно-церковных отношений. Церковные иерархи в официальных интервью советским органам массовой информации в год 60-летия Октябрьской революции заявляли, например, что материальную помощь государство Церкви не оказывает, так как последняя существует исключительно на добровольные пожертвования верующих, причем церковные доходы не облагаются никаким государственным налогом, подчеркивая, что в СССР живут миллионы верующих, «верующих убежденно, искренне и сознательно, чего нельзя было сказать о Церкви Российской империи, когда за верующих часто принимались лица, принадлежащие к Церкви формально, по соображениям конъюнктуры».
Иерархи повторяли старую (на тот момент) «истину»: каких-либо общих проблем во взаимоотношениях между государством и Церковью в СССР не существует. Действительно, сталинские гонения, равно как и послевоенный «церковный ренессанс» давно ушли в прошлое, хрущёвские гонения также остались «за историческим поворотом». Критика религии и Церкви стала носить преимущественно научно-популярный и публицистический характер, хотя и при Брежневе в среднем закрывали до 50 приходов в год.
Отношения «стабилизировались» или, в определенном смысле, «законсервировались». Правила были известны и той, и другой стороне. Политкорректность иерархии в отношении советских властей выдержала проверку временем. Особенно ярко это было доказано в 1977 г., когда принималась новая Конституция СССР – Конституция «развитого социализма». Священноначалие в церковной прессе приветствовало принятие нового Основного Закона страны, подчеркивая, что «Советский Союз прошел большой и славный путь социалистического развития, накопив огромный опыт становления советского общества». Церковно-политический язык за эти годы стал вполне советским, шаблонным. Указания на речи Генерального секретаря ЦК КПСС, на то, что Конституция обсуждалась и принималась «в славном юбилейном году 60-летия Великой Октябрьской социалистической революции», не казались уже чем-то неуместным или излишним.
Православная Церковь существовала в отведенной ей государством нише, платя за это вынужденными реверансами коммунистическим лидерам и системе в целом. Казалось само собой разумеющимся указывать, что «располагая прекрасными храмами, переданными государством религиозным объединениям в бесплатное пользование, наша Церковь также при необходимости может строить новые», что «свободное и невозбранное совершение богослужений, проповедь, удовлетворение религиозных запросов верующих» – это главное, что характеризует церковную жизнь и деятельность в СССР. При этом выражалась уверенность в том, что все верующие граждане поддержат проект новой Конституции, ибо он гарантирует максимум свобод и прав (статья 52 Конституции 1977 г. гласила: «За гражданами СССР признается свобода совести, то есть право исповедовать любую религию, отправлять религиозные культы или не исповедовать никакой религии, вести атеистическую пропаганду. Возбуждение вражды и ненависти в связи с религиозными верованиями запрещается. Церковь в СССР отделена от государства и школа от Церкви»). «Максимум» не включал право на религиозное образование общества, хотя право пропаганды атеистической нашло конституционное закрепление.
Стратегическая цель коммунистического воспитания – построение безрелигиозного общества оставалась актуализированной в Программе и Уставе КПСС. Декларируя отделения Церкви от государства, советская власть ни на минуту не отказывалась от контроля над религиозными структурами в стране и, прежде всего, над РПЦ. Советские власти осуществляли контроль за церковными кадрами. Куроедов в узком кругу похвалялся, что «епископы теперь все наши, проверенные люди, а вот со священниками еще есть проблемы – не все лояльны на все сто процентов». В Церковь засылалось много агентов, говорили о том, что даже знаменитый митрополит Никодим (Ротов) пришел «по путевке комсомола». С епископами и священниками, агентами спецслужб, приходилось сталкиваться практически всем, жившим активной церковной жизнью до 1988 г. Но вся проблема была в том, что далеко не все, приходившие в Церковь «по путевке» комсомола или КГБ, продолжали служить этим организациям «не за страх, а по совести». Как раз совесть при совершении литургии, при соприкосновении со святыней веры часто возмущалась и требовала выбора. И многие выбирали правду Божью и прикрывали верующий народ собой, делая вид, что продолжают служить коммунистам. Таким был, например, архиепископ Курский Хризостом (Мартишкин). Те же, кто оставались агентами «по совести», а священнослужителями «по лукавству», очень часто спивались или сходили с ума, подтверждая ту вечную истину, что «близ Меня, как близ огня».
Свидетельство очевидца
Лучше других знавший состояние церковно-государственных отношений в 1970-е гг. Александр Яковлев (секретарь ЦК по идеологии при Горбачеве) писал: «Всю религиозную деятельность контролировали спецслужбы. Они подбирали людей для учебы в религиозных учебных заведениях, вербовали их на службу в разведке и контрразведке. Многих двойников я знаю, знаю даже их клички, но обещаю эти знания унести с собой». – А. Н. Яковлев. Сумерки. М.: Материк, 2003. С. 401.
ЦК КПСС направлял и внешнюю политику Церкви – благодаря последнему обстоятельству православная иерархия могла, между прочим, иногда добиться от властей тех или иных послаблений для Церкви внутри страны. Коммунистические руководители Православную Церковь 1970–1980-х гг. не воспринимали в качестве «реакционной» силы, существующей в советском обществе, но религия рассматривалась как сила, противостоящая коммунистической идеологии.
После закрытия в 1950–1960-е гг. многих монастырей, в том числе и открытой немцами во время советско-нацистской войны Киево-Печерской лавры, покинувшие их монахи создавали тайные скиты. Непокорные священники и миряне пытались активизировать приходскую жизнь, распространяли религиозный самиздат. В самиздате ходили сочинения русских религиозных философов начала XX в. и авторов 1960–1970-х гг. – о. С. Желудкова, А. Краснова-Левитина, Б. Талантова, В. Шаврова. Возникают религиозно-философские кружки и семинары.
В 1970-е гг., по мере роста интереса к религии в российском обществе, Церковь, помимо воли руководства Московской патриархии, превращалась в один из центров противостояния коммунистическому тоталитаризму. В этом процессе видную роль играли православные миряне и священники, но среди архиереев им были увлечены всего несколько человек. Вокруг таких священников, как Николай Голубцов, Дмитрий Дудко, Александр Мень, Всеволод Шпиллер, Василий Ермаков, Георгий Бреев, собирались кружки интеллигентной ищущей молодежи, передавались и обсуждались книги, велись богословские и историософские споры.
Огромное значение в интеллектуальной жизни христиан России имел выход книги филолога-античника Сергея Сергеевича Аверинцева «Поэтика ранневизантийской литературы» (1978 г.), впервые познакомившей очень многих с современным осмыслением православного святоотеческого богословия. Многие пришли от неопределенной веры в Бога к «умному» и деятельному церковному христианству благодаря этой книге. Кого-то за активную религиозную жизнь выгоняли из комсомола, кого-то – из института или с работы, но эти неприятности уже не останавливали молодых христиан.
За более глубоким духовным окормлением верующие отправлялись к архимандриту Серафиму (Тяпочкину) в Ракитное под Белгород, схиигумену Савве (Потапенко) и к архимандриту Иоанну (Крестьянкину) в Псково-Печерский монастырь, к архимандриту Тавриону в Елгавскую пустынь под Ригой, к схиигумену Кукше в Почаев, к архимандритам Севастиану в Караганду, Кириллу (Павлову) и Тихону (Агрикову) в Троице-Сергиеву лавру и к другим опытным старцам. Зная тех немногих епископов, которые умели договориться с властями и не боялись рукополагать интеллигентных молодых людей (например, архиепископ Хризостом (Мартишкин)), к ним устремлялись ищущие священнического сана. В России 1970-х гг. независимо от Патриархии и уж, конечно, от коммунистической власти, вновь создавалась православная культурная среда. Страх уходил, а вера распространялась.
Двадцать лет без отца Александра Меня. И с ним. М.: Центр книги Рудомино, 2010.
5.2.8. Конфликт на Даманском. Вьетнамская война. КПСС и международное коммунистическое и национально-освободительное движение. «Деньги партии»
Брежневское Политбюро состояло из людей, воспитанных сталинской системой и воспринимавших мир через призму «Краткого курса истории ВКП (б)». В 1965–1966 гг. большинство советских руководителей (Шелепин, Косыгин, Подгорный, Полянский и др.) считало советско-китайский разрыв досадной нелепостью, вызванной ошибками Хрущёва. Косыгин считал, что «коммунисты всегда смогут договориться с коммунистами», надо только организовать встречу лицом к лицу. Все попытки договориться, однако, провалились: Китай скатывался в пучину «Великой пролетарской культурной революции», и его руководство объявило СССР врагом номер один. Беженцы из Китая, а затем и толпы воинственных «красногвардейцев» (хунвейбинов) с цитатниками Мао Цзэдуна, стали все чаще нарушать советскую границу.
Прохождение российско-китайской границы было установлено многочисленными правовыми актами еще до русской и китайской революций – начиная с XVII в. и вплоть до 1911 г. В соответствии с общепринятой практикой границы на реках проводятся по главному фарватеру. Однако, пользуясь слабостью Китая, императорское правительство России сумело провести границу на реке Уссури совершенно иначе – по урезу воды вдоль китайского берега. Таким образом, вся река и находившиеся на ней острова оказались российскими. Данное положение дел сохранялось до 1969 г. Мао Цзэдун и другие китайские руководители не раз поднимали вопрос о корректировке пограничной линии. Советское правительство, в принципе, было не против пойти навстречу Китаю, но, когда идеологические противоречия взяли верх над государственными, вопрос о границе зашел в тупик.
2 марта 1969 г. китайские военные обстреляли советских пограничников на острове Даманский (река Уссури). СССР и Китай оказались на грани войны. В Политбюро и Генеральном щтабе с тревогой обсуждали вопрос – что делать, если сотни тысяч китайцев перейдут советские границы? 15 марта советские военные нанесли мощный удар по китайским войскам на Даманском и прилегающей территории. Убиты были реактивным огнем многие сотни китайских военнослужащих. После этого военные столкновения прекратились, но страх перед китайской угрозой, подогреваемый расистскими тезисами о «желтой опасности», еще долго витал в советском обществе.
Историческая справка
Конфликт на острове Даманский. От советского берега до острова было около 500 м, от китайского – порядка 300 м. С юга на север Даманский вытянут на 1500–1800 м, а его ширина достигает 600–700 м, однако в период разлива Уссури остров практически полностью заливается водой. Первое крупное столкновение между китайцами и советскими пограничниками на Даманском произошло 23 января 1969 г., но все обошлось без кровопролития. Трофеями пограничников стали несколько карабинов, при осмотре которых выяснилось, что боевые патроны уже находились в патронниках, т. е. любой случайный выстрел уже тогда мог привести к серьезным последствиям. 2 марта начался вооруженный конфликт, продолжавшийся до 15 марта. Впервые с 22 июня 1941 г. пограничные части СССР подверглись атаке регулярных войск сопредельного государства. Бои разгорелись на участке Уссурийского пограничного отряда полковника Демократа Владимировича Леонова. В ночь с 1 на 2 марта около 300 китайских военнослужащих переправились на Даманский и залегли на более высоком западном берегу острова, укрывшись среди кустов и деревьев. Утром с советского наблюдательного пункта на заставу Нижне-Михайловскую, расположенную на 6 километров южнее острова, сообщили о движениях китайских военнослужащих на Даманском. Начальник заставы старший лейтенант Иван Иванович Стрельников поднял своих подчинённых по тревоге, после чего позвонил оперативному дежурному погранотряда. Погрузившись на БТР и два грузовика, пограничники двинулись к острову. Одна машина, в которой находились солдаты под командованием младшего сержанта Юрия Бабанского, обладая менее мощным двигателем, несколько отстала от основной группы. Приехав на место, командирский «ГАЗ-66» и БТР остановились у южной оконечности острова. Спешившись, пограничники двинулись в направлении китайцев двумя группами: первую из 7 человек вёл по льду сам начальник заставы, а вторую из 13 солдат – старший сержант Рабович.
Старший лейтенант Стрельников, увидев, что большое число китайцев нарушило границу, подумал, что опять началась очередная провокация, и в сопровождении старшего лейтенанта Николая Буйневича и пяти пограничников вышел навстречу нарушителям и приказал им покинуть территорию СССР. Один из китайцев что-то громко ответил, затем раздались два пистолетных выстрела. Первая шеренга расступилась, а вторая открыла внезапный автоматный огонь. Вместе со Стрельниковым был пограничник-фотограф Николай Петров, которому удалось заснять все, до последних секунд боя. Все пограничники во главе с командиром погибли, Петров упал на фотоаппарат, который не был замечен врагами. Позже фотографии, сделанные Петровым, стали бесспорным доказательством вины китайской стороны в разразившемся конфликте. Толпы китайцев ринулись на группу Рабовича. Пограничники приняли бой, отстреливаясь до последнего патрона, но ничего не могли сделать против сотен китайцев, ведущих огонь из автоматов. В это время подоспела группа Юрия Бабанского, которая, закрепившись, открыла огонь по китайцам. Пограничники видели, как их раненых товарищей китайцы добивали ножами и штыками.
Метким автоматным и пулеметным огнем бойцы Юрия Бабанского вынудили китайцев остановить наступление. В это время в тыл противнику зашел бронетранспортер с пограничниками с соседней заставы Сопки Кулебякины под командованием старшего лейтенанта Виталия Дмитриевича Бубенина. Оставив нескольких солдат во главе с младшим сержантом В. Каныгиным поддерживать огнем группу Юрия Бабанского, Бубенин посадил остальных солдат в БТР, сам встал к крупнокалиберному пулемету, а пограничники, открыв амбразуры, вели автоматный огонь по противнику. Атака, проведенная по всем правилам воинского искусства, посеяла панику в тылу китайцев. Старший лейтенант Бубенин, несмотря на ранения и контузию, продолжал руководить боем, обойдя остров и закрепившись на берегу реки. Покинув разбитый БТР, Бубенин сел в бронетранспортер погибшего Стрельникова и, прорвавшись к командному пункту китайцев, уничтожил его. Это и стало кульминацией боя, китайцы отступили на свой берег. К месту конфликта были выдвинуты 135-я мотострелковая дивизия, танки, артиллерия, реактивные установки залпового огня «Град». Китайцы сосредоточили 24-й пехотный полк Народно-освободительной армии Китая (НОАК), численностью до 5000 человек. Дни тянулись в перестрелках и коротких стычках.
К середине 14 марта пришел приказ от советского командования оставить остров, и пограничники ушли, но к вечеру последовал новый приказ – занять Даманский вновь. Высшее начальство ждало приказаний из Москвы, а их все не было – отсюда и противоречивые распоряжения. За нерешительность и бездействие верховной власти расплачиваться жизнями приходилось простым солдатам и офицерам. В ночь с 14 на 15 марта вперед на 4 бронетранспортерах двинулся отряд пограничников подполковника Яншина численностью не более 60 человек. 15 марта китайцы начали обстреливать Даманский артиллерией и минометами, а находившиеся на нем солдаты и офицеры вступили в схватку с ворвавшейся на остров китайской пехотой, численностью около 500–600 человек. Особенно в этом бою отличился взвод гранатометчиков под командованием сержанта Ильи Кобца – двухметрового богатыря, который очень удачно расположил стрелков и не давал китайцам поднять головы от земли. Илья был несколько раз ранен и контужен, но не покинул поле боя, участвуя в рукопашных схватках с противником. Полковник Леонов решил поддержать пограничников и на 4 танках попытался прорваться на остров. Во время атаки командирская машина была подбита выстрелом из гранатомета, а контуженный Леонов убит пулей, попавшей в сердце. Попытка прорыва окончилась неудачей.
Около 17–00 15 марта был получен приказ нанести артиллерийский удар по позициям китайцев. Отдельный реактивный дивизион установок «Град» под командованием М. Ващенко открыл огонь по расположению частей НОАК. Подключилась и ствольная артиллерия. Ошеломленные китайцы были добиты атакой пограничников и солдат 199-го мотострелкового полка 135-й дивизии. В бою погиб смертью храбрых младший сержант 199-го полка Владимир Орехов. Находясь в атакующей цепи, он уничтожил пулеметную точку противника, будучи раненым, не вышел из боя, продолжая вести огонь до самой смерти. Всего за время конфликта советские войска и пограничники потеряли 58 человек убитыми. Потери китайской стороны тщательно скрывались и колебались от нескольких сотен до 3000, но точных данных до сих пор нет. За доблесть и мужество звание Героев Советского Союза было присвоено посмертно полковнику Д. В. Леонову, старшему лейтенанту И. И. Стрельникову и младшему сержанту В. В. Орехову. Имена Виталия Бубенина и Юрия Бабанского, также получивших звание Героев Советского Союза, прогремели на всю страну. Юрий Бабанский стал офицером, принимал участие в боях в Афганистане и закончил службу в пограничных войсках в звании генерал-лейтенанта. Виталий Бубенин стал первым командиром группы антитеррора «Альфа», которую возглавлял с 1974 по 1978 г. и завершил службу в погранвойсках в звании генерал-майора. Ордена и медали получили многие офицеры и солдаты – участники боев. Илья Кобец был награжден орденом Красной Звезды. Более высокой награды он не был удостоен из-за «морального облика»: герой-сержант отличался дерзким и независимым характером, но главное – упорно не хотел вступать в комсомол.
Советская пресса до 8 марта 1969 г. достаточно скупо сообщала о событиях в районе Даманского, очевидно, ориентируясь на указания политического руководства страны, но после этого дня начался обвал публикаций. Героев Даманского искренне чествовала вся страна.
Попытка помириться с Китаем, а затем борьба с китайцами оказали громадное воздействие на политику КПСС в отношении международного коммунистического движения и национально-освободительного движения в третьем мире. В 1965–1968 гг. Политбюро рассматривало поддержку вьетнамских коммунистов, которые начали войну против Южного Вьетнама и его союзника, Соединенных Штатов, как повод для совместных действий с китайцами. Брежнев, министр иностранных дел Громыко и глава Междунарного отдела ЦК (с 1967 г. председатель КГБ) Андропов вначале полагали, что СССР не следует ввязываться в конфликт в Индокитае, поскольку это приведет к ухудшению отношений с США. Напротив, большинство в Политбюро и военные настаивали на выполнении «интернационального долга».
На Политбюро Шелепин обвинил Громыко и Андропова в отсутствии «классового подхода» во внешней политике. Американские бомбежки Северного Вьетнама и жертвы среди населения вызвали бурю возмущения в Политбюро. В СССР были организованы многочисленные демонстрации и митинги солидарности с коммунистическим Вьетнамом, и некоторые, особенно из молодежи, были даже готовы ехать туда и воевать добровольцами. Через китайскую территорию в Северный Вьетнам пошла военная техника и другая помощь. К 1970 г. экономическая помощь СССР Северному Вьетнаму достигла 316 млн руб., почти половины от всей ежегодной помощи социалистическим странам. 40 % этой помощи было безвозмездной. Во Вьетнаме воевали 400–500 советских военных, помогавших вьетнамцам сбивать американские самолеты.
Однако, к удивлению и раздражению советских лидеров, их щедрая помощь вызывала все большую враждебность Китая и все меньшую благодарность со стороны вьетнамских коммунистов. Как и в случае с многомиллиардной «братской» помощью КНР в 1950-е гг., помощь «вьетнамским товарищам» не купила СССР ни дружбы, ни лояльности его клиента. Напротив, СССР с его внешнеполитическими интересами превратился чуть ли не в заложника вьетнамских коммунистов.
С конца 1960-х гг. Москва выделяла все больше средств на финансирование компартий и леворадикальных националистов в Азии и Африке, поскольку вела теперь борьбу за влияние на два фронта – против США и западных стран и против Пекина. Средства шли из специального партийного фонда, существовавшего с 1920-х гг. для организации «мировой революции» и коммунистических переворотов. Деньги в этот фонд поступали в основном от 18-миллионной армии рядовых коммунистов, которые платили членские взносы.
В 1966 г., когда в Индонезии военные во главе с Сухарто предотвратили коммунистический путч, санкционированный из Пекина (при этом погибло около 300 тысяч индонезийцев, в основном китайского происхождения), международный отдел послал туда 600 тысяч долларов США для помощи пострадавшим. Помимо «денег партии» помощь шла через КГБ и ГРУ (Главное разведывательное управление армии) из государственных средств. Расписки за эту помощь можно обнаружить в частично открывшихся партийных архивах.
В ходе соперничества в третьем мире обе стороны, СССР и США, проявляли неразборчивость в средствах и нередко поддерживали террористические организации. На Ближнем Востоке работники Международного отдела ЦК действовали рука об руку с КГБ, финансируя различные организации палестинцев и ливанцев, которые вели борьбу с Израилем террористическими средствами. В апреле 1974 г. Андропов докладывал в ЦК КПСС, что один из деятелей Народного фронта освобождения Палестины (НФОП) В. Хаддад попросил у КГБ «оказать помощь его организации в получении некоторых видов специальных технических средств, необходимых для проведения отдельных диверсионных операций». Андропов, подчеркнув «наше отрицательное отношение в принципе к террору», тем не менее рекомендовал предоставить диверсионные средства НФОП с целью «оказывать на нее выгодное Советскому Союзу влияние, а также осуществлять в наших интересах силами его организации активные мероприятия при соблюдении необходимой конспирации». На языке холодной войны «активные мероприятия» означали теракты и физическое устранение противников.
В 1970-х гг. даже работникам Международного отдела ЦК КПСС было ясно, что коммунистическое движение мертво и многочисленные компартии являются советскими иждивенцами, имитирующими «полезную» деятельность и втирающими очки советским лидерам. В феврале 1976 г. А. Черняев записал в дневнике: «Основная масса братских партий – чистая символика. И не будь Москвы, они значили бы (если бы вообще существовали) не больше любых других мелких политиканских группочек, которые есть в любой стране «свободного мира».
Сотни иностранных коммунистов подолгу и бесплатно отдыхали в лучших партийных санаториях, лечились в Четвертом главном управлении Министерства здравоохранения, созданном для обслуживания номенклатуры. К примеру, лидер компартии США Гэс Холл действовал как циничный предприниматель, выколачивая из советских «товарищей» немалые средства. Пленники идеологии, одержимые великодержавной гордыней, руководители КПСС и Советского государства закрывали на это глаза, предпочитая иметь всемирную «свиту» прихлебателей. К тому же эта «свита» должна была символизировать первенство КПСС в мировом коммунизме – для этого в 1969 г. в Москве было созвано всемирное совещание коммунистических и «рабочих» партий. Также делегации зарубежных коммунистов придавали, пусть с долей фальши, всемирный размах съездам КПСС, которые во времена Брежнева собирались в Москве регулярно: в 1966, 1971, 1976 и 1981 гг. Такое интернациональное «обрамление» было тем более важно, что сами эти съезды превратились в рутинные, скучнейшие мероприятия, и то, что там говорилось, имело все меньше отношения к окружающей действительности.
А. Арбатов. Затянувшееся выздоровление. 1953–1985. Свидетельство современника. М.: Международные отношения, 1991.
А. М. Александров-Агентов. От Коллонтай до Горбачева. Воспоминания. М.: Международные отношения, 1994.
К. Н. Брутенц. Тридцать лет на Старой площади. М.: Международные отношения, 1998.
Odd Arne Westad. The Global Cold War. Third World Interventions and the Making of Our Times. London: Cambridge University Press, 2005.
5.2.9. «Еврокоммунизм» и КПСС
Просвещенные консультанты ЦК не зря опасались, что советское вторжение в Чехословакию в 1968 г. расколет европейских коммунистов. Действительно, компартии Франции, Италии и Испании демонстративно отмежевались от действий СССР и провозгласили себя сторонниками «еврокоммунизма», т. е. чего-то отличного от коммунизма советского, «азиатского». Термин «еврокоммунизм» впервые был использован в 1975 г. в одной итальянской газете югославским журналистом Фране Барбьери для обозначения позиций секретаря Испанской коммунистической партии Каррильо, которые расходились с советской политикой и были ориентированы на Европейское сообщество. Термин прижился и возобладал над предложенным в то время термином «неокоммунизм», потому что был идеологически менее обязывающим, так как ограничивался указанием на определенный географический ареал, а именно западноевропейский, не имея при этом определенного теоретического содержания. Еврокоммунистической была не только испанская компартия, но и две важнейшие западноевропейские компартии: французская и итальянская. Это особенно верно для Итальянской коммунистической партии, которую возглавлял тогда Энрико Берлингуэр (1922–1984), с 1972 г. занимавший пост ее генерального секретаря.
«Еврокоммунизм» являл собой совокупность новых политических позиций этих трех партий, однако он захватил также и менее значительные европейские компартии, например, английскую, нашел отзвуки и за пределами Европы (японская компартия), а также в правящих восточноевропейских компартиях, в то время как вызвал сопротивление со стороны Советского Союза.
«Еврокоммунизм» представлял собой не организованное в полном смысле движение, а скорее тенденцию, возникшую в различных компартиях, которые более или менее осознавали необходимость поисков политической линии, адекватной новой европейской и мировой ситуации и процессам внутри «соцлагеря» и в самом Советском Союзе.
До 1956 г. все западноевропейские компартии были тесно связаны с СССР и КПСС («югославский случай» с отпадением Тито – дело совершенно особого рода), разделяли советскую внешнюю политику, восхваляли внутреннюю и получали от советской власти огромную поддержку, в том числе и финансовую.
Положение стало меняться с XX съездом КПСС и разоблачением «культа личности» Сталина, вызвавшим первый кризис внутри компартий, который усугубился венгерской революцией и советским военным вмешательством. Компартия Великобритании, к примеру, просто развалилась после этого. Но в это время компартии, несмотря на выход из их рядов многих членов, твердо сохраняли верность Советскому Союзу и, как Пальмиро Тольятти, полностью поддержали подавление венгерского восстания. Двенадцать лет спустя, в августе 1968 г., советская интервенция в Праге уже не была поддержана, тем более что «социализм с человеческим лицом», то есть предпринятый Дубчеком курс демократических реформ, вызвал симпатию и надежды и среди западных компартий, которые выразили свое «осуждение» интервенции советских войск.
Мировая ситуация требовала перемен в политике западноевропейских компартий и изменений в их отношениях с СССР и КПСС. «Еврокоммунизм» с его поисками демократического пути к нетоталитарному социализму и хотя бы относительной автономии от советского «центра» был попыткой ответа на эту новую ситуацию: он умеренно критически относился к некоторым формам советской политики, считавшимся неприемлемыми или ошибочными, но не допускал разрыва традиционных отношений с советским «центром».
Хотя три крупнейшие еврокоммунистические партии на официальных встречах и в межпартийных контактах стремились достичь определенного единства, каждая из них вела собственную линию: самым непримиримым в критике СССР был Каррильо, лидер наиболее мелкой партии, в то время как французская компартия, несмотря на некоторые формально критические позиции, оставалась наиболее верной советской политике. Самую последовательную еврокоммунистическую политику, но всегда в рамках отказа дистанцироваться от Советского Союза, а тем более порвать с ним, вела итальянская коммунистическая партия, при сопротивлении определенной части ее руководства. Но неизбежно это была двусмысленная и бесперспективная политика, потому что проект коммунизма, уважающего свободу и демократию, плюрализм и права человека, автономию национальных компартий и критику «реального» коммунизма, не имел ни малейшей возможности развития и не вызывал доверия в рамках традиционных схем (миф Октябрьской революции, ленинизм и т. д.), которые «еврокоммунизм» принимал или, по крайней мере, формально признавал.
Недолгий сезон «еврокоммунизма» был обречен на неудачу: политика Берлингуэра строилась на хрупких иллюзиях и упованиях, хотя и была продиктована самыми благими демократическими намерениями. Кроме того, независимость компартий была показной, на публику. Не следует также забывать, что ИКП, так же как и другие еврокоммунистические партии, продолжала даже в 1970-е гг. получать тайную помощь из Москвы в размере многих миллионов долларов. Советские партийные функционеры (среди них М. С. Горбачев) ездили «туристами» в Италию, на коммунистические фестивали. Уже в последний период жизни Берлингуэра термин «еврокоммунизм» вышел из употребления. В каком-то смысле, правда, без этого термина, некоторые еврокоммунистические импульсы проявились в СССР с перестройкой, с теми же противоречиями и иллюзиями. И так же потерпели неудачу.
J. B. Urban. Moscow and the Italian Communist Party from Togliatti to Berlinguer. London, 1986.
V. Zaslavsky. Lo Stalinismo e la Sinistra Italiana. Dal mito dell’Urss alla fine del communismo 1945–1991. Rome: Mondadori, 2004.
5.2.10. Разрядка и соглашения с Западом. Продолжение военной гонки. Хельсинкские соглашения и русское общество. Борьба за права человека
В 1970–1972 гг., после переговоров по тайным каналам, канцлер Западной Германии Вилли Брандт и президент США Ричард Никсон пошли на заключение важных договоров и соглашений с советским руководством. 12 августа 1970 г. в Москве был подписан договор между СССР и ФРГ о ненападении и признании границ, сложившихся в 1945 г. В сентябре 1971 г. три западные державы согласились с СССР, что Западный Берлин не является частью ФРГ. Брандт также признал режим ГДР и подписал договор с Польшей о признании польско-германской границы. 29 мая 1972 г. в Москве Ричард Никсон и Брежнев подписали соглашение об ограничении стратегических вооружений, договор об ограничении противоракетной обороны и «основные принципы советско-американских отношений». Были также подписаны документы о советско-американском сотрудничестве в торговле, науке, образовании, освоении космоса и т. п.
Такого дипломатического урожая СССР не собирал давно. Брежнев торжествовал. Ему удалось, без кризисов и бряцания оружием, то, что не удалось сделать ни Сталину, ни Хрущёву: Запад фактически признал половину Европы и треть Германии частью советской империи. В народе Брежнев предстал миротворцем, а среди своих коллег в Политбюро – признанным лидером сверхдержавы. Опираясь на такой авторитет, Брежнев завершил кадровую перестройку правящей верхушки, убрав соперников и критиков – Шелепина, Шелеста и др., и выдвинув верных соратников – Громыко и Андропова.
Исследования и документы показывают, что главный импульс для разрядки пришел с Запада. Брандт и западные немцы, особенно на социал-демократическом фланге, разуверились в объединении Германии. Никсон и его советник Генри Киссинджер пытались, с помощью СССР, вытащить США из трясины вьетнамской войны. Политическая поддержка разрядки на Западе, особенно в Западной Европе, исходила из левых кругов, питалась страхом перед ядерной войной, иллюзиями о том, что СССР стал «нормальной» страной, а также в ожидании растущих выгод от торговли с СССР.
В партийно-государственной верхушке, особенно среди военных и верхушки ВПК было большое сопротивление улучшению отношений с западными странами. Многие идеологически убежденные аппаратчики не верили в возможность мирного сосуществования с капитализмом и считали, что «хорошие коммунисты» при любой возможности должны стремиться подорвать позиции США и «дать по морде империализму». Министр обороны маршал Гречко, секретарь ЦК КПСС по оборонной промышленности Дмитрий Федорович Устинов, председатель Военно-промышленной комиссии В. Л. Смирнов, генералы и маршалы верили в то, что СССР должен готовиться к победе в любой, даже ядерной войне. Военные считали дипломатов, ведущих переговоры с американцами, потенциальными предателями. Весной 1972 г., когда США вели интенсивные бомбежки Вьетнама, страсти в Политбюро накалились. Многие хотели отменить приезд Никсона в Москву.
Брежневу и его союзникам пришлось потратить немало сил и нервов, чтобы разрядка не сорвалась. Его поддерживали министры-хозяйственники, прежде всего Косыгин, которые рассчитывали на западные кредиты и технологии. Громыко и Андропов уже давно пытались убедить «ястребов» в том, что лучше наращивать экономическую и военную мощь, маскируя ее мирными инициативами. Еще в январе 1967 г. Громыко писал в Политбюро: «В целом состояние международной напряженности не отвечает государственным интересам СССР и дружественных ему стран. Строительство социализма и развитие экономики требуют поддержания мира. В обстановке разрядки легче добиваться укрепления и расширения позиций СССР в мире». Он же писал: «Все же именно от состояния отношений между СССР и США зависит ответ на вопрос – быть или не быть мировой ракетно-ядерной войне».
В то время как Брежнев говорил о мире, советские военные интенсивно вооружались. Как мы помним, в декабре 1959 г. в СССР были основаны Ракетные войска стратегического назначения и начато их оснащение межконтинентальными ракетами. В последующие два с половиной десятилетия этот вид оружия стремительно развивался. Число пусковых установок было взаимно ограничено договором между СССР и США 1972 г., но начиная с 1974 г. Советский Союз, следуя американскому примеру, стал ставить на одну ракету несколько боеголовок. Потому, хотя число ракет остановилось на уровне около 1300, число боеголовок в конце 1980-х превысило 6600. Если считать, что в США около 310 городов с населением от 100 тыс. до 10 млн, то на каждый из них приходилось по 30 советских боеголовок, каждая из которых была в десятки раз сильнее бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. На языке военных это называлось «сверхдостаточностью». Атомные заряды создавались не только для стратегических ракет, но и для армейской артиллерии и флота – атомные торпеды, артиллерийские снаряды и крылатые ракеты.
Ранние советские ракеты создавались для первого удара, могущего предупредить взлет самолетов, несущих атомные бомбы, с баз противника. Американцы же стали размещать ракеты на подводных лодках, обнаружить которые крайне трудно. Их задачей было нанести противнику сокрушительный ответный удар. «Гарантия взаимного уничтожения» разрушала сталинскую идею о том, что в атомной войне погибнет только капитализм, а социализм останется победителем. Крушение этой идеи способствовало взаимному ограничению развертывания противоракетной обороны (ПРО) по договору 1972 г. В СССР была построена система ПРО вокруг Москвы, американцы же от своей ПРО, защищавшей ракетные базы в Монтане, отказались.
Чтобы обеспечить себе возможность ответного удара, Советский Союз стал тоже строить атомные подводные ракетоносцы. Дизель-электрические подлодки для этого не годились, так как им надо было периодически всплывать для зарядки аккумуляторов. «Неуязвимая» подлодка должна была иметь не только атомный двигатель, но и запускать ракеты из-под воды. Лодки с атомным двигателем вышли в море в США в 1955 г. Работа над советским проектом началась при Сталине в атомном ведомстве министра В. А. Малышева под руководством отпущенного из тюрьмы конструктора В. Н. Перегудова. Первая советская лодка с атомным двигателем вышла в море в 1958 г. Американцы построили лодку с 16 стратегическими ракетами на борту в 1960 г. и за 7 лет ввели в строй 41 такой корабль. СССР создал подобный подводный крейсер в 1967 г. и за 10 лет ввел в строй 56 кораблей. На верфи в Северодвинске, где строились подводные ракетоносцы, работало тогда до 40 тысяч человек. Лодки с атомным двигателем использовались не только для несения стратегических ракет, но и для ведения морского боя. Общее число атомных подлодок в советском флоте достигало 228 по сравнению со 133 у США и 26 – у других стран (Великобритания, Франция, позднее – Китай).
Было около двух десятков разных типов советских атомных подводных лодок. Они поставили мировые рекорды скорости (44,7 узла, или 80,4 км/ч), глубины погружения (до 1000 м) и размера (33 800 т водоизмещения). Атомный подводный флот требовал не только колоссальных средств (американцам один атомный подводный ракетоносец стоил порядка 100 млн долларов). Потребовал он и человеческих жертв. Сотни моряков погибли от пожаров и утечки радиации. Затонули подлодки «К-129» – 8 марта 1968 г. в Тихом океане (часть ее американцы позже подняли), «К-8» – 11 апреля 1970 г. в Бискайском заливе, «К-429» – 24 июня 1983 г. в бухте Крашенинникова на Тихоокеанском побережье, «К-219» – 6 октября 1986 г. около Бермудских островов, «Комсомолец», или «К-278» – 7 апреля 1989 г. в Норвежском море. Такие происшествия были в советское время строго засекречены. Военным морякам запрещалось даже подавать международный сигнал SOS.
На подводный атомный флот было затрачено не меньше усилий, чем на выход в космос. Но огромный флот использовался неэффективно. На боевом дежурстве находилось меньше подводных лодок, чем у американцев. Большинство их стояло на базах, дожидаясь очереди на обслуживание. И главное – лодки были шумными. Американцы их приближение слышали издалека, а они их – только в непосредственной близости. На войне это могло стать фатальным. Американцы уложили на дно моря сеть подслушивающих устройств, которые давали им картину движения советского подводного флота. Договор ОСВ-1 в 1972 г. ограничил число стратегических подлодок с каждой стороны.
Наряду с подводным строился и надводный флот, получивший в результате советской экспансии в третий мир новые базы, в частности, бывшую американскую в заливе Кам Ран во Вьетнаме и бывшую британскую в порту Аден. Хребтом американского флота были атомные авианосцы. Чтобы им противостоять, СССР строил крейсеры, вооруженные крылатыми ракетами. В середине 1970-х гг. Политбюро ЦК КПСС приняло решение о создании авианосного флота в СССР. Первые авианосцы были небольшими – «Москва» и «Ленинград» и предназначались для вертолетов и самолетов с вертикальным взлетом и посадкой. Но вслед за ними в Николаеве и в Ленинграде были заложены и построены мощные авианосцы типов «Киев» и «Тбилиси» (четыре единицы). Эти корабли стоили огромных денег. Кроме того, для их безопасности создавался специальный флот сопровождения – фрегаты, корветы, корабли технического обслуживания. К началу 1980-х гг. СССР, как того и желал когда-то Сталин, обладал надводным океанским флотом, уступавшим только американскому.
Но ценой этих невероятных военно-технических успехов была большая бедность народа, т. к. социалистическое хозяйство СССР существенно уступало в богатстве рыночной экономике США, а на военные нужды приходилось тратить сравнимые средства.
В декабре 1975 г. Брежнев говорил своим помощникам: «Я против гонки. Это искренне. Но когда американцы заявляют о наращивании, Министерство обороны мне говорит, что они не гарантируют тогда безопасность. А я Председатель Совета обороны? Как быть? Давать им 140 миллиардов или 156? Вот и летят денежки…»
Факты ставят искренность Брежнева под сомнение. В апреле 1976 г. министром обороны стал Устинов, сторонник достижения военного превосходства. Советский ВПК наконец освоил производство надежных твердотопливных ракет и стремился развернуть их в количестве, равном всем стратегическим силам НАТО. С 1976 г. началось производство ракет средней дальности «Пионер» (в НАТО их называли СС-20). С 1975 г. в шахтах устанавливались гигантские ракеты Р-20 под кодовым названием «Сатана». Это были самые большие боевые ракеты в мире. Каждая несла по десять мегатонных боеголовок. В строй продолжали вступать одна за другой гигантские атомные подводные лодки-ракетоносцы. Был испытан новый тяжелый бомбардировщик (известный в НАТО как «Бэкфайр») для уничтожения стратегических целей в Западной Европе. За 1972–1982 гг. советский ядерно-стратегический арсенал увеличился на 4125 ракет (по сравнению с 929 в США). Советские военные полностью «сквитались» с американцами за свое отставание в 1960-е гг. и продолжали наращивать ядерную мощь.
Череде побед советской внешней политики положило конец принятие конгрессом США поправки Джексона-Вэника к советско-американскому договору 1972 г. о торговле. По этой поправке кредитование торговли и больших коммерческих проектов ставилось в зависимость от свободы эмиграции из СССР. Главный автор поправки сенатор Генри Джексон (демократ от штата Вашингтон) опирался на влиятельную коалицию еврейских сионистских организаций и имел поддержку в прессе. Целью поправки было не столько облегчить выезд советских евреев (они выезжали и без этого, по негласной договоренности между Брежневым и Никсоном), сколько торпедировать разрядку и нанести политическое поражение СССР. Сторонники Джексона впервые за много лет заговорили о тоталитарной природе СССР, о нарушении советским режимом прав человека.
Вопрос о правах человека всплыл и при подписании Заключительного Хельсинкского акта, главного документа Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ). Этот документ был подписан 1 августа 1975 г. в Хельсинки на встрече лидеров 35 европейских стран, СССР, США и Канады. Эту встречу сравнивали с Венским конгрессом в 1814–1815 гг. В Хельсинки подводились итоги и Второй мировой и холодной войны, и СССР выглядел там главным победителем. В заключительном акте говорилось о нерушимости установленных в 1945 г. границ. Однако говорилось и о праве народов на самоопределение, что подразумевало возможность вывода восточноевропейских государств из-под контроля СССР.
Западноевропейцы настаивали на том, чтобы Акт включал в себя облегчение человеческих контактов и бо́льшую свободу обмена информацией между Западом и Востоком. Эта часть документа («третья корзина» на дипломатическом жаргоне) вызвала большие сомнения в Политбюро, поскольку создавала легальную основу для действий диссидентов, оппозиции в СССР. Спорам положил конец Громыко, который, как Сталин в 1945 г. в связи с «Декларацией освобожденной Европы», сказал, что рычаги выполнения (или невыполнения) этого соглашения остаются в руках Советского государства. «Мы хозяева в собственном доме». Брежнев согласился с этим. Для него подписание Акта было венцом его международной карьеры, упрочением мира в Европе под эгидой СССР. Акт СБСЕ к тому же не имел обязательного значения для подписавших его государств.
За борьбу с диссидентами отвечал Андропов, и вели ее офицеры 5-го управления КГБ. В 1970–1974 гг. им удалось выпроводить из СССР тысячи и тысячи активных сторонников оппозиции, используя для этого «еврейскую эмиграцию». Андропов даже сумел, без больших потерь для своей карьеры, «решить проблему» с Солженицыным, который хотел вести борьбу с режимом, оставаясь в России. Ряд членов Политбюро предлагали отправить писателя, нобелевского лауреата, в лагеря. Брежнев и Андропов, однако, не хотели международного скандала и позора. В результате писателя насильно выдворили в Западную Германию, предварительно договорившись с западногерманским правительством.
Диссиденты не только в Восточной Европе, но и в СССР, однако, воспряли духом. Их оптимизм достиг пика в январе 1977 г., когда президентом США стал Джимми Картер, провозгласивший демократизацию и права человека главными целями американской внешней политики, наряду с безопасностью и торговлей. По воспоминаниям правозащитницы Людмилы Михайловны Алексеевой, они поверили тогда, что «коалиция западных политиков и советских диссидентов начала складываться». В Москве, на Украине, в Литве, Грузии и Армении возникли «хельсинкские группы» по наблюдению за соблюдением хельсинкских обязательств. Эти группы через зарубежную печать передавали о нарушениях прав человека в СССР. К ним обращались организации «еврейских отказников», т. е. евреи, которым было отказано в праве на эмиграцию в Израиль, русские патриоты, крымские татары, турки-месхетинцы, католики, баптисты, пятидесятники и адвентисты.
В январе-феврале 1977 г. КГБ арестовал активистов московской хельсинкской группы Юрия Орлова, Александра Гинзбурга и Анатолия Щаранского. Советские лидеры предупредили Картера, что поддержка правозащитников рассматривается ими как вмешательство во внутренние дела. Но для Картера, глубоко верующего христианина, свобода совести и защита людей от преследования за веру и убеждения были вопросами принципа: в феврале 1977 г. он принял в Белом доме диссидента Владимира Буковского.
Вопрос о правах человека стал мощным политическим оружием против советского режима. Правда, с точки зрения властей и большинства советских людей, эти диссиденты были западной «пятой колонной». Работник ЦК КПСС А. С. Черняев, соглашаясь с этим, записал в дневнике, что диссидентство «превращено в ходе реальной классовой борьбы между двумя мирами в главное орудие против нас». Вместе с тем еще в мае 1976 г. он признал: «Задуманная в штабах антисоветизма и проведенная с помощью Солженицына, Сахарова и Ко кампания по дискредитации Советского Союза и советского социализма удалась. Нашему престижу в глазах самой широкой мировой общественности нанесен удар огромной силы, с длительными и почти невосстановимыми последствиями».
Кремлевский самосуд. Секретные документы Политбюро об А. Солженицыне. М., 1994.
Стратегическое ядерное вооружение России / Ред. П. Подвиг. М.: ИздАт, 1998 (доступно на http://www.armscontrol.ru).
А. С. Черняев. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991 гг. М.: РОССПЭН, 2010.
А. Ф. Добрынин. Сугубо доверительно. М.: Автор, 1997.
L. Alexeyeva, P. Goldberg. The Thaw Generation. Coming of Age in the Post-Stalin Era. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1990.
A. Savel’yev, N. Detinov. The Big Five. Arms Control Decision-Making in the Soviet Union. Praeger Publishers, USA, 1995.
S. J. Zaloga. The Kremlin’s Nuclear Sword. The Rise and Fall of Russia’s Strategic Nuclear Forces, 1945–2000. Washington: DC. Smithsonian Institution Press, 2002.
5.2.11. Советские авантюры в Африке и Центральной Америке. Распыление средств. Кризис советской всемирной «империи»
На пике международного признания и военного могущества СССР начал испытывать экономические и финансовые трудности. Экономика, которая еще несколько лет назад росла на 5–6 % в год, т. е. темпами более высокими, чем у большинства западноевропейских стран, стала все больше работать вхолостую. Росли капиталовложения в промышленность, но падала их отдача. Нарастали торговые противоречия между СССР и его партнерами по Варшавскому договору. СССР потреблял все возрастающее количество польских, чешских, румынских и болгарских товаров и промышленного оборудования, но ему нечем было расплачиваться. Советские товары были низкокачественны. Пытаясь решить эту проблему, советское руководство расплачивалось нефтью. В середине 1970-х гг. началось строительство большого и дорогостоящего нефтепровода из Западной Сибири (Тюмень) в Европу. На встрече с лидерами восточноевропейских коммунистических стран 18 марта 1975 г. Брежнев признал, что «социалистическая торговля» вызывает растущее раздражение со всех сторон. «Насчет прибылей не знаю, – заявил он, – а вот долги вашим странам уже имеются». Брежнев пожаловался на «серьезные трудности» советской экономики в связи с огромными капиталовложениями. Он признал, что СССР все труднее осуществлять «благотворительность» в отношении своих партнеров и союзников, даже с помощью дешевой нефти.
«Освоить новые месторождения – дело не такое легкое. Надо и тайгу расчистить, и жилье выстроить, и школы, и кинотеатры построить, и трубопроводы продолжить… Мы осуществляем поставки и Кубе. И ее не оставишь без хлеба или без топлива. Мы и армию кубинскую одеваем бесплатно. И платим им за сахар по льготным ценам. Поставки зерна идут в ряд стран. Польша и ГДР, например, тоже пока еще не обеспечивают себя своим хлебом. Все это, конечно, не означает, товарищи, что я заявляю вам: не просите больше ничего, не выйдет».
В середине 1970-х гг. СССР начал все больше увязать в третьем мире. Идеологические установки («интернациональный долг» и «антиимпериалистическая борьба») подкрепляло новое сознание того, что СССР впервые может потеснить США и стать глобальной державой. Поражение американцев во вьетнамской войне и «уотергейтский скандал» привели к изоляционистским настроениям в США. Американский конгресс запретил выделение средств на новые войны в третьем мире. В Кремле это расценили как сдвиг соотношения сил в пользу «социализма».
В то время как основное внимание Брежнева и его помощников было по-прежнему направлено на Запад, советские военные и КГБ, а также кадры советских арабистов и африканистов выступали за расширение советского присутствия в Африке, где вновь усилились антизападные, леворадикальные силы. С 1970 г. КГБ получил зеленый свет на проведение операций на африканском Юге, где самым главным союзником СССР был Африканский Национальный Конгресс, марксистская организация Южно-Африканской Республики, выступавшая за свержение белого меньшинства и установление власти чернокожих африканцев в этой самой богатой и благоустроенной стране Африки.
В апреле 1974 г. «революция гвоздик» в Португалии похоронила португальскую колониальную империю. Возник соблазн вовлечения Анголы и Мозамбика, бывших португальских колоний, в сферу советского влияния и организации с этой базы подрывной деятельности против режима ЮАР. КГБ и ЦРУ уже давно участвовали в тайных операциях в южноафриканском регионе, весьма богатом полезными ископаемыми. В Анголе советские агенты и советники поддерживали левомарксистское Народное движение за освобождение Анголы (МПЛА), лидер которого Агустиньо Нето был старым другом кубинского вождя Фиделя Кастро. Американцы заключили тайный союз с ЮАР и поддержали ангольские группировки, которые развернули наступление на позиции МПЛА. Первоначально Брежнев и Громыко опасались советско-американского столкновения в Анголе, поскольку это могло повредить «разрядке». Напротив, военные во главе с Устиновым, КГБ и африканисты в аппарате ЦК стояли за расширение советской помощи. Важную роль сыграла позиция кубинского режима, который направил в Анголу войска для поддержки Нето.
У советского руководства возник соблазн убить двух зайцев: улучшить отношения с кубинцами и укрепиться на Юге Африки. К весне 1976 г. кубинские войска, получив советское оружие и поддержку, одержали победу над армией ЮАР. Впервые советские военные смогли чужими руками выиграть войну с американскими ставленниками и союзниками за тысячи километров от СССР. Советские и кубинские инструкторы в Анголе и соседнем Мозамбике организовали лагеря по подготовке партизан для засылки в ЮАР.
Победа в Анголе подтвердила впечатление, возникшее в Москве после падения Сайгона под ударами Северного Вьетнама в апреле 1975 г. США отступали из третьего мира, и тем самым создались возможности для наступления там коммунистов. К тому же в Африке американское правительство скомпрометировало себя в глазах многих африканских лидеров сотрудничеством с «режимом апартеида» (т. е. раздельной и разноправной жизни чернокожих и белых жителей) в Южной Африке.
Успех в Африке компенсировал урон, понесенный советской политикой на Ближнем Востоке. В 1974 г. египетский лидер Анвар Садат сменил просоветскую ориентацию на проамериканскую. Вместе с Египтом советский режим потерял десятки миллиардов рублей, кредиты и безвозмездную помощь, которые получил Египет с 1955 г. Брежнев, КГБ и советские военные тяжело переживали этот провал. Они продолжали, однако, считать это временной неудачей. В Ираке, Сирии и Йемене Кремль поддерживал радикально-националистические арабские режимы, уповая на то, что они будут двигаться в сторону «социализма» и, со временем, в них возьмут верх марксистско-ленинские деятели. В Сомали, где правил диктатор Сиад Барре, советские военные имели военно-морскую базу в г. Бербера и военные аэродромы.
В 1977 г. та же коалиция (советские военные, КГБ и кубинцы) оказались вовлечены еще в одну региональную войну, на этот раз в районе Африканского Рога, на стороне Эфиопии. Майор Менгисту Хайле Мариам, один из лидеров эфиопской «марксистской народной революционной партии», захвативший власть в этой стране, взял на вооружение принципы «научного социализма» и развязал красный террор. В Эфиопии начался кризис, страна разваливалась на куски. США прекратили экономическую помощь Эфиопии. СССР, напротив, выступил главным спонсором «эфиопской революции». Когда лидер Сомали С. Барре попытался аннексировать часть эфиопской территории, советское руководство выступило на эфиопской стороне. Советские военные организовали «воздушный мост»: по нему были доставлены, по западным данным, 600 танков, 400 артиллерийских орудий, средства ПВО, 48 истребителей МиГ-21 различных модификаций, 26 вертолетов и 1500 советских военных инструкторов. В Эфиопию с помощью советской военно-транспортной авиации был доставлен кубинский военный контингент, который вступил в бой с сомалийцами. Общее руководство всей операцией осуществлял первый заместитель главкома сухопутных войск СССР генерал армии В. П. Петров. В ответ в ноябре 1977 г. сомалийский режим разорвал союзный договор с СССР, закрыл советскую базу в Сомали и стал искать поддержки у американцев.
Африканские авантюры стоили СССР недешево. Ангола, несмотря на доходы от своей нефти и громадную безвозмездную советскую помощь, оказалась должна Москве 2 млрд долларов. «Воздушный мост» Эфиопии стоил 1 млрд долларов. К тому же СССР предоставил Эфиопии кредиты на 2,8 млрд долларов. В Африку потоком шли советские вооружения, которые оплачивались из советского бюджета. Африканская экспансия, однако, стала выгодным предприятием для тысяч советских представителей. Социолог Г. Дерлугян, служивший в студенческие годы в Мозамбике советским переводчиком, вспоминает, что «несение интернационального долга» в Африке, на Ближнем Востоке и в других регионах мира «оплачивалось весьма щедро». Советские командированные получали зарплату в инвалютных чеках специальных магазинов «Березка», превышавшую в пятнадцать и больше раз размер средней зарплаты в СССР. В этом, несомненно, «была одна из причин бездумного расширения советской помощи странам третьего мира: служивый народ, в погонах или без, даже помимо всякой идеологии и державного порыва, имел свой кровный интерес в поддержке социалистической ориентации. Как во многих империях, расширением сфер влияния подчас двигала элементарная ведомственная интрига, направленная на создание должностей и кормлений».
Сотрудничество с кубинцами не прошло бесследно для советской политики в Латинской Америке. Советская помощь Кубе выросла и достигла 5 млрд долларов в год. После столкновения с США во время кубинского кризиса 1962 г. (да и до него) кремлевские лидеры остерегались оказывать поддержку лево-революционным группировкам в странах Карибского бассейна и Латинской Америки. Однако со второй половины 1970-х гг. кубинцы стали выступать как посредники между СССР и этими группировками, помогая им оружием и специалистами, а иногда и делясь советской нефтью, которую получали в качестве безвозмездной помощи.
В июле 1979 г. в Никарагуа к власти пришел Фронт национального освобождения имени Сандино, во главе которого стояли харизматические революционеры-марксисты Даниэль и Умберто Ортега. Первоначально Москва выжидала, опасаясь, что прямая помощь Никарагуа вызовет американскую интервенцию. Однако в 1981 г. с приходом к власти Рональда Рейгана США начали тайную войну против режима братьев Ортега, поддерживая его противников «контрас», чьи базы были в соседнем Гондурасе. В нарушение запрета конгресса администрация Рейгана добывала деньги для этой войны за счет выручки от тайных продаж оружия за рубежом. В ноябре 1981 г. Брежнев принял Д. Ортегу в Кремле. Никарагуа получила первую партию советской помощи, включая танки, ракеты «земля – воздух» и вертолеты. В 1982–1984 гг. СССР всё более вовлекался в войну в Никарагуа, что немало способствовало росту антисоветских настроений в США, особенно в южных штатах. Размеры советских кредитов Никарагуа составили более 1 млрд долларов.
А. Сахаров. Воспоминания. Нью-Йорк: Издательство им. Чехова, 1990.
Г. М. Корниенко. Холодная война. Воспоминания очевидца.
И. В. Быстрова. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920-е – 1980-е гг.: экономические аспекты развития // Экономическая история. Ежегодник. М.: РОССПЭН, 2003.
Odd Arne Westad. The Global Cold War. Third World Interventions and the Making of Our Times. London: Cambridge University Press, 2005.
5.2.12. Афганская война и отношение к ней русского общества
В Африке и Никарагуа советский режим воевал чужими руками. Советские летчики и зенитчики воевали в Корее и Вьетнаме, но это всячески скрывалось. Вторжение Советской армии в Венгрию в 1956 г. и Чехословакию в 1968 г. было как бы «внутренним делом» Варшавского договора. На этом фоне громом с неба стало вступление Ограниченного контингента советских войск в Афганистан 25 декабря 1979 г. Как и почему это случилось?
Возникновение государства Афганистан стало результатом попыток объединения пуштунских племен. Временем его рождения принято считать 1747 год, когда страну возглавил король Ахмад-шах Дуррани, значительно расширивший пределы своего государства. В правление его сына Тимур-шаха Кабул превратился в центр будущего Афганистана. Династия Дурранидов правила до 1818 г., и с тех пор королями были только пуштуны. Вся вторая половина XIX в. в плане разделения сфер влияния в Средней Азии прошла в соперничестве двух империй – Российской и Британской. Афганистан занимал в этой борьбе немаловажную роль. Россия, связанная войной на Кавказе, не могла уделять достаточно много внимания своему южному соседу, зато Британия дважды вела войну в Афганистане и оба раза терпела поражение. Первая попытка покорения Афганистана была предпринята англичанами в 1839 г., а вторая – в 1876–1878 гг. В 1893 г. была установлена восточная граница Афганистана, проходившая по территории пуштунских племен. Естественно, что, постоянно воюя с англичанами, правители Афганистана обращали свой взгляд на север к России. После успешных среднеазиатских походов генералов Комарова, Кауфмана и Скобелева в 1885 г. англо-русское соглашение установило границу России и Афганистана, практически не изменившуюся до сего дня.
В феврале 1919 г. был убит проанглийски настроенный король Хабибулла, которому наследовал его сын Аманулла. Британское правительство было недовольно исходом дворцового переворота. Начались боевые действия, вновь не приведшие к успеху британского оружия. 19 августа 1919 г. мирный договор, подписанный в Равалпинди, скрепил независимость Афганистана, которая сразу же была признана ленинским правительством, стремившимся максимально упрочить свое положение в Средней Азии. Между Лениным и Амануллой началась оживленная переписка. 28 февраля 1921 г. был подписан советско-афганский договор о дружбе. Несмотря на голод в Поволжье, Советская Россия дала Афганистану миллион рублей экономической помощи, несколько самолетов, начала закупать шерсть и скот. 31 августа 1926 г. заключен афгано-советский договор о нейтралитете. В мае 1928 г. Аманулла нанес визит в Москву, после которого в Герате и Мазари-Шарифе открылись советские консульства.
Правительство Афганистана, однако, никогда не могло контролировать полностью территорию собственной страны. В северных афганских провинциях в конце 1920-х – начале 1930-х гг. сложилась база национально-освободительного движения, добивавшегося свержения большевицкой власти в Средней Азии. Один из его вождей, Рахманкул, будучи уже старым человеком, в начале 1980-х гг. успел повоевать с советскими войсками, т. е. с внуками своих давних противников.
3 января 1929 г. в результате мятежа Аманулла был свергнут с престола. К власти пришел таджик Бачаи-Сакао, провозгласивший эмират, но он правил недолго. Трон занял Надир-шах, и в стране вновь водворилось относительное спокойствие. 24 июля 1931 г. был вновь заключен советско-афганский договор о невмешательстве во внутренние дела друг друга. В 1933 г. Надир-шах был убит, и на престол вступил его сын – 20-летний Захир-шах, правивший 40 лет и ушедший из жизни в 2007 г.
В 1947 г. организовалось Национальное демократическое молодежное движение, возглавил которое Нур Мохаммад Тараки. В организацию вошли, в основном, представители интеллигенции. В 1949 г. в Кабуле прошли первые демонстрации и забастовки, во время которых были выдвинуты требования проведения парламентских выборов. В 1953 г. в Иране пришел к власти шах Реза Пехлеви, и США стали делать ставку на Иран и Пакистан, которые вместе с Турцией и Великобританией вошли в пакт СЕНТО, призванный защитить страны Западной и Центральной Азии от советской агрессии. Афганистан остался единственной дружественной советскому режиму страной на южных границах СССР. С 1953 по 1963 г. премьер-министром при короле Захир-шахе был Дауд, стремившийся к ликвидации центробежных устремлений некоторых влиятельных пуштунских вождей и к консолидации страны под своим управлением.
В 1955 г. были заключены соглашения с СССР о поставках оружия и экономической помощи. Хрущёв и Булганин санкционировали денежные субсидии в размере 100 миллионов долларов, Дауд получил гарантии политической поддержки в объединении пуштунских племен. С 1960 г. Афганистан попал в полную политическую и экономическую зависимость от Советского Союза. На протяжении последующих лет были построены ГЭС в Мазари-Шарифе, проложен туннель на перевале Саланг, расширены аэродромы в Баграме, Шарифе и Шинданде, построен газопровод и более 190 различных важнейших объектов – дорог, ирригационных сооружений, промышленных предприятий. В Афганистане работали сотни советских специалистов, а тысячи афганцев учились в СССР. Все вооружение афганской армии было советским, более трех тысяч афганских офицеров прошли подготовку в военных академиях в СССР. К 1977 г. в Афганистане находилось более 350 технических и военных советников из Советского Союза.
Между тем внутреннее положение в стране было не столь радужным. Экономика СССР сама оставляла желать лучшего, и, естественно, малоразвитая афганская экономика не могла не повторить недугов своего северного «патрона». Расширение советской помощи в условиях холодной войны означало сокращение помощи Запада. К 1973 г. внешний долг Афганистана вырос до 650 млн долларов. Все это привело к тому, что практически все политические движения Афганистана были недовольны режимом. В 1963 г. Захир-шах отправил Дауда в отставку, заменив его на посту премьера Мухаммедом Юсуфом. Дауд затаил обиду.
1 января 1965 г. небольшая группа во главе с Нур Мохаммадом Тараки и Бабраком Кармалем нелегально основала Народно-демократическую партию Афганистана (НДПА). США расценивали Тараки и Кармаля как агентов КГБ. В апреле 1966 г. была опубликована программа партии, основанная на «научном социализме». Программа представляла собой слегка видоизмененную программу КПСС и заявляла, что НДПА представляет интересы рабочих. Среди 20-миллионного населения Афганистана рабочих было не более 60 тысяч человек. В 1967 г. партия распалась на две фракции: Хальк (Народ) и Парчам (Знамя). Хальк, возглавляемая Тараки, была радикальнее, отстаивая интересы рабочих, Парчам под руководством Кармаля избрала более умеренный курс, опираясь на крестьянство. В Хальке были представлены в основном пуштуны, а в Парчаме – обитатели северных провинций Афганистана – таджики, узбеки и туркмены. В армии преобладали офицеры – халькисты, обучавшиеся в СССР. Король Захир-шах не доверял выпускникам советских академий, и им труднее было сделать карьеру в армии, что порождало оппозиционные настроения в военной среде. Наряду с НДПА действовали и иные политические партии, среди которых наиболее влиятельными были «Братья-мусульмане» и «Мусульманская молодежь». Из их рядов вышли будущие вожди «борцов за веру» (моджахедов) Гульбеддин Хекматияр, Ахмат-шах Масуд, Бурхануддин Раббани.
В 1971 г. в Афганистане разразился голод, унесший жизни более 500 тысяч человек. Пользуясь массовым недовольством во всех слоях афганского общества, бывший премьер Дауд во время заграничной поездки короля 18 июля 1973 г. устроил государственный переворот при помощи офицеров-халькистов. Захир-шах был свергнут и удалился в изгнание, а в Афганистане была провозглашена республика. Для Брежнева и его правительства переворот стал полной неожиданностью, тем не менее, в соответствии с марксистско-ленинской теорией революции, он был воспринят как положительное явление, полностью ее подтверждающее. В 1974 г. Дауд впервые приехал в Москву, но к 1977 г. его политика стала носить двойственный характер с переориентацией на США. Во время своего последнего визита в СССР Дауд, выслушав неодобрительные замечания Брежнева по поводу афганской внешней политики, напомнил генсеку, что советский лидер говорит не с представителем одного из восточноевропейских сателлитов, а с президентом независимого Афганистана. После этого один из советников сказал Дауду, что он – конченый человек.
В связи с независимой позицией Дауда КГБ и ЦК КПСС стали ориентироваться на лидеров НДПА. Дауд же, желая упрочить свою власть и подавить просоветскую оппозицию, арестовал к 1976 г. более 200 офицеров-халькистов и 600 офицеров-парчамистов. Обе фракции под давлением внешней угрозы предприняли попытки объединения. Во фракции Хальк к середине 1970-х гг. видное положение стал занимать Хафизулла Амин, которому все более и более доверял Тараки. Амин с 1977 г. поддерживал связи с агентом КГБ Владимировым. Будущий председатель КГБ СССР Крючков, в те годы курировавший «афганское направление», внес Амина в число неофициальных агентов под кличкой Казем, а Тараки – под кличкой Нур. Продолжалось сближение фракций НДПА, которая насчитывала более 6 тысяч членов. Не дремала и оппозиция. С 1975 г. в Афганистане фактически началась гражданская война. Лидеры исламских партий Хекматияр (Исламская партия Афганистана) и Раббани (Исламское общество) установили связь с президентом Пакистана Зия-уль-Хаком и начали формировать отряды моджахедов. На севере начал организовывать отряды сопротивления Ахмат-шах Масуд.
В 1977 г. была принята новая афганская конституция, однако положение дел в стране становилось все хуже. Афганистан к 1978 г. оказался одной из самых отсталых стран мира: треть крестьян не имела земли, а 88 % населения оставались неграмотными. Более 3 миллионов человек эмигрировало в Иран и Пакистан, так что население страны сократилось до 16 миллионов, из которых рабочих осталось не более 45 тысяч. В стране было всего лишь 1027 врачей и 71 больница с 3600 койками, причем 84 % врачей жили в Кабуле.
В ночь с 25 на 26 апреля 1978 г. Дауд отдал приказ об аресте лидеров НДПА, однако арестовали лишь Тараки и Кармаля, Амин же остался на свободе. 27 апреля началось восстание. Армия перешла на сторону НДПА, полковник Абдул Кадыр взял авиационную базу Баграм, а президентский дворец был окружен танками и войсками. Президентская гвардия оказала сопротивление, но часть ее была уничтожена, часть – попала в плен, а сам Дауд и вся его семья расстреляны по приказу Амина. 28 апреля лидеры НДПА официально объявили о победе Апрельской революции и образовании Демократической Республики Афганистан (ДРА). На собрании ЦК НДПА в составе 35 человек главой государства был избран Нур Мохаммад Тараки, его заместителем – Бабрак Кармаль, министром обороны – Абдул Кадыр, первым заместителем премьер-министра и министром иностранных дел по предложению Тараки стал Амин. Целью революции провозглашалось социалистическое преобразование общества.
Советский режим не устоял перед соблазном присоединить Афганистан к списку «социалистических» стран. В Афганистан поехали делегации партийных деятелей среднеазиатских республик, идеологи и кураторы «международного коммунистического движения» из Москвы. Руководство Министерства обороны и КГБ рассчитывало использовать Афганистан как оплот против американцев и, заодно, как плацдарм влияния на Иран, где в это время началась исламская революция и стало рушиться влияние США.
Однако хотя НДПА разрослась до 18 тысяч членов, но в широких массах народа революция поддержки не получила, а негативные явления, вроде разрушения мечетей и глумления над мусульманскими святынями, сразу стали отталкивать от правящей партии широкие слои крестьянства и кочевников. 10 мая 1978 г. руководством НДПА была опубликована программа реформ, включающая создание независимой экономики, продолжение аграрных преобразований, «ликвидацию феодализма», обеспечение равноправия народностей страны и, в конечном счете, построение социализма. По примеру ленинского, 30 ноября 1978 г. был издан «Декрет о земле», по которому предполагалось изъять у 3,5 тысячи землевладельцев 740 тысяч гектаров земли. Более 11 млн крестьян (80 % сельского населения) были освобождены от долгов. Однако религиозные вожди объявили, что конфискация земли – нарушение законов ислама, охраняющих собственность. Землевладельцы к тому же пользовались большим авторитетом в народе, и землю никто не хотел брать.
Тогда революционное правительство объявило «Братьев-мусульман» врагами государства и начало против них репрессии, о чем публично 22 сентября заявил Тараки. Духовенство в свою очередь создало Национальный фронт спасения с центром в Исламабаде (Пакистан), возглавил который Бурхануддин Раббани. В этот центр вошло восемь радикальных исламских группировок. Восстания вспыхнули в Панджшерской долине, где властвовал Ахмат-шах Масуд, в Кандагаре и Герате. Правительство НДПА в борьбе с повстанцами применило отравляющие вещества и напалм, уничтожив несколько деревень. После этих варварских акций сопротивление левым вспыхнуло с утроенной силой. Повстанцам начали оказывать помощь оружием Пакистан, Саудовская Аравия, Египет и Израиль.
Однако внутри самой правящей партии назревал раскол. Противоречия между Хальком и Парчамом с приходом НДПА к власти обострились. Власть в партии все более захватывали халькисты, применив против парчамистов репрессии. 1 июня Амин с согласия Тараки провел чистку, в результате которой Кармаль, Наджибулла и ряд других чиновников были отстранены от власти и направлены послами в различные страны, в частности, Кармаль – в Чехословакию, а Наджибулла – в Иран. 17 августа был арестован министр обороны Кадыр и около 800 сержантов и офицеров армии. Амин хотел их всех физически уничтожить. Советский Союз через посла Пузанова пытался воздействовать на руководство ДРА, и на этот раз массовой казни удалось избежать. Амин начал раздувать культ личности Тараки. В начале декабря 1978 г. между Афганистаном и СССР был подписан договор о дружбе из 15 статей, опирающийся на договоры 1921 и 1931 гг. В статьях договора говорилось об экономической и культурной помощи. Статья 4 оговаривала и вопросы военной помощи для обеспечения целостности и безопасности страны. 28 декабря 1978 г. Амин через Пузанова потребовал 20 миллионов рублей, которые были переданы афганскому руководству. В феврале 1979 г. Председатель Совета Министров СССР А. Н. Косыгин предложил афганскому режиму расширенную помощь.
Между тем обстановка вокруг Афганистана становилась критической. В январе-феврале 1979 г. в Иране произошел переворот, шах Реза Пехлеви был свергнут с престола, а к власти пришел радикальный исламский фундаменталист аятолла Хомейни. В марте 1979 г. в Пакистане произошел переворот Зия-уль-Хака. Таким образом, соседние с ДРА страны обрели радикальные исламские правительства. Оба режима поддержали исламских повстанцев в Афганистане. В этих обстоятельствах Политбюро ЦК КПСС решило усилить военную помощь Афганистану. За партийно-политические отношения отвечал секретарь ЦК КПСС Пономарев, а за военные – командующий сухопутными войсками генерал армии Павловский.
15 марта 1979 г. началось восстание в Герате. 17-я дивизия афганской армии частично перешла на сторону восставших, а все офицеры-халькисты были убиты. К 17 марта власть в Герате фактически взяли партизаны. Погибли, в том числе, и несколько советских советников и члены их семей. Тараки и Амин в панике звонили в Москву, требуя ввода советских войск «для спасения революции».
С 17 по 19 марта 1979 г. шло заседание Политбюро по вопросам положения в ДРА. Лейтмотивом этого совещания стала фраза: «Мы ни при каких условиях не можем потерять Афганистан. Вот уже более 60 лет мы живем с ним в мире и добрососедстве. И если сейчас Афганистан мы потеряем, он отойдет от Советского Союза, то это нанесет сильный удар по нашей политике». На заседании 18 марта обсуждался вопрос о вводе войск в Афганистан, но было принято отрицательное решение. Председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов и министр иностранных дел СССР А. А. Громыко высказались против данной акции, мотивируя это тем, что в ДРА нет пролетариата, слабо развита экономика и «страшное засилие религии», советские войска вынуждены будут воевать со всем народом и превратятся в агрессора, а политических выгод от этого не просматривается практически никаких. 19 марта на заседании Политбюро присутствовал Брежнев, одобривший принятые решения. Брежнев велел сообщить Тараки, что он должен ликвидировать кризис силами самих афганцев (РГАНИ. Ф. 89. Перечень 25. Док. 1).
Тараки принял это указание. Жесткими мерами с применением авиации за два дня мятеж был подавлен. Погибло, по различным сведениям, от 3 до 30 тысяч человек. 20 марта Тараки прибыл в Москву, где встретился с Косыгиным и членами Политбюро. Ему официально было сказано, что надо укреплять авторитет собственного руководства, а не надеяться на военную помощь СССР.
Между тем влияние Тараки все более падало, а власть в стране прибирал к рукам Амин. Оппозиция продолжала наступление. 25 марта правительственные войска оставили город Бала Муграб, бои шли в районе Джелалабада и в Кунарской долине. На сторону повстанцев стали переходить части афганской армии. Так, под Гардезом на сторону моджахедов перешел 59-й полк. К июлю 1979 г. Кабул контролировал лишь 5 провинций из 28. В Афганистан последовательно совершили визиты начальник Политуправления ВС СССР Епишев и командующий сухопутными войсками Павловский. Резко увеличивается число военных советников: к декабрю 1979 г. их стало более 5 тысяч. Только в 1979 г. ДРА было поставлено 200 танков Т-54, 900 – Т-55 и 100 – Т-62.
1 сентября 1979 г. Тараки вновь приехал в Москву после посещения Кубы. Состоялась встреча с Брежневым. Тараки было рекомендовано устранить Амина, об интригах которого стало известно по линии КГБ. Брежнев усиленно повторял, что партию раскалывать нельзя. 11 сентября Тараки вернулся в Кабул, где его на аэродроме встретил Амин. 16 сентября Тараки по приказанию Амина был отстранен со всех своих постов, обвинен в попытке покушения на последнего и задушен офицером президентской гвардии. Убийство Тараки было ударом по престижу Брежнева: ведь он поддерживал Тараки. Однако утром 17 сентября Брежнев и Косыгин поздравили телеграммой Амина как нового Генерального секретаря ЦК НДПА. Амин же начал физически уничтожать своих политических противников. К 27 октября насчитывалось более 11 тысяч казненных по его приказу людей.
Хотя Амин подчеркивал, что действует «по-сталински» (портрет Сталина висел в его кабинете), представители КГБ из Кабула сообщали, что Амин может «изменить» СССР с американцами, как до этого сделал в Египте Садат. К этому времени положение на Среднем Востоке резко обострилось: в ответ на захват в Иране американских дипломатов США начали стягивать силы в Персидский залив. Советский Генеральный штаб не исключал, что американцы попытаются захватить Афганистан и превратить его в свою базу. Под впечатлением этих фактов многие члены Политбюро стали менять свое первоначальное мнение о целесообразности ввода войск в ДРА. 3 ноября вернувшийся из Афганистана генерал армии Павловский заявил министру обороны Устинову, что без советской помощи кабульский режим не выживет, т. к. ряды оппозиции насчитывают уже более 100 тысяч человек и всё более растут. К декабрю 1979 г. Андропов, Громыко, Устинов, Суслов и Пономарев считали ввод советских войск в Афганистан полностью оправданным. Андропов направил Брежневу записку, в которой предупреждал о возможной «измене» Амина и писал, что в этом случае вся Средняя Азия и Казахстан окажутся под прицелом американских ракет.
На совещании у министра обороны представители Генерального штаба – маршал Огарков, генерал армии Ахромеев и генерал армии Варенников высказывались против ввода войск, так как, по их мнению, это только усилит оппозицию. Но Устинов и Андропов не согласились с этим мнением военных.
Началась подготовка к операции по устранению Амина и изменению политического режима в Афганистане. 10 декабря на аэродром в Баграме под Кабулом приземлился самолет, в котором находился будущий глава НДПА и ДРА Бабрак Кармаль и несколько его приближенных под охраной офицеров группы «А» КГБ СССР. Андропов предлагал использовать этих офицеров для устранения Амина. Устинов предложил «на всякий случай» ввести в Афганистан войска, чтобы нейтрализовать возможные действия США. Планирование акции вторжения было ускорено. Предполагалось разместить войска гарнизонами для охраны важнейших объектов и не искать боев с моджахедами. Численность советского экспедиционного корпуса оценивалась в 75 тысяч человек. 12 декабря 1979 г. Политбюро, на котором появился почти невменяемый Брежнев, единогласно проголосовало за план Андропова и Устинова о «вводе ограниченного контингента советских войск в ДРА».
В Политбюро ЦК КПСС предполагали отравить Амина и заменить его «надежным» Кармалем. После провала этой попытки 14 декабря группа улетела в Ташкент на виллу Первого секретаря ЦК Узбекистана Шарафа Рашидова. Политбюро изменило решение, отдав приказ брать дворец Амина штурмом. Практически одновременно с дворцом Амина бойцы «Грома» и «Зенита» при поддержке десантников взяли штурмом еще несколько важнейших военных и административных объектов в Кабуле: Генеральный штаб, Министерство внутренних дел, или Царандой, Штаб ВВС, тюрьму Пули-Чархи, где томились арестованные Амином люди, и Центральный телеграф.
Историческая справка
В ночь с 22 на 23 декабря тридцать сотрудников группы «А» вылетели в Афганистан. В Баграме самолет садился с потушенными бортовыми огнями. Находившийся на окраине Кабула в Дар-уль-Амане 3-этажный президентский дворец Тадж-бек был выстроен как крепость – на высоком, поросшем деревьями и кустарником крутом холме. Его толстые стены могли выдержать удар мощной артиллерии, включая современные системы. Местность вокруг Тадж-бека простреливалась из танков и пулеметов, а подступы к нему были заминированы. Система охраны была организована очень продуманно. Внутри дворца несла службу личная гвардия Амина, состоявшая из родственников и особо доверенных лиц, прекрасно обученных советскими инструкторами. Вторую линию составляли семь постов, на каждом из которых располагалось по четыре часовых, вооруженных пулеметом, гранатометом и автоматами. Внешнее кольцо охраны – пункты дислокации батальонов Бригады охраны, в которую входили три мотострелковых батальона и один танковый. Подходы ко дворцу охраняли два танка Т-54, вкопанных на одной из господствующих высот. Всего Бригада охраны насчитывала около 2,5 тысячи человек. Операция получила кодовое наименование «Шторм-333». Подготовкой к штурму и непосредственно ходом операции руководили начальник Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР генерал-майор Ю. И. Дроздов и старший офицер ГРУ ГШ полковник В. В. Колесник. Участники штурма были разбиты на две группы – «Гром» (ее возглавлял заместитель начальника Группы «А» Михаил Романов) и «Зенит» (командир – Яков Семенов из «Вымпела»). Во «втором эшелоне» находились бойцы так называемого «мусульманского» батальона майора Х. Т. Халбаева (520 человек), сформированного из представителей народов Средней Азии, и рота десантников старшего лейтенанта Валерия Востротина (80 человек). Таким образом, советским спецназовцам нужно было решить сложнейшую задачу: взять штурмом крепость с гарнизоном, имеющим более чем четырехкратное численное превосходство. Все участники штурма были переодеты в обычную афганскую форму без знаков различия. Условный пароль по именам командиров штурмовых групп: «Яша» – «Миша». Все участники операции повязали на рукава белые повязки, чтобы отличать своих от охраны Амина. Руководство действиями спецназа КГБ осуществлял полковник Григорий Иванович Бояринов. Вечером в Кабуле прогремел взрыв: это офицеры «Зенита» взорвали «колодец связи», отключив столицу Афганистана от внешнего мира. 27 декабря в 18 часов 25 минут, на 4 часа 35 минут раньше срока начался штурм дворца, по которому ударили две установки ЗСУ-23–4 («Шилка»). К огневой атаке подключились автоматические гранатометы АГС-17, не дававшие экипажам подойти к танкам. Группа «А» понесла первые потери: погиб капитан Д. В. Волков и был тяжело ранен лейтенант П. Ю. Климов. Их отряд должен был захватить танки и открыть из них огонь по дворцу Амина, однако штурмующие были встречены огнем и приняли бой, отвлекая противника. Бойцы «Зенита» и «Грома», десантировавшись из БМП, пошли на штурм. Во время атаки погиб командир подгруппы «Зенита» Борис Суворов. Офицеры группы «Гром» Виктор Карпухин и Александр Плюснин, будучи легко раненными, залегли и открыли огонь по окнам дворца, дав, тем самым, остальным спецназовцам прорваться внутрь Тадж-бека. Начался комнатный бой. Практически все бойцы «Зенита» и «Грома» получили ранения различной степени тяжести, но продолжили выполнение поставленной задачи. Группа полковника Бояринова вывела из строя узел связи дворца, забросав его гранатами Ф-1. Мужественный офицер, участник Великой Отечественной войны, погиб в этом бою. Виктор Карпухин позже вспоминал: «По лестнице я не бежал, я туда заползал, как и все остальные. Бежать там было просто невозможно. Там каждая ступенька завоевывалась… примерно как в Рейхстаге. Сравнить, наверное, можно. Мы перемещались от одного укрытия к другому, простреливали все пространство вокруг, и потом – к следующему укрытию». На втором этаже дворца возник пожар, и личная охрана Амина начала сдаваться. Сам диктатор был найден мертвым возле стойки бара. За 40 минут штурма потери советских спецназовцев составили убитыми 10 человек (5 в атакующих группах и 5 в мусульманском батальоне).
Все участники операции были отмечены высокими государственными наградами. Вернувшихся офицеров встречали с почестями, но об операции приказано было забыть. Однако выполнить данный приказ было невозможно. Через многие годы командир группы «Гром» Михаил Романов вспоминал: «… Я по-прежнему живу этими воспоминаниями. Время, конечно, что-то стирает из памяти. Но то, что мы пережили, что совершили тогда, – всегда со мной и во мне. Как говорится, до гробовой доски. Я год мучился бессонницей, а когда засыпал, то видел одно и то же: Тадж-бек, который вновь и вновь нужно брать штурмом, моих ребят…»
Одновременно с захватом важнейших объектов в Кабуле начался ввод советских войск в Афганистан. Первым перешел советско-афганскую границу в 15–00 по московскому времени 25 декабря 1979 г. отдельный разведывательный батальон 108-й стрелковой дивизии. Одновременно на самолетах военно-транспортной авиации границу пересекли части 103-й Витебской воздушно-десантной дивизии, которые десантировались посадочным способом на кабульском аэродроме. Сразу же произошла первая трагедия: при столкновении с горой разбился самолет Ил-76 с личным составом и техникой. Погибло 44 десантника. Командующий 40-й армией генерал Ю. В. Тухаринов с маршалом С. В. Соколовым утром 26 декабря совершили облет выдвигающихся колонн. К середине января на территории Афганистана были сосредоточены 5-я и 108-я мотострелковые дивизии, 103-я дивизия ВДВ, 56-я отдельная десантно-штурмовая бригада, 860-й отдельный мотострелковый полк и 345-й отдельный парашютно-десантный полк. Мотострелковые части разворачивались в ходе частичной мобилизации Туркестанского и Среднеазиатского военных округов из кадрированных дивизий и укомплектовывались мобилизованными из запаса сержантами, офицерами и рядовыми, среди которых было много представителей среднеазиатских народов. В дальнейшем Ограниченный контингент советских войск в Афганистане был полностью укомплектован солдатами срочной службы и кадровыми офицерами.
Вначале советские войска встречались местным населением дружелюбно и даже с цветами. Многие афганцы надеялись, что в стране водворится порядок. Только в северных провинциях, где жили потомки тех, кто боролся с большевицким режимом в 1920–1930-е гг., сопротивление началось сразу. Однако и в других районах страны спокойствие было весьма недолгим. 20–23 февраля 1980 г. в Кабуле восстало местное население, появились первые жертвы среди советских солдат, а к лету война полыхала в полную силу. Политбюро ЦК КПСС просчиталось полностью: оно хотело, чтобы Ограниченный контингент находился на территории восточной разноплеменной страны, охваченной гражданской войной, вне этой войны. Сбылись самые худшие предположения: большинство афганцев стали воспринимать советские войска как агрессора, и это объединило между собой даже враждующие группировки повстанцев.
Советские солдаты сражались мужественно в войне, о которой на их родине мало кто знал. Бои на территории Афганистана разгорались, приобретая все более ожесточенный характер.
Историческая справка
29 февраля 1980 г. погиб, прикрывая отход своих товарищей, командир отделения разведроты 317-го воздушно-десантного полка 103-й Витебской дивизии ВДВ старший сержант Александр Мироненко. Оказавшись окруженным моджахедами, он подорвал себя и их связкой гранат. В тот же день аналогичный подвиг совершил заместитель командира инженерно-саперного взвода того же полка старший сержант Николай Чепик. Подразделение, в котором служил Николай, получило приказ взорвать в пещере склад боеприпасов противника. Возвращаясь после успешного выполнения задания, десантники попали в засаду. Моджахеды значительно превосходили их своей численностью. В ходе перестрелки Чепик был ранен в ногу. Привязав осколочную мину направленного действия к дереву, мужественный воин-десантник направил её на противника и взорвал, поразив около 30 врагов, заплатив за это собственной жизнью. За эти подвиги оба десантника были удостоены званий Героев Советского Союза.
Маршал Устинов обещал, что советские войска пробудут в Афганистане не больше «пары месяцев». Вместо этого они остались там на восемь лет.
США и Западная Европа были потрясены советским вторжением. Президент Картер и его помощник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский сочли, что СССР добивается выхода к Персидскому заливу и его нефтяным сокровищам. Американское правительство наложило экономические санкции на СССР и призвало к бойкоту Олимпийских игр 1980 г. в Москве. Брежнев был разочарован и удручен: разрядка, которой он гордился как личным достижением, лежала в руинах.
В советском обществе новость о вторжении в Афганистан вызвала единичные протесты диссидентов, среди них академика Сахарова. 8 января Политбюро постановило лишить Сахарова титула академика и всех наград и отправить в ссылку в город Горький (Нижний Новгород), закрытый для иностранцев. В то же время начало войны в Афганистане имело в русском обществе скрытый общественный резонанс, не меньший, чем ввод войск в Чехословакию в 1968 г. В партийно-академической элите, МИДе и даже аппарате ЦК многие увидели в этой бессмысленной авантюре свидетельство полной деградации брежневского режима, влияние застоя во внутренних делах на внешнюю политику.
Свидетельство очевидца
Работник Международного отдела ЦК КПСС А. С. Черняев записал 30 декабря 1979 г. в дневник: «Мы… учинили акцию, которая встанет в ряд с Финляндией 1939 г., с Чехословакией 1968 г. в мировом общественном сознании… Мы вступили уже в очень опасную для страны полосу маразма правящего верха, который не в состоянии даже оценить, что творит и зачем. Это … бессмысленные инерционные импульсы одряхлевшего и потерявшего ориентировку организма, импульсы, рождаемые в темных углах политического бескультурья, в обстановке полной атрофии ответственности, уже ставшей органической болезнью». – А. С. Черняев. Совместный исход… С. 386–387.
В обществе росло ощущение униженности, бессилия перед самодурствующей властью, тупика. Главный аргумент в пользу власти в массовом сознании – «лишь бы не было войны» – начинал звучать издевательски. Власти наложили информационную блокаду на сведения об афганской войне. Телевидение и газеты сообщали, что советские войска строят школы и больницы. Между тем в Россию стало прибывать все больше и больше «похоронок» и цинковых гробов. Из сообщений западных радиостанций люди узнавали, что советские войска ведут кровопролитные сражения в Афганистане с моджахедами и проводят карательные операции против афганских селений, что кровь в Афганистане льется рекой.
А. А. Ляховский. Пламя Афгана. М.: Вагриус, 1999.
Б. В. Громов. Ограниченный контингент. М.: Прогресс, 1994.
П. Алан, Д. Клей. Афганский капкан. М.: Международные отношения, 1999.
5.2.13. Общества «союзных республик» в эпоху застоя. Прибалтика, Закавказье, Восточная и Западная Украина, Средняя Азия и Казахстан, Белоруссия. Национальная политика коммунистов в 1960–1970-е гг.
Нерусские республики развивались в 1970-е – первой половине 1980-х гг. в целом быстрее, чем РСФСР. В связи с тем, что нерусские республики имели, согласно ленинско-сталинскому замыслу, больший удельный вес в органах власти, им удавалось получить относительно большие куски бюджетного пирога (хотя Москва, как союзная столица, была всегда исключением). По советским законам все дети получали доступ к «бесплатному» образованию, медицине, другим социальным благам. В результате та же Средняя Азия за 1960-е и 1970-е гг. получала из общесоюзного бюджета в два с лишним раза больше ресурсов, чем производила сама. Это еще больше способствовало происходившему там демографическому взрыву.
По молчаливому уговору, союзные власти производили негласный «подкуп» нерусских регионов и республик для нейтрализации там традиционных антирусских и антисоветских настроений – прежде всего Прибалтики, Западной Украины и Закавказья.
В Казахстане и Средней Азии продолжалась модернизация традиционных обществ. Там современная промышленность, сельскохозяйственные комплексы, образование и наука развивались за счет субсидий из союзного бюджета и держались в значительной мере на квалифицированном труде русских, немцев и других мигрантов. На территории Прибалтики и Украины наряду с многочисленными военными объектами строились громадные предприятия и торговые порты (через них шло более 80 % всего союзного грузооборота). На эти стройки привозили рабочих из других регионов СССР. Приезжие оставались в более богатой Прибалтике и тёплой приморской Украине, что существенно меняло этническую структуру населения. В связи с развитием традиции летнего «дикого» (т. е. не по санаторной путевке) отдыха на берегах Черного моря, и «теневой» торговлей южными фруктами невероятно разбогатела Грузия и особенно Абхазия, где сложился массовый слой «подпольных» богачей, строились громадные особняки. Богатству Закавказья в значительной степени способствовали и мало контролируемые субсидии союзного центра на развитие промышленности и сельского хозяйства этого региона. Значительная, если не бо́льшая часть отпускаемых Москвой средств исчезала в карманах партийной номенклатуры края и относительно небольшого слоя торговцев и подпольных промышленников («теневиков»). Простой же народ – рабочие и особенно земледельцы – продолжал жить совсем небогато.
В 1970-е гг. быстрее, чем до этого, уменьшался удельный вес этнических русских в общем населении СССР. Сказывалось разорение русской деревни, большие потери среди русских в годы Второй мировой войны, повальное пьянство в русских деревнях и небольших городах.
Советская модернизаторская политика, прежде всего поощрение всеобщего среднего образования и развитие системы высшего образования привели к парадоксальному результату. Во всех нерусских республиках без исключения, где складывался средний класс, прежде всего среди деятелей культуры и специалистов в области гуманитарных наук, вызревал и усиливался национализм. К тому же брежневская кадровая стабильность привела к быстрому складыванию в республиках Средней Азии и Закавказья национально-этнических кланов, организованных прежде всего на экономической основе – в них расцветала крупномасштабная коррупция и теневая экономика. В Узбекистане и Грузии теневая экономика, по сути, пронизала все поры общества. Именно на борьбе с коррупционерами, совершенно, впрочем, безуспешной, сделал свою карьеру Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе (вначале председатель КГБ Грузии, а затем первый секретарь республиканской компартии). В недрах этих национальных кланов получили закалку и вышли наверх люди, которые вскоре преобразовали «союзные республики» в независимые государства: Гейдар Алиев в Азербайджане, Сапармурад Ниязов в Туркмении и Рустам Каримов в Узбекистане.
Разумеется, никакие субсидии и подачки из союзного бюджета не могли изгладить память о депортациях и терроре, которая среди масс нерусского населения ряда республик трансформировалась в ненависть и презрение к русским. В Прибалтике литовцы, латыши и эстонцы относились к «русским» (куда зачисляли всех трудовых мигрантов, включая украинцев, белорусов, татар и других чужаков) как к оккупантам, малокультурным «варварам». В Казахстане росли трения между образованными казахами и русскими поселенцами, оставшимися жить в Целинном Крае. Особенно серьезным было напряжение в Латвии, где русскоязычные составляли половину населения (против 12 процентов в 1940 г.). В Грузии коррумпированные «теневики» и молодежь нередко не скрывали своего превосходства и презрения к русским «отдыхающим». Наконец, на Западной Украине, во Львове, Луцке, Станиславе (Ивано-Франковске) и других городах население нередко проявляло враждебность к людям, говорящим по-русски. Исключением в этом регионе была Карпатская Русь (Закарпатская область), где традиционно хорошее еще с XIX в. отношение к России распространялось на русскоговорящих приезжих. Себя самих карпатороссы не считали украинцами, но особым четвертым восточнославянским народом – русинами (чему есть немалые этнолингвистические основания).
В годы застоя складывается временное «братство» диссидентов-националистов, от русских до евреев и прибалтов. У них был общий враг – коммунистический режим. Большинство диссидентов, включая Сахарова, полагало, что СССР должен быть разрушен. Мало кто из них задумывался над опасностью этого процесса, экономической и социально-культурной ценой «независимости». На поверку, некоторые из диссидентов (например, Звиади Гамсахурдия в Грузии) вынашивали планы построения «малых империй» и насильственной ассимиляции малых народностей, живущих на территории «своих» республик. Из видных борцов с советским режимом А. И. Солженицын был в меньшинстве, когда заявлял, что нужно сохранить «славянское ядро», восстанавливая историческую Россию не за счет развала, а на основе добровольной интеграции, прежде всего РСФСР, Украины, Белоруссии и русскоязычных областей Казахстана.
Некоторые западные демографы уже тогда начали предсказывать кризис национальной политики СССР на почве растущего перевеса нерусских народов над русским. В то же время нельзя однозначно говорить о провале советской национальной политики и неизбежности распада советского общества на национальные части. Возрастало количество нерусских по крови людей, для которых русский язык был первым и родным. Центральная и Восточная Украина, и вся Белоруссия, как и прежде, были двуязычными, причем в городской среде господствовали русский язык и культура.
Отчасти это было результатом централизованной государственной политики преподавания русского языка, фактом, что русский был языком государственного делопроизводства, экономики, воинского приказа, образования, научной литературы. Главным механизмом обрусения оставались бюрократия, армия, современное производство, школы и университеты. В целом брежневские годы показали прогресс межэтнической ассимиляции. Миллионы семей были построены на основе межэтнических, «смешанных» браков. В 1979 г. уже каждый седьмой брак в СССР был межнациональным. В РСФСР, из-за абсолютного доминирования русского этноса, таких браков было несколько меньше – 12 %, но в республиках с большим этническим многообразием межнациональным был каждый пятый (Казахстан), а то и каждый четвертый (Латвия) брак. И хотя формально, по паспорту, каждый советский гражданин имел национальную принадлежность, но фактически, отрываясь от земли отцов, теряя связь с религией предков, забывая язык, вступая в межэтнические браки, люди интернационализировались. Идеи этнонационального сепаратизма не распространялись широко, громадное большинство людей, за исключением Прибалтики и Западной Украины, считало себя гражданами единого «советского» государства.
Единственным мягко дискриминируемым этносом в СССР оставался еврейский. После смерти Сталина жестокие гонения на евреев тут же прекратились, но антисемитизм, отмененный на уровне официальной идеологии, полностью сохранился в политическом быту и в тайных инструкциях о «квотах» для евреев в университетах и госучреждениях. Евреи больше не могли надеяться сделать в СССР номенклатурную карьеру. Пресловутый «пятый пункт» анкеты отдела кадров, в котором фиксировалась национальность, стал серьезным препятствием для евреев даже при поступлении в престижные институты и при выезде за границу. В особо важных для режима случаях выяснялась национальность родителей до третьего колена, совсем как в нацистской Германии. Постепенно, как и в XIX в., в этом отсеченном от высоких социальных позиций и при этом высокообразованном и энергичном народе вновь начинает накапливаться протестный потенциал.
Представитель иного народа СССР мог надеяться высоко подняться по карьерной лестнице и даже достичь уровня Политбюро, но это теперь было осознанное допущение режимом тщательно отобранных немногих представителей «национальных республик» в группу власти, а не стихийный, как в 1920-е гг., процесс. Национальные партийные элиты практически замкнулись в «своих» республиках. Здесь они могли управлять, вести клановую борьбу, оттеснять малые народы, считаясь только с влиятельным имперским восточнославянским субстратом, из которого в республиках обычно назначалось «око государево», Второй секретарь республиканского ЦК, осуществлявший контроль Москвы над политикой республики.
Обнаружив, что «своя» союзная республика почти обязательно превращается в предельный уровень политической карьеры, национальная элита принялась не столько прилагать силы к проникновению в Москву, как это было в 1930-е и даже в хрущёвские 1950-е гг., но обустраивать власть на местах. Из абсолютистской сталинской монархии Советский Союз при Брежневе превращается в феодальную, с РСФСР в роли королевского домена. Это не могло не сказаться на потенциальном пока усилении центробежных тенденций. Чтобы их как-то компенсировать, из инструментария марксистско-ленинской теории было извлечено учение о постепенном сближении наций.
ДОКУМЕНТ
«Коммунисты не сторонники увековечивания национальных различий, они поддерживают объективный, прогрессивный процесс всестороннего сближения наций, создающий предпосылки их будущего слияния… Марксисты-ленинцы выступают как против сдерживания этого процесса, так и против его искусственного формирования. Отчетливое знание перспектив развития наций особенно важно для социалистических стран, общественные отношения которых, в том числе национальные отношения, научно регулируются и направляются к определенной цели. Опираясь на марксистско-ленинскую теорию, можно предвидеть, что полная победа коммунизма во всем мире создаст условия для слияния наций, и все люди будут принадлежать к всемирному бесклассовому и безнациональному человечеству, имеющему единую экономику и единую богатейшую и многообразную коммунистическую культуру», – писал, обобщая партийные документы 1960–1970-х гг., С. Т. Калгахчян. – Нация. Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 418.
В СССР этот процесс был объявлен уже во многом завершившимся. «На основе сближения всех классов и социальных слоев, юридического и фактического равенства всех наций и народностей, их братского сотрудничества сложилась новая историческая общность людей – советский народ», – утверждала Конституция СССР 1977 г. «Межнациональным языком» провозглашен был русский.
Принятие русского языка и русской культуры было большей частью добровольным процессом. Обрусение подчинялось той же логике, что и ассимиляция (до недавнего времени) иммигрантов в США, растворение их в английском языке и англо-протестантской культурной традиции. Незнание русского языка закрывало дороги к социальному и карьерному росту, обрекало нерусских на непрестижные работы и позиции (например, в армии среднеазиатов почти автоматически направляли в строительные батальоны). Работы социолога В. Заславского показывают, что советская система «ассимиляции» нерусских народов в русскую массу была в долгосрочном плане довольно эффективной. Для тех, у кого в роду кто-то был по паспорту русским, можно было сменить национальность, записавшись в паспорте русским или записав русскими своих детей. К исходу брежневского периода от 25 до 50 млн людей, живших в «союзных республиках», были этническими русскими или считали себя русскими по культуре и языку. По мнению другого исследователя, если бы СССР просуществовал еще несколько десятилетий, то большинство советских граждан стало бы «русскими», если не этнически, то по паспорту, языку и самосознанию.
На практике «постепенное слияние народов» в новую историческую общность с русским «межнациональным» языком было не чем иным, как чуть-чуть приукрашенной русификацией. Реализуя эту идеологическую норму, были ликвидированы все национальные районы и сельсоветы, образованные в таком изобилии в 1920–1930-е гг.; закрыты школы на многих национальных языках. В национальных автономиях образование на родном языке превратилось в образование второсортное. К 1982 г. в РСФСР школа существовала на 15 языках, кроме русского, но только на 4 языках – тувинском, якутском, татарском и башкирском она превосходила уровень начальной ступени (1–3 класс). Лучшие, элитные школы были русскими. За пределами автономий можно было получить большей частью образование только на русском языке. Национальные школы – татарские, армянские, еврейские, украинские – в крупных городах России с большими массивами нерусского населения были закрыты все до единой. Резко сократилось число изданий на языках народов СССР. Высшее образование большей частью было переведено на русский.
Вместе с этнической диффузией русификация привела к существенному размыванию этнических ареалов, к ослаблению этнической самоидентификации у многих граждан Советского Союза. Повсеместным было желание «записаться» русским. Поскольку русификация носила достаточно мягкий, ненасильственный характер она, как и в дореволюционное время, не вызвала активного сопротивления в народной массе. Главными жертвами и, потому, главными противниками «объективного процесса» национальной конвергенции были наиболее яркие представители национальных интеллигенций. Целые регионы Прибалтики и Закавказья и «новые» националисты в профессионально-бюрократических слоях других наций сопротивлялись этому процессу, сопоставляя его с дореволюционной политикой насильственной русификации. КГБ непрерывно выявлял и арестовывал националистические группы. Националисты из партийной бюрократии и диссидентства вместе возглавили борьбу за национальное возрождение своих народов в период перестройки.
И все же, хотя традиционные этнические и культурные противоречия, державшиеся под спудом при Сталине, а также «новый» национализм в средних слоях иногда и вырывались наружу, советское многонациональное общество в целом оставалось спокойным. Межэтнические конфликты были придавлены властью, во-первых, силой, но также и одной важной особенностью национальной политики брежневского времени – русификация осуществлялась при Брежневе без русского национализма. Возрождение русского национального духа преследовалось еще жестче, чем попытки национального возрождения в республиках. В отличие от сталинского национализма, брежневский стремился действительно создать «новую историческую общность» – русскоязычную, но не русскую.
К середине 1980-х гг. образовался сравнительно мощный слой людей, сознающих себя национально «никакими» – только советскими. Порой, подавив естественное чувство неловкости, спрашиваешь случайного попутчика к слову – «А Вы какой национальности?» И в ответ тоже неловкая улыбка: «Я – советский. Отец – немец, мать – болгарка, ее мать – русская, а о других ничего не знаю, не помню. Значит, советский». Твердо исповедовали свою национальность прибалты, украинцы – «западенцы», принципиальные националисты среди русских и еврейских интеллигентов, представители коренных народов Кавказа.
Национально-территориальная федерация советского типа являлась как раз идеальным средством разрушения национальной обособленности, быстрейшим способом перемешать народы, при видимости заботы об их национальном благополучии. Быстрая индустриализация неизбежно отрывала людей от земли, перебрасывала их за сотни верст от родного очага, от могил предков. Оказываясь вне границ своих национальных образований, создавая семью на новом месте, люди быстро теряли этническую идентичность.
В подавляющем большинстве национально-территориальных образований РСФСР (в 23 из 31) титульный этнос не составлял к концу 1970-х гг. абсолютного большинства, а нередко оказывался и в абсолютном меньшинстве: в Башкирии лишь каждый четвертый был башкир, в Адыгее каждый пятый – адыгеец, в Карелии – каждый десятый – карел. Автономные образования тоже превратились, в соответствии с партийными установками, в национальные по форме и социалистические по содержанию.
А. Б. Зубов. Послесловие к эпохе этнических революций // Знамя. М., 1993. № 5.
5.2.14. Мусульманское общество в России в 1950–1970-е гг.
В середине советско-нацистской войны наметилось некоторое улучшение отношения партийных и советских органов к исламской религии. На короткий период вновь было разрешено открывать новые мечети, совершать паломничество в Мекку. До распада СССР в стране существовало четыре духовных управления – Северного Кавказа (сначала в Буйнакске, потом в Махачкале), Закавказья (в Баку), Средней Азии и Казахстана (в Ташкенте), Европейской части СССР и Сибири (Уфа). Среднеазиатское духовное управление (САДУМ) было самым влиятельным. На его территории находилось единственное официальное медресе в СССР – Мири-Араб в Бухаре, открытое в 1946 г. Мусульманским организациям позволили заниматься хозяйственной деятельностью и открыть счета в банке. Однако контроль над служителями мусульманского культа не ослабел. Их принуждали быть информаторами КГБ и пропагандировать мероприятия компартии и советского правительства.
Несмотря на определенное смягчение отношения к религии, КПСС не могла смириться с влиянием мусульманства на население. В 1950-х гг. вопрос о повышении эффективности атеистической пропаганды несколько раз обсуждался на пленумах ЦК КПСС и других партийных форумах. Новое наступление на Ислам началось в 1960-х гг., когда вновь начали закрывать мечети, изымать книги, написанные с использованием арабского шрифта, полностью закрыли доступ к мусульманскому образованию для молодежи. Особый размах приобрела борьба с «мусульманскими пережитками» в быту. Строго наказывалось исполнение древних обрядов (обычно сопровождавшихся молитвой) в праздники и знаменательные даты: свадьбы, похороны, годовщины. Особенно это касалось сельской местности, где продолжали праздновать мусульманские праздники. В 1985 г. в СССР с более чем 30-миллионным мусульманским населением функционировало всего 129 мечетей.
Однако в тайниках души население сохраняло уважение к религии и старалось хотя бы отчасти соблюдать религиозную обрядность. Борьба советского режима с мусульманством провалилась. Это стало ясно в конце 1970-х гг. В ходе афганской войны Афганистан посетило много молодежи с мусульманских территорий СССР (в качестве военнослужащих, переводчиков, советников). Знакомство с бытом местного афганского населения, доступ там к религиозной литературе, общение с мусульманскими интеллектуалами привели к невиданному всплеску подпольного мусульманского движения в СССР и в особенности в Таджикистане и Узбекистане, а также к росту сочувственного интереса к истории и богословию Ислама в среде светской российской интеллигенции.
В 1980-х гг. на территории Таджикистана и Узбекистана возникают подпольные мусульманские школы и кружки изучения арабского языка, необходимого в богослужении и чтении Корана в оригинале, появляется мусульманский религиозный самиздат. В Средней Азии и на Северном Кавказе возрождается и активизируется деятельность суфийских братств. Подпольщики не выступали открыто против властей, но их приверженность Исламу шла вразрез с официальной политикой и идеологией.
Власти преследовали и репрессировали мусульманских подпольщиков. Мусульмане-подпольщики не имели связей с диссидентским движением, а значит, и доступа к западным средствам информации. Об их деятельности до сих пор мало известно. В эпоху перестройки начинается сложение подпольных политических организаций в Средней Азии и на Северном Кавказе.
В официальной культуре в 1960-х гг. в СССР сложилась поистине братская атмосфера, олицетворением которой были представители творческой интеллигенции, а в первую очередь писатели и поэты. Всесоюзную известность получили аварец Расул Гамзатов, балкарец Кайсын Кулиев, калмык Давид Кугультинов, башкир Мустай Карим. Всех их связывала искренняя дружба со столпами послевоенной русской поэзии – Дудиным, Твардовским, Исаковским, Наровчатовым, Тихоновым. Престиж поэзии и литературы был столь велик, что первые секретари КПСС охотно входили в состав Союзов писателей. Одним из первых «писателей» среди высокопоставленных работников ЦК был первый секретарь компартии Узбекистана Шараф Рашидов.
Однако известный лозунг КПСС «народное по форме и социалистическое по содержанию» стал давать заметные сбои. Они заключались в том, что на ниве «народного» сразу после войны в мусульманских регионах возросли колоски сопротивления. Некоторые из них коммунисты тут же пресекали. И всё же «народность» во многих случаях стала естественным предлогом для обращения различных народов России к своему этническому прошлому. КГБ и соответствующие отделы ЦК КПСС, призванные следить за любой крамолой, очень поздно среагировали на нарастающую угрозу. Особенно явственно эта тенденция нашла свое проявление в тех республиках СССР, чей культурный багаж насчитывал тысячелетия.
Это были Азербайджан и Таджикистан, где воссоздавалась старинная инструментальная и песенная традиция, возрождались традиции средневековой поэзии, активизировались языковедческие, литературоведческие и исторические исследования. В Азербайджане и Таджикистане сформировалась особая внутренняя атмосфера национальной культуры, о полноте которой не подозревали за пределами республик.
Коммунисты не заметили того, что «народная форма» на самом деле оказалась сферой отчуждения от «заветов партии», областью обновленного национализма и сопротивления мировоззренческим постулатам коммунистов. Начиная с 1960-х гг. в мусульманских республиках вырастает новое поколение выдающихся литераторов, художников и композиторов: вдохновенный казахский поэт Олжас Сулейменов, мудрый киргизский романист Чингиз Айтматов, талантливый и трагичный таджикский поэт Лоик Шерали, одаренный живописец Таир Салахов и мощный по выразительности композитор Кара-Караев (оба из Азербайджана), мастер литературных иносказаний узбек Тимур Пулатов, умный и насмешливый абхаз Фазиль Искандер. Последующее поколение генерации «шестидесятников» намного увереннее заявляло о своих национальных ценностях, зачастую вступая в открытую конфронтацию с властями. Некоторые из этих людей в конце 1980-х – 1990-е гг. встали на путь политической борьбы за национальный суверенитет.
В 1950–1960-е гг. в мусульманских районах СССР сформировалось многочисленное русскоязычное (русские, немцы, евреи) поколение выдающихся ученых и деятелей искусств, которых судьба забросила в эти регионы страны. Их судьба неотделима от перипетий коренных жителей, с которыми им привелось работать бок о бок. Они жили в Азербайджане, Казахстане, Таджикистане, особенно активны они были в Ташкенте. Многие из этих ученых и деятелей искусства приобрели мировую славу: историки искусства Г. А. Пугаченкова, Л. И. Ремпель в Ташкенте, историки и этнографы А. А. Семенов, М. С. Андреев и историк архитектуры Средней Азии С. Г. Хмельницкий в Таджикистане, санскритолог Б. Л. Смирнов в Туркмении.
Ислам и советское государство (1944–1990). М.: ИД Марджани, 2011.
5.2.15. Жизнь российских буддистов в 1950–1970-е гг.
В 1946 г. в 30 км от столицы Бурятии г. Улан-Удэ был построен Иволгинский дацан. Второй дацан, Агинский, в том же году был открыт снова – его закрыли в 1941 г. Причины, по которым правительство СССР решило открыть заново два буддийских монастыря после того, как всего лишь несколько лет назад их закрыло, носили политический характер: идеологические штампы о свободе совести и свободе любого вероисповедания в «первой в мире стране социализма» были, конечно, лживы, но подкрепить их можно было только открытием ряда храмов, церквей, монастырей разных конфессий, что и было сделано.
При Иволгинском дацане было образовано Центральное духовное управление буддистов (ЦДУБ), которому были подчинены буддисты не только Бурятии, но также Калмыкии и Тувы. Главой его считался Бандидо-хамбо-лама Бурятии, ему подчинялся совет из наиболее уважаемых лам, в него же входили настоятели обоих монастырей. В дацанах отмечали 6 главных буддийских праздников: Новый год по буддийскому календарю; День рождения и день ухода в нирвану Будды Шакьямуни, основателя буддизма; круговращение Майтрейи, Будды будущего и др., какая-либо религиозная деятельность вне стен этих 2 монастырей, обслуживавших три буддийских региона, была запрещена. В 1976 г., по соглашению между Монголией и СССР, в Улан-Баторе открыли Буддийскую духовную академию, которая начала готовить кадры будущих лам для Монголии и России. Нехватка их была весьма ощутима: старых лам почти не осталось ни в одной из трех автономных республик РСФСР.
Однако религиозная жизнь, несмотря на бдительность властей и органов КГБ, существовала и в совершенно светской среде. Буддизм как вид духовного поиска и самоусовершенствования привлекал к себе многих представителей интеллигенции, не только бурятской, но и русской. Собираясь на дому друг у друга, изучая основы теории, занимаясь практикой медитации, они понимали, что в СССР и это было преступлением, но не боялись опасности. В 1972–1973 гг. Бурятию потряс громкий антибуддийский процесс, вошедший в историю под названием «Дело Дандарона».
Бидия Дандарон – буддист, ученый, учитель и наставник в тантре (тайной форме буддизма), отсидевший в сталинских лагерях два срока общей продолжительностью в 14 лет, объединил вокруг себя группу философов, востоковедов, искусствоведов, художников, увлеченных и самим буддизмом как видом знания и личностью Дандарона как Учителя. Конец группы был естественным для того времени: арест, следствие, «общественное осуждение», суд, приговор. Дандарон получил 5 лет лагерей и через год погиб «при невыясненных обстоятельствах», несколько его учеников были направлены на принудительное лечение в психиатрические клиники, остальные на долгие годы лишились возможности работать по специальности. В Калмыкии и Туве столь громких процессов не было.
Но всё разрушить и уничтожить не удалось, были люди и целые семьи, которые сумели сохранить в тайниках священные книги, буддийские иконы и скульптуру, которые знали, что наступит час, когда все это будет востребовано заново.
Буддизм: каноны, история, искусство. М., 2006.
Историко-культурный атлас Бурятии. М., 2001.
М. В. Монгуш. История буддизма в Туве. Новосибирск, 2001.
5.2.16. Поиски коммунистической элитой новой идеологии. Новая версия советско-русского национализма
Несмотря на высылку за границу и посадку в тюрьму тысяч диссидентов, КГБ не мог торжествовать победу. Сам Андропов в узком кругу признался, что в Советском Союзе – сотни тысяч людей, которые либо действуют, либо готовы (при подходящих обстоятельствах) действовать против советской власти. В одном 1975 г. КГБ раскрыл свыше 1800 антисоветских групп и организаций, провел 68 тысяч «профилактических бесед» с политически неблагонадежными гражданами (из дневника А. С. Черняева, 3 января 1976 г.).
Особенно мощным становилось движение русских националистов. Несмотря на то, что пропаганда русского шовинизма со времен Сталина присутствовала в арсенале партийно-государственной власти, коммунисты всегда давили спонтанные проявления любого национализма, в том числе и русского. Если движение еврейских националистов было небольшим, сплоченным и громко заявлявшим о себе, русское движение было крайне широким, неоднородным и (за исключением Солженицына и единичных диссидентов) существующим в «скрытом» виде – т. е. его сторонники вели двойную жизнь русских патриотов и советских конформистов.
В движение русских патриотов входили православные верующие, сторонники российской монархии, поклонники философа, этнографа и историка Льва Николаевича Гумилева (сына Анны Ахматовой и поэта Николая Гумилева), любители русской старины, сторонники сохранения церквей и других памятников русской культуры (ВООПИК – Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры). Движение поддерживали, не выступая открыто в оппозиции к советскому режиму, многие деятели культуры. Среди них были художник Илья Сергеевич Глазунов, академик Дмитрий Сергеевич Лихачев, кинорежиссер Никита Михалков, писатели-«деревенщики» Сергей Залыгин, Виктор Астафьев, Василий Белов, Владимир Солоухин, историки архитектуры Савелий Ямщиков, Кира Рожнова и Петр Ревякин. Большинство из них были возмущены разрушением России в годы коммунистической диктатуры и в той или иной форме стремились послужить делу национального возрождения. Одни писали книги, другие собирали молодежные группы для реставрации часовен и церквей, сохранившихся в глухих углах Каргополья и Обонежья, на берегах Водлы и Белого моря.
Внутри широкого движения, однако, были также антисемиты, русисты-сталинисты, сторонники «Великой России» как военно-промышленной империи. К последним, к примеру, относились писатели и журналисты, группировавшиеся вокруг журналов «Молодая гвардия» и «Наш современник», а также их многочисленные покровители в отделах ЦК, в армии и КГБ. Такой национализм мог со временем помочь режиму сбросить обветшавшие коммунистические одежды и переодеться в национальный костюм, мало что меняя в персональном составе властвующего слоя и в его владении национальными ресурсами России.
Между «темным» и «светлым» в русском национальном движении не было и не могло быть четкого водораздела. Тяжелой дилеммой для русских патриотов был вопрос: какую Россию нужно любить и строить? можно ли построить новую Россию на основе СССР? Многие русские националисты справедливо обвиняли коммунистическую идеологию и тех, кто ей служил, в разрушении русской культуры и общества. Но порой те же самые люди выступали идеологами нетерпимости, проповедовавшими, ради «великой России», авторитаризм, насилие и ненависть к «инородцам», были «ушиблены» еврейским вопросом.
Новому поколению советского партаппарата понятна была русская националистическая идеология, построенная на старых коммунистических принципах борьбы с врагами, ненависти, пусть теперь не классовой, а этнической, главенства ценности народа и особенно державы, над личностью и ее свободой. Это была несколько трансформированная версия «советского патриотизма» эпохи Сталина или в редакции 1936-го, или в редакции 1946 г. Настоящий же русский патриотизм, направленный не против кого-то и вовсе не на величье державы за счет народа, а на духовное, культурное и гражданское становление и развитие русского человека, патриотизм, скорее, Белого движения, а не Сталина и Жданова, такой патриотизм был непонятен и опасен идеологам из ЦК КПСС и 5-го управления КГБ. Особенно опасен был для коммунистической власти русский патриотизм, чётко разделяющий Россию и большевицкий режим, утверждающий, что большевики поработили Россию и продолжают властвовать над ней в своих, а не в национальных интересах.
Именно такой, не советский, а русский патриотизм, открытый к иным народам и имеющий главным объектом любви человека, а не пространство и силу войска, исповедовали многие русские люди в Зарубежье. Сторонником этого патриотизма был и Александр Солженицын. Но в народе он воспринимался в 1970–1980-е гг. с большим трудом. Сказывались полвека советского воспитания. Русское общество, давно лишенное христианской подпитки, оказывалось нравственно глубоко больным и политически весьма нетерпимым.
Свидетельство очевидца
Протоиерей Александр Шмеман записывает в свой дневник: «Дима Григорьев, в Вашингтоне, рассказывает о России, куда он часто ездит. То же самое, животный национализм, животный антисемитизм. Всегда – мы, наше… Или же уж тогда – хула и самооплевание. Но вот и каемся мы «лучше всех». «Духовное возрождение», «очищение страданием» и т. д. А на деле то, что ползёт «оттуда» – непомерно жутко. И иногда, признаюсь, слушая рассказы… об их «приходских собраниях» о воплях вроде: «Там, где дело касается народа, касается нашей русскости, кончаются любовь и терпение…»… хочется проститься со всем этим «вечным расставанием»». – Запись 10 апреля 1978 г.
«Рассказы Л. [жены – Ульяны] о России, о Москве, Ленинграде, прогулках, поездках, церквах… И то самое – и у неё, и у меня – чувство. Близость, кровная близость России нам, и одновременно, ужас от неё…» – Запись 8 апреля 1982 г. – Прот. Александр Шмеман. Дневники, 1973–1983. М., 2005. С. 424; 627.
Возрождение русского самосознания и, в частности, крайних форм национализма противоположных политических тенденций (антисоветского и просоветского) проявлялось не только неоформленно и индивидуально, но порой принимало и организованные формы. Так, в 1964 г. в Ленинграде под руководством Игоря Огурцова был создан Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа. Воспитанные на советской романтике подпольной революционной борьбы, но при этом отвергавшие безбожный большевизм, создатели Союза поставили своей целью подготовку восстания против коммунистического режима ради установления «истинного народовластия», построенного на принципах христианской демократии. Свои положительные идеалы Союз черпал в наследии русских славянофилов, особенно в творчестве Алексея Хомякова, Ивана Аксакова, Юрия Самарина и Константина Леонтьева. В 1967 г. члены Социал-христианского союза были арестованы и осуждены на различные сроки заключения. В 1970-е гг. идеи Союза получили распространение в выходившем под редакцией Владимира Осипова самиздатском журнале «Вече» (1971–1974 гг.).
В 1978 г. сложилась патриотически ориентированная группа «Витязи», объявившая своей задачей помощь в подготовке празднования 600-летия битвы на Куликовом поле. В 1980 г. группа самораспустилась, но многие ее члены объединились в общество «Память», близко сотрудничавшее с ВООПИК. Многие предполагали, что «Память» создана по инициативе КГБ для контроля над всё усиливающимся русским национализмом. Первоначально «Память» вела работу преимущественно историко-культурного и природозащитного характера – посещение мест, связанных с историческими событиями прошлого, проведение вечеров памяти тех или иных лиц и событий отечественной истории, организация кампаний против поворота северных рек. В 1984 г., когда в деятельности общества «Память» стал принимать участие его будущий лидер Дмитрий Васильев, это общество приобрело характерное политическое лицо, главными чертами которого стали навязчивый антисемитизм («Протоколы Сионских мудрецов» использовались в качестве текста, обличающего «жидомасонский заговор» против России) и противопоставление «жидовствующего» Ленина «русскому патриоту» Сталину, якобы совершившему в 1930-е гг. в СССР антисионистский переворот. «Память», апогей деятельности которой приходится на 1987 г., впоследствии раскололась на ряд конкурирующих друг с другом групп, став родоначальницей целого спектра русских националистических движений неосталинистского толка в послекоммунистической России.
Настроение «Белого патриотизма» также пробивалось в русском национальном самосознании. Знаменитый поэт и бард Булат Окуджава уже в 1957 г. посвятил Евгению Евтушенко «Сентиментальный марш», который заканчивался более чем двусмысленными, хотя внешне и вполне комсомольскими словами: «Я все равно паду на той, на той далекой, на гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной». Почему «молча», почему не снимая будёновок? Так смотрят на убитого врага, а не на товарища. Намек многие поняли. Через четверть века писатель Владимир Солоухин посвящает Белому движению несколько горячих строф и, главное, связывает с ним свою судьбу:
В людей вселяя тень надежды,
Наперевес неся штыки,
В почти сияющих одеждах
Шли Белой гвардии полки.
А пулеметы их косили
И кровь хлестала как вода.
Я мог погибнуть за Россию,
Но не было меня тогда…
Стихотворение кончалось словами – «не надо слёз, не надо грусти – сегодня очередь моя». Ленинградский бард, в прошлом советский офицер-подводник Кирилл Ривель был еще откровенней и связывал своего лирического героя с Белым делом накрепко – «В те года роковые, в перехлестье судеб, / когда мы – за Россию, а они – за совдеп». «На столетье бы раньше, ах что ж Ты, Господь, не спешил, / мне бы встретиться с пулей в рядах отступавших дроздовцев, / навсегда упокоясь в одной из безвестных могил». Белый патриотизм, несмотря на все старания и коммунистического официоза, и нового русского казенного – «от КГБ» – национализма, шаг за шагом овладевал вновь сердцами людей.
Среди русских историков крепло убеждение в необходимости создания новой отечественной истории XX века. Не истории государства или режима, но истории народа. Профессор исторического факультета МГУ Сергей Сергеевич Дмитриев записывал в свой дневник 13 марта 1985 г.: «Идет дело к концу XX века. Нашего века, детьми и современниками которого мы состоим. Пора, снова пора, как после декабря 1825 г., пришла пора, потребность назрела постигать, может и писать историю русского народа в XX веке. Написано много историй СССР, историй КПСС и ВКП (б). И будут такие истории писаться. Нужна история народа за этот век, его судеб, его жизни. Не история государства, не история партии. Народа на своей исторической земле и в диаспоре. Народа, каким он был и есть в XX веке до 1917 г. и после 1917 г. Народа как целого, как единства, в России и в мире за пределами России… Не пропал же, не исчез, не стерт русский народ и в наше время…» – Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева / Под ред. Р. Г. Эймонтовой // М.: Отечественная история, 2000. № 6. С. 151).
А. Б. Зубов. Третий русский национализм // Знамя. М., 1993. № 1.
Н. Митрохин. Русская партия. Движение русских националистов в СССР 1953–1985. М.: Новое литературное обозрение, 2003.
G. Hosking. Rulers and victims. The Russians in the Soviet Union. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.
Y. M. Brudny. Reinventing Russia. Russian Nationalism and the Soviet State, 1953–1991. Cambridge (Mass.): Harvard university press, 1998.
Le rouge et le noir. Extrême droit et nationalisme en Russie / Sous la direction de Marlène Laruelle. Paris: CNRS Éditions, 2007.
5.2.17. Третья волна русской эмиграции
В самом начале 1970-х гг. Брежнев, идя на уступки США и Израилю, дал возможность покидать СССР совгражданам еврейского происхождения, полагая, что это не нанесет большего вреда режиму. Но это решение пробило первую существенную брешь в «железном занавесе». В течение двадцати лет, по мере того как границы права на выезд расширялись, им воспользовались до 250 000 человек, среди которых оказывались и люди смешанного, очень разбавленного, а иногда и вовсе нееврейского происхождения. Выезжающие, по прибытии в Вену или в Рим, выбирали себе дальнейшее следование, в Израиль или в США. Так в Нью-Йорке, на Брайтон-Бич образовался своеобразный квартал, еврейский по быту и по мирочувствию, русский по языку, к тому же довольно быстро приобретший и американские навыки. Характерным ответом на вопрос эмигрантов третьей волны, почему вы уехали, было: «Россия – это кладбище, я не желаю жить на кладбище».
Несколько позже ФРГ добилась от Брежнева разрешение на выезд этнических немцев из СССР в Германию. Вчерашние спецпоселенцы 1941 г. и их дети стали десятками тысяч выезжать из Казахстана, Алтая, Урала, Киргизии в ФРГ, так же как и евреи из России в США и Израиль, с большим трудом встраиваясь в жизнь своих преуспевающих буржуазных соплеменников. Проблемы интеграции «русских» немцев и евреев в Германии и США остаются до сего дня, и на своей исторической родине их называют «русскими», да и они сами нередко так именуют себя, по крайней мере, в первом эмигрантском поколении.
Заодно с национальной эмиграцией воспользовались брежневским послаблением, идущим вместе с постепенным идеологическим зажимом, диссиденты и работники культуры, писатели, художники, музыканты, чьи имена были широко известны в свободном мире. Многие из них выезжали и оставались на Западе добровольно, иных высылали. Происходил полный разрыв между коммунистическим государством, закосневшим в тоталитарной бесплодной идеологии, и творческой, освобождающейся Россией. Это обстоятельство, не менее чем экономические и политические факторы, повлекло за собой падение коммунистического колосса, который в 1970-е гг. действительно оказался «на глиняных ногах».
На Запад переместились лауреат Сталинской премии Виктор Некрасов, нобелевский лауреат Александр Солженицын, будущий нобелевский лауреат Иосиф Бродский, около сорока менее крупных, но достойнейших писателей и поэтов – Вл. Максимов, Андрей Синявский, Ф. Горенштейн, Анатолий Кузнецов, Юрий Кублановский, Александр Галич… Уехали звезды театра – Юрий Любимов, кинематографа – Андрей Тарковский, балета – Рудольф Нуриев, музыки – Мстислав Ростропович и Галина Вишневская, всех и не перечтешь.
Самым известным из оказавшихся на Западе в третьей волне был Александр Солженицын, поселившийся, после кратковременной остановки в Швейцарии и Норвегии, в штате Вермонт, США, и работавший там над историческим повествованием «Красное колесо» до своего возвращения в Россию в 1994 г. По американским оценкам, тираж его книг в это время превысил 30 млн экземпляров. Александр Солженицын оценивался в «свободном мире» как неизмеримая величина по силе его художественного дара и по гражданскому мужеству. Хотя вскоре его авторитет среди американских либералов резко пошел вниз – они не разделяли его национально-патриотических воззрений.
В Париже Владимир Максимов начал издавать журнал «Континент», Андрей Синявский – «Синтаксис», в Мюнхене Кронид Любарский – журнал «Страна и мир», которые попадали в СССР. В Израиле выходили «толстые журналы» «Время и мы», «22», расходившиеся по всему свету. В США Василий Аксенов и Иосиф Бродский выступали перед американскими аудиториями, Мстислав Ростропович и Галина Вишневская давали концерты, а картины ряда художников-неконформистов, которых в третьей волне было много, попали в американские музеи. Возникло много газет с названиями вроде «Новый американец», но основанное русскими евреями еще до Первой мировой войны «Новое русское слово» с тиражом в 50 тысяч экземпляров оставалось наиболее читаемым.
Первая эмиграция, да и вторая, с восхищением встретила третью волну, доказывавшую, что их многолетняя жизнь за рубежом не прошла втуне. Особенно приподняло ее дух отношение к ней Солженицына, признававшего исключительные заслуги Русского Зарубежья перед Россией и призвавшего писать и присылать ему мемуары о дореволюционной России, о Гражданской войне и о жизни в эмиграции.
Разумеется, полного единства между третьей волной и первой эмиграцией не могло быть, но не было его и внутри самой третьей волны. В частности, не было единства между Солженицыным и теми, кто, по левым убеждениям, унаследованным от советского воспитания, то ли по некоторой национальной чужести к исторической России подходил сугубо критически, а иногда и просто отрицательно. Основная тема спора касалась очевидного теперь для всех провала коммунистического эксперимента. Порочна ли в основе сама идея марксизма, сама его изначальная доктрина, или идея хороша, но её не сумела осуществить и вконец извратила вековечно варварская Русь? Во втором случае от России уже нечего ждать.
Сам себя Солженицын не причислял к третьей эмиграции, поскольку не одобрял тех, кто покидал Россию добровольно, считая, что борьбу за самостояние надо, поскольку возможно, продолжать вести в самой стране, на родной земле. Он полагал себя продолжателем Белого дела, ушедшим в изгнание вынужденно, не для того, чтобы сладко жить, а для того, чтобы продолжать вести борьбу за «душу России».
Споры доходили иногда внутри «третьих» и до наветов, до полных разрывов по идейным соображениям. Попытки Владимира Максимова в Париже как-то объединить различные течения успехом не увенчались (как это случалось обыкновенно и в первые эмигрантские десятилетия). Третья волна принесла угасающей эмиграции большое оживление. Существующие журналы и газеты первой и второй волны («Новый журнал», «Вестник РХД», «Грани», «Посев», «Русская мысль) включились в полемику с новыми журналами Максимова, Любарского, супругов Синявских. Жизнь Русского Зарубежья снова забила ключом во второй половине 1970-х гг.
С расширением перестройки после 1986 г. поток эмигрантов из СССР стал быстро нарастать. Он вскоре перерос в четвертую волну эмиграции, уже вовсе не политическую, а чисто бытовую, уходившую от расстройства экономики и от нищеты, вызванных падением советской власти, и вовсе не думавшую «строить новую Россию», а старавшуюся поскорее забыть о кошмаре СССР.
5.2.18. Подъем антикоммунистических настроений в Восточной Европе. Польская революция 1980–1981 гг. Движение «Солидарность»
В конце 1970-х гг. резко ухудшилось экономическое положение крупнейшего европейского сателлита СССР – «народной» Польши. Чтобы выправить положение, правительство Эдварда Герека стало увеличивать экспорт традиционных польских товаров – в первую очередь продуктов животноводства. Полки польских продуктовых магазинов опустели. Расцвел «черный рынок». 1 июля 1980 г. правительство подняло цены на мясо и мясные изделия. В ответ уже 12 июля начались забастовки на заводах Люблина в Восточной Польше. К люблинским рабочим присоединялись все новые забастовки солидарности. 14 августа 1980 г. забастовали огромные судоверфи им. Ленина в Гданьске. На следующий день бастовало уже 304 предприятия. Лидером рабочего протестного движения стал Лех Валенса, рабочий-электрик гданьской судоверфи, ревностный католик.
Историческая справка
Лех Валенса родился 29 сентября 1943 г. в деревне Попово, недалеко от города Влоцлавека в семье плотника. Он получил традиционное в Польше католическое воспитание, закончил школу и техникум. С 1967 г. начал работать электриком на судоверфи имени В. И. Ленина в Гданьске. В декабре 1970 г. Лех Валенса участвовал в рабочей демонстрации, которую расстреляли коммунистические польские войска. Это событие открыло ему глаза, и молодой рабочий стал решительным противником существовавшего в Польше режима. Он активно включился в работу подпольных профсоюзных организаций. В августе 1980 г. Лех Валенса возглавил забастовку гданьских рабочих и вскоре стал председателем Межзаводского стачечного комитета Гданьска, Сопота и Гдыни. Под руководством Валенсы был создан и развивался всепольский свободный профсоюз «Солидарность». После введения в Польше военного положения почти год провел под арестом. В 1983 г. Лех Валенса был удостоен Нобелевской премии мира. После падения коммунистического режима в Польше в 1989 г. Валенса был избран 9 декабря 1990 г. Президентом Польши. Этот пост он занимал до 1995 г. Все ордена многих стран мира и свои президентские регалии Лех Валенса сложил к ногам Богородицы в самом почитаемом в Польше Ченстоховском монастыре, желая воздать должное Её заступничеству, освободившему Польшу, и остаться «просто поляком».
Победе протестного движения 1980 г. способствовал опыт трагических столкновений рабочих с коммунистической властью в прежние годы (в 1956 г. в Познани и в 1970 г. в Гданьске), и события за пределами Польши – в Венгрии и Чехословакии. Они были кроваво подавлены и не заставили коммунистические власти пойти на серьёзные уступки. Используя отрицательный опыт прошлого, сформировались ключевые черты польского протеста 1980 г.: во-первых, принципиальный отказ от какого бы то ни было насилия, во-вторых, объединение усилий рабочих, интеллигенции и Церкви.
На активизацию интеллигенции и на её широкомасштабное включение в антикоммунистическую деятельность решающее влияние оказали события марта 1968 г. в Польше, когда из компартии в ходе антисемитской кампании была выброшена значительная часть интеллигенции. Часть уехала на Запад, часть осталась в Польше, но и для тех, кто не был непосредственно в партии, эти события казались знаковыми. Более того, они заставили даже убеждённых социалистов потерять всякую надежду на эволюцию и реформирование компартии.
В 1970-е гг. польская интеллигенция, в том числе бывшие марксисты, стала активно включаться в поддержку рабочих, страдавших от тяжких условий работы на крупных предприятиях. В 1976 г. был организован так называемый Комитет по защите рабочих (КОR). Его члены – интеллигенты политических взглядов самого широкого спектра – собрались вместе и открыто объявили свои фамилии и адреса (их транслировали по радио «Свобода/Свободная Европа»). Страх был преодолён: в первый раз антикоммунистическая организация публично заявила о своих членах и программе. Многих из них неоднократно арестовывали. Но социальный статус, известность, а также количество не позволили посадить всех в тюрьму, и остановить процесс было уже невозможно.
Одновременно в кругах KORа разрабатывалась модель диалога между разными течениями польской политической интеллигенции. В состав KORа входили левые (бывшие коммунисты, социалисты, атеисты), но также и консерваторы и глубоко верующие, церковные люди. Процесс выработки общей антикоммунистической линии укрепился после приезда в 1979 г. в Польшу Папы Иоанна Павла II.
Польский католический епископ Кароль Юзеф Войтыла был избран в октябре 1978 г. Папой под именем Иоанна Павла II. Епископ Войтыла ненавидел и нацизм, и коммунизм и с коммунистическим богоборчеством боролся непримиримо, следуя в этом за кардиналом Польши Стефаном Вышинским. Рижский католический митрополит Иоанн рассказывал впоследствии, что в 1975 г. он встретил тогда еще архиепископа Краковского Войтылу в Риме и тот его с подозрением спросил: «Не смирились ли вы случайно с коммунизмом?» – «А это было время, когда все считали коммунизм утвердившимся навсегда», – резюмировал рижский митрополит.
Епископ Войтыла страстно желал и духовного, и политического освобождения своей родины, порабощенной Сталиным в 1945 г. 2 июня 1979 г. в первый свой приезд в Польшу в качестве римского понтифика на варшавской площади Победы он провозгласил: «Я, сын польской земли и одновременно Иоанн Павел II, Папа, взываю из глубины тысячелетия, взываю в преддверии праздника Сошествия Святого Духа, взываю вместе с вами – да снизойдет Дух Твой и обновит обличье земли, этой Земли». Папа объединил всех противников коммунизма, призвал к отваге и бескомпромиссности в борьбе за правду и достоинство. Он не произносил слово «коммунизм», однако все понимали его проповеди однозначно. Тогда же встречать Папу на улицы польских городов вышли миллионы людей, которые увидели друг друга и поняли, что их намного больше, чем верных слуг коммунизма и Советского Союза.
В течение нескольких дней августа 1980 г. польские рабочие с помощью левых польских интеллектуалов и Католической Церкви образовали первый в Восточной Европе свободный антикоммунистический профсоюз «Солидарность» и выдвинули к правительству требования под общим названием «21 пункт». 31 августа, после того как лидер ПОРП Эдвард Герек ушел в отставку, польские власти признали «Солидарность» и подписали с ней соглашение, которое предусматривало право рабочих создавать независимые от режима профсоюзы, отмену цензуры и освобождение политических заключенных. «Мы договорились как поляк с поляком», – сказал своим коммунистическим контрагентам Лех Валенса. В «Солидарность» за несколько месяцев вступило 10 млн поляков, тогда как всё население страны составляло 37 млн человек. Записались даже многие члены компартии, большинство которых сдало партбилеты.
Коммунистический режим в Польше, как и в 1956 г., оказался на грани развала. Появление «второго Гомулки» было исключено. Все варианты «польского пути к социализму» – давно скомпрометированы. Кумиром поляков являлся в этот раз не коммунист-реформатор Гомулка, а Папа Иоанн Павел II. Он всячески поддерживал борьбу свободного профсоюза «Солидарность» и понуждал робеющих польских епископов не оставаться вне политики, но встать на защиту чести, свободы и достоинства людей и поддержать бастующих рабочих. «Сопротивляйтесь всему, что оскорбляет человеческое достоинство», – учил Папа. Следуя его примеру и призывам, преобразился даже старый чешский кардинал Томашек, который на девятом десятке лет становился всё более непримиримым к коммунистическому режиму, утвердившемуся после августа 1968 г. в Чехословакии.
Московское коммунистическое руководство было в ужасе от польских событий. Была образована Комиссия Политбюро по Польше, которую возглавил Суслов. КГБ и партийные лидеры из западных районов СССР докладывали о брожении населения под влиянием происходящего в Польше. Особенно тревожным казалось положение в Латвии, Литве и Белоруссии – районах с многочисленным польским населением.
Были немедленно прекращены туристские поездки советских граждан в Польшу, приостановлена подписка на польские журналы и газеты. Телевидение прекратило даже трансляцию передачи «Кабачок 13 стульев», где использовались польские персонажи. Советские военные справедливо полагали, что выход Польши из Варшавского договора приведет к падению всей советской империи в Восточной Европе. Немедленно началась подготовка к военной интервенции. Лидеры других «социалистических» стран, включая румынского лидера Чаушеску, требовали, чтобы СССР угомонил поляков. Но, к удивлению многих, Суслов с самого начала заявил, что СССР не может пойти на военное вмешательство в Польше. Его поддержал Андропов, который сказал: «Квота на интервенции за рубежом исчерпана». Глава КГБ знал, что Брежнев не хочет получить «второй Афганистан». Кроме того, в Польше в ответ на советское вторжение могло вспыхнуть вооруженное восстание, как в 1956 г. в Венгрии.
На позиции советского руководства оказало сильнейшее воздействие экономическое положение СССР и Восточной Европы. В течение 1970-х гг. Москва тратила все больше экономических ресурсов для удержания региона. В марте 1973 г. Брежнев говорил в узком кругу: «Мы им преподнесли революционный процесс, социализм на штыках, на жертвах советского народа. Вы хотите только слова произносить «дружба, дружба» и за это вас будут целовать? Чепуха. Если вы не дадите нефть, газ, ничего не выйдет» (Вестник Архива Президента. Специальное издание. М., 2006. С. 131–132).
В ноябре 1980 г. Брежнев информировал лидеров ГДР, Чехословакии, Венгрии и Болгарии не о планах интервенции в Польшу, а о том, что СССР будет вынужден сократить поставки дешевой нефти в эти страны, поскольку нуждается в запасах нефти для продажи на «капиталистическом рынке» для выручки валюты, которая могла бы пойти для помощи польскому режиму. Лидеры стран «народной демократии», однако, запротестовали, угрожая, что это вызовет обвал уровня жизни в их странах и, как результат, политические волнения. Советскому руководству и экономистам было прекрасно известно, что СЭВ превратился в механизм перекачки советских ресурсов в страны Восточной Европы, а сами эти страны все больше ориентируются на торговлю с Западной Европой. Набрав за 1970-е гг. западных кредитов на 58 млрд. долларов, страны Восточной Европы попали в полную финансовую зависимость от Запада.
Советское руководство опасалось, что в случае советского вторжения в Польшу страны НАТО объявят экономические санкции. В этом случае СССР, даже при всех резервах нефти и нефтяных запасов, не смог бы «выкупить» у Запада Польшу и другие страны Варшавского договора. А. С. Черняев, один из консультантов Брежнева, записал в дневнике в августе 1981 г. слова Брежнева: «взять Польшу на иждивение мы не можем».
К тому же в конце 1980 г. Папа Иоанн Павел II обращается с личным посланием к Брежневу, в котором предостерегает советского партийного лидера от шага, который приведет к «трагическим и непредсказуемым последствиям», и сравнивает возможную оккупацию Польши с советско-нацистской оккупацией сентября 1939 г. Ответом на это обращение были пули агента болгарских, а соответственно, и советских спецслужб, турка Али Агджи, поразившие Иоанна Павла II на ступенях собора Святого Петра в Риме 13 мая 1981 г., в день памяти Фатимского явления Божией матери. Папа оправился от полученных ранений с большим трудом.
Отказавшись от вторжения по военным, политическим и экономическим причинам, Политбюро тем не менее рассчитывало подавить польскую мирную революцию силами самого польского режима. В декабре 1980 г. новый лидер ПОРП Каня и глава польских вооруженных сил генерал Войцех Ярузельский были вызваны в Москву, где их подвергли сильнейшему давлению. Советские войска в Польше проводили «маневры» с целью убедить поляков, что вот-вот начнется советское вторжение. Однако ни Каня, ни Ярузельский не хотели брать на себя роль палачей. Каня запил, и вскоре его пришлось устранить от руководства. Ярузельский поддался на давление.
Историческая справка
Войцех Ярузельский родился в 1923 г. в селе Куров (Люблинское воеводство) в интеллигентной семье польской шляхты. Отец Войцеха участвовал добровольцем в войне с большевиками в 1920 г., затем был управляющим в различных поместьях. До 1939 г. Ярузельский учился в католической гимназии в Варшаве. В сентябре 1939 г. с семьей сбежал в Литву. В 1941 г. арестован НКВД и этапирован вместе с матерью и сестрой в Горный Алтай. Отец был сослан в Красноярский край и в 1942 г. умер в Бийске. Войцех Ярузельский работал на лесоповале в алтайском поселке Турочак. В 1943 г. Ярузельский поступил в советское военное училище под Рязанью, а затем записался добровольцем в формируемую на территории СССР польскую армию, с которой дошел до Берлина. В 1946 г. смог вернуть из сибирской ссылки в Польшу мать и сестру. В 1947 г. вступил в Польскую рабочую партию (преобразованную в 1948 г. в Польскую объединенную рабочую партию – ПОРП). В 1949 г. начал работать в секретной военной разведке. Ярузельский сделал блестящую военную карьеру, став в 1960-е гг. начальником Главного политического управления Войска Польского, а затем, в 1968 г., министром обороны Польши. В этот период участвует в акции «очистки» Войска Польского от офицеров еврейского происхождения и организует польские отряды, участвующие в интервенции в Чехословакию в августе 1968 г. В 1970 г. армия под командованием Ярузельского участвует в кровавой расправе над бастующими рабочими на Балтийском побережье. В феврале 1981 г. Ярузельский назначен премьер-министром, а в октябре избран первым секретарём ПОРП. 13 декабря 1981 г. возглавил Военный совет национального спасения, который ввел в Польше военное положение. В ноябре 1985 г. Ярузельский переходит с поста премьер-министра на пост Председателя Государственного совета (формально лицо, занимающее этот пост, считалось главой польского государства). В июле 1989 г. избран Президентом Польской Народной Республики парламентом, в большинстве своем назначенным ПОРП по соглашению «Круглого стола». В этом же месяце покидает пост первого секретаря ПОРП. В декабре 1990 г. подает в отставку с поста Президента Польши и уходит на пенсию. С этих пор не занимает официальных постов, но активно комментирует политическую жизнь, поддерживая Союз левых сил (наследника ПОРП), а также решительно выступает за вступление Польши в Европейский союз. Против Ярузельского выдвигаются различные обвинения, в особенности в ответственности за расстрел армией рабочих в 1970 г. и за введение военного положения в 1981 г.
17 апреля 2007 г. против Ярузельского и восьми других партийных и государственных деятелей социалистической Польши было выдвинуто очередное обвинение в совершении преступлений в годы «коммунистического режима». Он обвинялся, в частности, во введении военного положения в Польше, а также в «руководстве преступной организацией вооружённого характера, имевшей целью совершение преступлений» – имеется в виду Военный совет национального спасения, взявший в свои руки руководство страной. В августе 2011 г., в связи с состоянием здоровья, суд исключил Ярузельского из состава участников процесса по делу о введении военного положения. Войцех Ярузельский умер 25 мая 2014 г.
Шестнадцать месяцев существования «Солидарности» в 1980–1981 гг. поляки называют «фестивалем свободы». Это был период всеохватывающей эйфории, бесчисленных надежд и невероятного в современности идеализма. Вместе с тем, это было время опасений за будущее, период политического напряжения и экономического кризиса. Но никакие опасения не могли в те дни уничтожить позитивной энергии. Тогда возник не только миф о первой «Солидарности», но и было сделано множество конкретных дел: издание сотен запрещённых цензурой книг, создание журналов, общественных организаций, неформальных структур, наследие которых сохраняется в Польше до сих пор. Коммунисты видели в «Солидарности» смертельную опасность для себя и активно готовились к её уничтожению.
В конце 1981 г. генерал Ярузельский подготовил введение в Польше военного положения. В последний момент он сделал отчаянную попытку заручиться поддержкой советских войск в Польше в случае провала. Но из Москвы ему было сказано, что военного вмешательства не произойдет ни при каких обстоятельствах. На заседании Политбюро 10 декабря Андропов твердо заключил: «Мы должны думать, прежде всего, о нашей собственной стране и об укреплении Советского Союза». КГБ знал о растущем недовольстве и в советском обществе нехваткой товаров и бесконечными очередями за продуктами.
В ночь с 12 на 13 декабря 1981 г. «фестиваль свободы» был прерван – введено военное положение, арестованы тысячи активистов «Солидарности», убито несколько десятков людей и полностью запрещены все гражданские права и свободы. На несколько месяцев полностью прекратилась социально-культурная жизнь страны, а потом на годы были возвращены законы деспотического коммунистического режима. Многие поляки постарались после введения военного положения покинуть родину, другие ушли во внутреннюю эмиграцию. Два посла «народной» Польши – в Вашингтоне и в Токио – Ромуальд Спасовский и Здислав Рурарж – попросили в США статус политического беженца и получили его. Заочно они были приговорены в Варшаве к смертной казни, а вся их собственность – конфискована.
В Кремле вздохнули с облегчением. Несмотря на нежелание брать поляков «на иждивение», Политбюро выделило Ярузельскому дополнительно 2,7 миллиарда рублей кредитов, а также зерно, масло и мясо из государственных резервов. За предыдущие два года польской революции советская помощь польскому режиму достигла 4 млрд «переводных» рублей, из них 3 млрд в твердой западной валюте. Польша, однако, оказалась бездонной бочкой. В марте 1982 г. Ярузельский потребовал дополнительной помощи.
Первая «Солидарность» быстро стала недостижимым идеалом. Особенно сильно он пострадал после падения коммунизма в 1989 г. Оказалось, что мечты первой «Солидарности» реализовать уже невозможно, что идеал столкнулся с суровыми реалиями «нормальной» капиталистической и демократической жизни, в которой запас идеализма быстро истощился.
Несмотря на военное положение, «Солидарность» продолжала существовать в подполье, при поддержке широкого спектра доноров и союзников от профсоюзов США и католической церкви до социал-демократов Западной Германии, Норвегии и Швеции. Ситуация в Польше напоминала котел под спудом, который в будущем должен был обязательно взорваться. Польский кризис 1980–1981 гг. показал, что политические и экономические ресурсы удержания Восточной Европы в коммунистической империи исчерпаны. Сталинский замысел вырвать стомиллионный регион из тела Европы и переориентировать его на СССР окончился провалом. Законы рыночной экономики, неэффективность коммунистического хозяйствования и глубокая неприязнь восточных европейцев к тоталитарному СССР предопределили этот провал. Не зная, что делать, Брежнев и его окружение двигались по инерции, боясь трогать сложившиеся структуры, включая СЭВ. Единственное, что еще удерживало Восточную Европу в орбите Москвы, – был страх перед советской военной силой. Факт, что Кремль не был готов пойти на интервенцию в 1980–1981 гг., оставался тайной для всех, кроме нескольких посвященных.
Заметки ответственного редактора:
Наследие первой «Солидарности» осталось самым главным капиталом и главным объединяющим фактором современной Польши. До сегодняшних дней память о «Солидарности» 1980–1981 гг. воодушевляет многих общественных деятелей и подтверждает веру в то, что объединение во имя идеалов возможно, что в польском народе существует скрытая позитивная энергия, которую нужно раскрывать и использовать. «Солидарность» является для поляков важным аргументом в пользу того, что гражданское мирное сопротивление тоталитарному режиму может победить. Даже бывшие коммунисты, то есть социал-демократическая партия, признали идеалы первой «Солидарности», а вернее требования гданьской забастовки 1980 г., своими во время избирательной кампании 2005 г. «Солидарность» доказала силу веры, силу идеализма и смысл бескорыстного страдания во имя религиозных и гражданских идеалов. Она стала, наконец, доказательством силы человеческой солидарности как таковой. Идея «Солидарности» стала также и фактором укрепления польской национальной идентичности и гордости. Для многих поляков период первой Солидарности – один из самых важных моментов современной истории страны, которым можно гордиться, который показал, чего может добиться народ и его элиты, и дал возможность верить в себя и свою страну.
В. Мусатов. Предвестники бури. Политические кризисы в Восточной Европе (1956–1981). М.: Научная книга, 1996.
В. И. Воронков. События 1980–1981 гг. в Польше. Взгляд со Старой площади // Вопросы истории, 1995. № 10.
Н. С. Леонов. Лихолетье. М.: Международные отношения, 1995.
M. J. Ouimet. The Rise and Fall of the Brezhnev Doctrine in Soviet Foreign Policy. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 2003.
Г. Х. Шахназаров. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001.
5.2.19. Назревающий кризис брежневского «общества благоденствия». Экономика и ее пороки, скрытая инфляция, постоянный дефицит. Временное облегчение за счет «нефтедолларов» и импорта западных товаров. Цена системы
С середины 1970-х гг. в советской экономике обострились кризисные явления и обозначились пределы ее модернизации. Почти остановилось техническое переоснащение производства, устаревали станки и оборудование. Стремительно падала отдача от капиталовложений в промышленность и особенно в сельское хозяйство. В дискуссиях и спорах того времени не было ясности – что же является источником торможения. Некоторые западные экономисты тогда и позже считали, что большую роль в экономическом застое сыграл ограниченный доступ СССР к западным технологиям в связи с барьерами на экспорт этих технологий, созданными со стороны Запада в годы холодной войны. Однако факты показывают, что это не было главным препятствием, особенно в годы разрядки. При Брежневе были построены «под ключ» гигантские современные предприятия, в том числе автомобильные заводы КамАЗ в Набережных Челнах и ВАЗ в Ставрополе Волжском (городе Тольятти); советское телевидение было переоборудовано на французской технике и т. п. Вместе с тем многие закупленные за золото за границей станки и целые заводы ржавели и растаскивались по винтику.
Несостоятельно и предположение о том, что советские министерства и ведомства стали «механизмом торможения», препятствовавшим инновациям. Напротив, министерства наперебой выбивали фонды на закупку оборудования и технологий за границей. На этой почве образовались многочисленные контакты между советскими хозяйственниками и управленцами и западными «фирмачами» – контакты, которыми дорожили обе стороны. А. С. Черняев писал под впечатлением обсуждения проблем советской экономики в январе 1977 г.: «Огромное впечатление от наших министров, особенно Антонова (электротехническая промышленность). Сколько ума и таланта в наших людях, мысли, хватка и широта характера! Если б им дать волю делать так, как они могут – за пять лет преобразили бы страну».
Сами министры и производственники считали, что главной консервативной силой в экономике является план с его устаревшими, негибкими требованиями. В это время появился анекдот: Во время парада на Красной площади после ракет и танков появились люди в костюмах с портфелями. Брежнев спрашивает: «А это кто?» Ему отвечают: «Это работники Госплана. Обладают громадной разрушительной силой».
И в самом деле, «косыгинская реформа» оказалась бессильна заменить количественные показатели плана («вал») на качественные. Все большее число предприятий и заводов (в том числе и в ВПК) работали по инерции, производя продукцию, большая часть которой была устаревшей и не находила спроса. К примеру, многочисленные заводы сельскохозяйственной техники производили сотни тысяч тракторов и комбайнов, но большая их часть была устаревших образцов и низкого качества. Отчитывались эти заводы, однако, по «валу», т. е. по количеству произведенных единиц техники и объему затраченного на их производство металла и другого сырья.
Корень проблемы заключался, однако, в другом. Советская экономика, несмотря на реформы и преобразования, в сущности, оставалась такой же, какой она сложилась при Сталине. В отличие от экономики рыночного типа, советская экономическая система могла модернизироваться и развиваться только благодаря волевым решениям политического руководства страны. Попытки частичного перевода такой экономики на саморегулирование, самоконтроль, саморазвитие были обречены на провал – они отторгались всей сложившейся системой производственных отношений.
В советской экономике почти полностью отсутствовали главные факторы, обеспечивающие спонтанный динамизм – мотив прибыли и конкуренция между производителями за потребительские рынки. Отношения в советской экономике оказались все больше подчинены, помимо плана, логике советского «социального государства», т. е. политике социальных гарантий и всеобщей занятости. Право на работу в СССР было гарантировано конституцией, а права работников защищали профсоюзы и законодательство о труде (КЗОТ). Безработицы в советской верхушке боялись и по социальным, и по идеологическим соображениям. В 1970-е – начале 1980-х гг. этот фактор стал главнейшей причиной торможения советской экономики и ее сопротивления дальнейшей модернизации. СССР просто не мог – по политическим и идеологическим причинам – пойти по пути США, Японии и Западной Европы, где происходило сокращение числа работающих за счет автоматизации и роботизации производства.
На практике советская экономика полной занятости вела к все более уравнительной оплате за все менее эффективный труд для огромного большинства работающих. Сталинская система, помимо принуждения к труду, имела высокооплачиваемую «элиту»: зарплата «героев труда», ведущих инженеров и техников, заведующих лабораториями и кафедрами была во много раз выше зарплаты массы рабочих. Хрущёв и его сторонники считали такой разрыв доходов социально несправедливым. При Хрущёве начинается рост минимального уровня заработной платы и относительное снижение зарплат специалистов и инженерно-технических работников. Курс на социальную «справедливость» поддержали низовые советские структуры, особенно государственные профсоюзы. В 1970-е гг. разница в зарплатах между специалистами высокой квалификации и неквалифицированными рабочими, прогульщиками и лодырями, сократилась до минимума. Происходило «размазывание каши по тарелке».
В СССР существовали способы заработать большие деньги: работа за границей (суда дальнего плавания, советские представительства за рубежом и т. п.), работа на Севере и в Сибири, где платили двойную и тройную зарплату «за трудность», и студенческие строительные отряды. Помимо государственной зарплаты, главными источниками дохода были коррупция и работа в теневой экономике и на черном рынке. С приходом к власти Брежнева коррупция охватила органы МВД, которые фактически срослись с «теневиками». В 1970-е гг. сотни тысяч людей тайно разбогатели, множилось число «подпольных миллионеров». Тащили с производства все кто мог, без зазрения совести. Режиссер Ю. Любимов вспоминал, как пытался нанять рабочего в Театр на Таганке. Тот покрутил носом и отказался. Его спросили почему, ведь зарплата неплохая. «У вас украсть нечего».
Большинство советских граждан, однако, привыкло к небогатому, но гарантированному существованию на небольшую зарплату. Средняя месячная заработная плата неуклонно повышалась: в 1956 г. она была 67 руб., в 1970 г. – 113 руб., в 1975 г. – 146 руб., в 1980 г. – 170 руб., а в 1985 г. – 240 руб. С 1970 по 1985 г. реальные доходы на душу населения, по официальным данным, возросли вдвое. Реальный рост был наверняка значительно меньше (за счет скрытой инфляции), но и он был «незаработанным». Повышение зарплат не было подкреплено ростом производительности труда и доходов. В обществе появилось выражение: «Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем». Семейный бюджет, как правило, включал пенсии бабушек и дедушек, которые часто жили с работающими детьми и растущими внуками. Молодые люди подолгу оставались экономически зависимыми от родителей. «Советский человек», хотя и роптал на недостатки системы, но предпочитал жить на государственном иждивении, имея гарантированную крышу над головой и минимум достатка.
Заметным выражением деградации трудовых стимулов (и в целом потери стимулов к активной, значимой жизни) и морального разложения стало дальнейшее распространение повального пьянства. В 1970-е гг. оно охватило студентов, школьников и даже женщин. В прессе и пропаганде велась борьба с этим социальным злом. Среди женщин в особенности раздавались голоса, требовавшие наказывать пьяниц и изолировать их от общества. Одновременно многие, от Брежнева до руководителей «трудовых коллективов», подавали пагубный пример, участвовали в возлияниях и провозглашали пьянство старинной русской традицией. По докладу члена Политбюро ЦК КПСС М. С. Соломенцева, в 1984 г. в стране было 5 млн только зарегистрированных алкоголиков, «на улице» было подобрано 9 млн человек в состоянии тяжелого опьянения, полтора миллиона находились на принудительном лечении. Женщины составляли более трети пьяниц и алкоголиков, молодежь – половину. По потреблению алкоголя на душу населения СССР превзошел дореволюционную Россию в два с половиной раза (ср. 1.3.17). ⅔ преступлений совершались в пьяном виде, у мужчин снижалась продолжительность жизни. Обслуживающий персонал вытрезвителей насчитывал 75 тысяч человек. Прямой убыток от пьянства составил, по этому докладу, 30 млрд рублей, а если учитывать косвенные последствия, то 80 млрд. В то время как доход от продажи водки – 5 млрд. рублей.
К исходу 1970-х происходит перенасыщение рынка квалифицированного труда, а также непроизводственных профессий. Возник излишек инженеров, врачей, преподавателей, «работников культуры» и различных групп служащих. Общая численность «управленческого персонала» к 1980 г. составила 17 млн человек. В то же время, с исчерпанием резервов деревенской молодежи, неоткуда стало рекрутировать пополнение для физического и «непрестижного» труда на заводах, в строительстве, легкой промышленности и автотранспорте. Москва первой стала импортировать рабочую силу «по лимиту» из нерусских республик. После нескольких лет работы «лимитчики» получали жилье и московскую прописку. К 1982 г., когда «нехватка» рабочих только в РСФСР достигла 1,8 млн человек, советские хозяйственники стали выписывать рабочих из Вьетнама и Северной Кореи (Источник. Специальный выпуск. 2006. С. 186).
В 1970-е гг. обостряется нехватка товаров и продовольствия. Дефицит, как показали авторитетные исследования, являлся неустранимой чертой командной экономики советского типа – прежде всего потому, что отсутствовала гибкая связь между производителем и потребителем. Исчезновение товаров было также связано с быстрым ростом покупательного спроса в обществе. Гарантированные доходы при полной занятости и индивидуальном жилье создали условия для «революции потребления». Миллионы семей, переселившихся из коммуналок и бараков в отдельные квартиры, хотели наконец-то пожить с комфортом. Многократно возрос спрос на мебель, холодильники, ковры, модную одежду, белье и другие товары для дома и семьи. Спрос обгонял предложение.
Особенно острый дефицит возник с продовольствием. К концу 1970-х во многих регионах страны повторилась ситуация начала 1960-х гг.: исчезло мясо, колбасы, масло, яйца, фрукты и овощи. Эти товары еще были в московских магазинах, поскольку столица находилась на режиме особого снабжения. Жители многих районов регулярно ездили в Москву с «колбасными рейдами», т. е. за продуктами. Удаленные районы на Севере, на Урале, в Сибири должны были решать «продовольственную проблему» своими силами. Историк Р. Г. Пихоя, живший в это время в Свердловске (Екатеринбург), вспоминает, что секретарь обкома Свердловской области Б. Н. Ельцин приказал предприятиям этой почти целиком промышленной области создавать теплицы, свинофермы, птицефабрики, сажать огороды – как во время войны.
Дефицит товаров и продовольственный кризис был в значительной мере искусственным – т. е. вызванным структурными дисбалансами в финансах и экономике, прежде всего скрытой инфляцией. Государство сохраняло низкие цены на продукты и компенсировало скрытую инфляцию все возрастающими субсидиями. К примеру, на исходе 1970-х гг. коровье масло и мясо больше чем на половину субсидировались из госбюджета. В результате возникал огромный соблазн изъять субсидированные товары и продукты из сферы государственного распределения и продать их по рыночным (на языке того времени – «спекулятивным») ценам. Многие работники госторговли оказались в сфере теневой экономики, среди них возникли мафиозные структуры, распределявшие нелегальную прибыль. Фактически в 1970-е гг. в СССР черный, или теневой рынок стал вытеснять государственную распределительную систему. Дефицитная продукция (а таковой стало при Брежневе почти все) оседала на складах, откуда продавалась втридорога «своим» клиентам. Остальные люди проводили бесконечные часы в очередях практически за всем необходимым. На юге СССР и на многочисленных продовольственных складах гнили и гибли от одной трети до половины фруктов и овощей, но в магазинах, за исключением Москвы, они появлялись редко и уже «с гнильцой».
На заседании Политбюро 11 апреля 1985 г. М. С. Горбачев огласил следующие данные: производительность труда в СССР при переработке сельхозпродукции в два с половиной раза ниже, чем в капиталистических странах, 50–60 % занимает ручной труд. Обеспеченность хранилищами для плодов и овощей – 26 %, и те не отвечают современным требованиям: только одна треть имеет охлаждение и одна пятая – вентиляцию. В результате потери произведенного сельскохозяйственного сырья достигают 25 %. Ежегодно теряется 1 млн тонн картофеля, 1,3 млн тонн овощей, 3–4 млн тонн сахарной свеклы, 100 тысяч тонн мяса, 1 млн тонн выловленной рыбы.
Выходом из этой ситуации могло быть введение рыночной цены на продукты (это, например, сделал Сталин в 1947 г. накануне отмены карточной системы). Но советские лидеры боялись взрыва недовольства. Пытаясь разрешить назревающий продовольственный кризис, Советское государство увеличивало эрзац-добавки в хлеб, колбасу и другие продукты, пытаясь решить проблему количества за счет ухудшения качества. В 1981 г. Брежнев провозгласил «продовольственную программу», поручив ее исполнение своему ставленнику, Председателю Совета Министров Н. А. Тихонову, который сменил Косыгина. 14 апреля 1982 г. Тихонов рапортовал на совещании в ЦК, что «наш народ по калорийности питается свыше нормы. 20 процентов населения страдают тучностью». Это говорилось в то время, когда перебои со снабжением и очереди распространились на всю страну. Скрытая инфляция была выражением растущего неблагополучия в советских финансах.
Растущие социальные расходы на пенсии, зарплаты, помощь колхозам и тому подобное поглощали более трети всех госдоходов советского «социального государства». Громадной «черной дырой» для бюджета с начала 1970-х гг. стало сельское хозяйство, из которого при Сталине государство выжимало все соки. Теперь крестьянство стало невероятно «дорогим» для советского бюджета. Государство повысило на 16 млрд руб. закупочные цены на продовольствие и затратило 40 млрд руб. на животноводство. К 1983 г. колхозы и совхозы были должны государству 100 млрд руб. при нулевой отдаче. По сути, они оказались в положении помещиков в предреволюционной России, живших в долг. До 16 % бюджета (в прямом и скрытом виде) уходило на военные расходы и ВПК. Наконец, большие средства уходили на помощь многочисленным союзникам, клиентам и просто прихлебателям в 69 странах по всему миру.
Между тем, резервы для повышения доходов были крайне ограниченны. СССР мог бы зарабатывать торговлей оружия, на рынке которого он занимал второе место. Четверть продукции ВПК шло на экспорт. Но экспорт вооружений почти не приносил валютного дохода, поскольку оплачивался за счет советских же кредитов или шел в зачет исполнения «интернационального долга» перед национально-освободительными режимами. Во внутренней торговле, чтобы свести концы с концами, государство повышало цены на «предметы роскоши» – автомобили, золото, меха, ковры, хрусталь. Самым главным резервом стало увеличение производства алкоголя и повышение его акцизной цены. К 1985 г. алкоголь, прежде всего водка, обеспечивал почти треть государственных доходов. И все же всего этого не хватало. Государство регулярно «одалживало» у народа, втайне от него, его сбережения – по сути расплачиваясь с рабочими и пенсионерами теми же деньгами, которые те откладывали на свои сберегательные книжки.
Четырехкратный скачок цен на нефть после арабо-израильской войны 1973 г. дал СССР временное облегчение финансовой ситуации. Приток западной валюты в советский бюджет вырос в 22 раза и достиг 20 млрд долларов в год. В 1979 г. цены на нефть подскочили еще раз, в результате революции в Иране и нестабильности в Персидском заливе. СССР стал первым в мире производителем нефти. В 1984 г. валютные заработки СССР достигли 30–40 млрд долларов. Однако к этому времени были максимально использованы все разведанные нефтяные месторождения, прежде всего в Западной Сибири. Кроме того, себестоимость производства нефти резко возросла. Строительство нефтяных трубопроводов (только в 1976–1981 гг. их было построено 50 тысяч километров) также требовало миллиардов рублей капиталовложений. Наконец, на продажу за валюту могла пойти только одна пятая добываемой нефти – остальную СССР поставлял за полцены или бесплатно режимам Восточной Европы, на Кубу и другим союзникам в третьем мире.
Еще более серьезной финансовой проблемой была растущая зависимость СССР от международной торговли, экспортно-импортного баланса и наличия валютного резерва. За минувшие со смерти Сталина десятилетия советская экономика частично утратила свой замкнутый характер (автаркию) и таким образом стала уязвима для процессов и колебаний на мировом рынке. Наиболее сильным фактором такой зависимости стал фактор закупки продовольствия и товаров массового спроса за рубежом. Доля импорта хлеба из-за рубежа в общем советском «пироге» возросла с 13,2 % в 1973 г. до 41,4 % в 1981 г. В 1982 г. СССР закупил почти 30 млн тонн пшеницы, а в 1984 г. – уже 46 млн тонн. На эту закупку уходило большое количество выручки от продажи нефти, но и ее не хватало. Кремль покупал хлеб за золото – на это ушло в 1970-е годы более 2 тысяч тонн золота, и золотой запас страны, несмотря на постоянную добычу желтого металла, сократился втрое, составив в 1981 г. 452 тонны. СССР все больше жил «не по средствам».
Этот факт, однако, был тайной за семью печатями. Лишь глава партии и несколько доверенных лиц в Госплане и Центральном статистическом управлении (ЦСУ) имели доступ к цифрам госбюджета. В 1975 г. Брежнев, зная о том, что финансы трещат по швам, даже хотел отменить проведение в Москве Олимпийских игр, стоимость которых оценивалась в 4 млрд руб. Однако летом 1980 г., после вторжения СССР в Афганистан проведение этих игр превратилось в важнейший момент престижа. Советское руководство потратило гораздо больше, чем рассчитывало. Вслед за этим последовали еще большие расходы на спасение просоветского режима в Польше.
К концу брежневского периода руководство страны и ведущие экономисты ясно видели кризисные явления в народном хозяйстве СССР, но не представляли себе их масштаба и, главное, не понимали, какими методами и средствами эти кризисные явления можно компенсировать и преодолеть.
Стенограмма совещания в ЦК, 14 апреля 1982 г. // Вестник Архива Президента. Специальное издание. Генеральный секретарь Л. И. Брежнев. 1964–1982. М., 2006.
А. К. Соколов. Трудовая политика на советских предприятиях с середины 1950-х гг. до конца 1980-х гг.: деградация стимулов к работе // Экономическая история. Ежегодник. М.: РОССПЭН, 2003.
Б. А. Грушин. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения. Жизнь 2-я. Эпоха Брежнева. Ч. 1. М.: Прогресс-Традиция, 2003.
Е. Гайдар. Гибель империи. Уроки для современной России. М.: РОССПЭН, 2006.
И. В. Быстрова. Военно-промышленный комплекс СССР // Экономическая история. Ежегодник. М.: РОССПЭН, 2003.
М. Горбачев. Жизнь и реформы. Кн. 1. М.: Новости, 1995. С. 339.
Л. Тимофеев. Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать // Грани, 1981. № 120.
Я. Корнаи. Социалистическая система. Политическая экономия коммунизма // Пер. с англ. М.: НП «Редакция журнала «Вопросы экономики», 2000.
5.2.20. Советский быт в 1950–1980-е гг.
Человек появлялся на свет в СССР обычно в родильном отделении какой-нибудь государственной больницы. Появлялся – если ему повезло. Даже в 1980 г., по официальным данным, округленно 60 % всех беременностей кончалось абортом и только 40 % – родами. Противозачаточные средства были крайне скудны. Презервативы стали производить в 1944 г. по секретному приказу Сталина, чтобы ограничить распространение венерических болезней в армии. Женских противозачаточных средств почти не было. Снижение рождаемости с 5,8 детей на женщину в 1928 г. до приблизительно 2,0 (около этого уровня рождаемость колебалась с 1964 по 1990 г.) произошло преимущественно за счет абортов. Хотя формально аборты были с 1936 по 1955 г. запрещены, делали их за мзду и врачи и знахарки. Половое просвещение отсутствовало, никто не учил, например, как избежать зачатия, следуя естественному ритму женского организма. Власть делала вид, что секса в СССР нет.
В родильных домах, порой в одном помещении, принимали роды сразу у 16–20 женщин. Питание было плохим, а передавать роженицам скоропортящиеся продукты запрещалось: их негде было хранить. Мужей в родильные отделения не допускали. После родов мать перемещали в послеродовое отделение, куда младенца приносили для кормления. Смертность в младенческом возрасте резко снизилась между 1940 и 1960 гг., главным образом благодаря антибиотикам. И всё же, по данным ООН за 1983–1984 гг., детская смертность в 90 странах из 200 была ниже, чем в СССР.
Серьезной проблемой для женщин было соблюдение гигиены в критические дни. В СССР не существовало гигиенических прокладок. Когда в аптеках «выкидывали» вату, за ней выстраивались очереди.
Формально в СССР число больничных коек на 10 тысяч душ было одним из самых высоких в мире. Но условия в больницах и поликлиниках, медицинская аппаратура находились на уровне слаборазвитых стран. Хотя врачей было много, специалистов не хватало. Больные неделями добивались приема. Из-за низкой зарплаты многие врачи работали по совместительству, на нескольких должностях. Наиболее квалифицированные заводили нелегальную частную практику. За сложные хирургические операции обычно платили прямо медперсоналу. Была поговорка, которую приписывали то одному, то другому видному медицинскому академику: «лечиться даром – даром лечиться!»
После выписки мать и младенец возвращались домой, чаще всего в коммунальную квартиру. В 1955 г., перед началом массового строительства жилья, в коммуналках и общежитиях жило 82 % горожан. Часто отсутствовали ванна, горячая вода и центральное отопление. Готовили еду и грели воду на керосинках, зимой – на дровяных или угольных плитах. Большинство городов РСФСР было полностью газифицировано только к 1970 г. Одноразовых пеленок для младенцев не было и в помине – пеленки до середины 1980-х гг. каждый день надо было стирать вручную и сушить тут же, в комнате.
Крещение младенца создавало трудности. Священник был обязан сообщать о нем данные, которые попадали в госбезопасность и на работу родителей. Последние обычно оправдывались тем, что ребенка крестил кто-либо из пожилых родственников. ГБ же заводила на него досье, и не тайно крещенный становился человеком второго сорта. Например, он не мог получить допуска к секретности. С женщин у КГБ был меньший спрос. Крестить детей носили жены, бабушки или няни даже у многих советских начальников. Бытовала поговорка: «жена – это религиозный орган совработника».
Если в семье не было бабушки, то по достижении ребенком полутора лет родители старались пристроить его в ясли, чтобы мать не лишилась работы. Ясли могли быть в ведении местного совета или принадлежать какому-либо ведомству, по месту работы матери или отца. В последнем случае ребенка приходилось возить туда рано утром в переполненном городском транспорте. Ясельные дети часто болели. Тогда матери приходилось брать больничный лист по уходу за ребенком.
После двух лет в яслях ребенок попадал в детский сад, где находился с четырех до шести лет. Если он был крещен, то родители «сдавали» его в детское учреждение без креста, чтобы избежать насмешек со стороны воспитательниц и других детей. Малыша предупреждали никому вне дома не рассказывать об этом. Так уже в раннем детстве возникало двоемыслие: с родными говорить одно, а с посторонними – другое. Содержание в яслях и в детском саду было платным, но стоило дешево.
Школа начиналась с 7-летнего возраста. Ребенку надо было купить тетради, ручки, карандаши и ранец или портфель. Все, кроме ранца, стоило недорого. Но со второй половины августа в канцелярских магазинах выстраивались очереди и не было гарантий, что на твою долю хватит нужного товара.
Следующей трудностью была школьная форма. Для девочек она состояла из коричневого платья и двух фартуков: белого – парадного и черного – повседневного. Для мальчиков, после попытки введения формы, напоминавшей гимназическую старой России, придумали одеяние наподобие военного, состоящее из гимнастерки и брюк, мышино-серого цвета. К этому полагался черный клеенчатый пояс с бляхой. Форма была из сукна или хлопчатобумажной ткани. Первая стоила значительно дороже, 200–250 руб. в ценах до 1961 г. В середине 50-х это составляло 30–40 % месячного заработка горожанина и 20–25 % годового заработка колхозника. Форму покупали на вырост, и дети выглядели соответственно. А дешевая хлопчатобумажная форма быстро превращалась в тряпку. Городские юноши форму носить не желали, но для их сельских сверстников она была предметом несбыточных желаний. В начале 1970-х ввели синюю форму нового образца и стали закручивать идеологические гайки. Форму заставили носить: не одетых в неё не пускали в школу. Помимо школьной была пионерская форма: красный галстук, «белый верх, темный низ». Но по причине всеобщей бедности ее носили немногие.
С момента поступления в школу ребенку начинали «промывать мозги». По всем предметам были единые учебники, причем даже в школах с обучением не на русском языке базовыми были учебники, переведенные с русского. Они писались по заказу Министерства просвещения и проходили тщательную проверку в ЦК КПСС.
Все школьники со 2-го по 4-й классы должны были состоять в младшем звене пионерской организации – октябрятах и носить красную звездочку с изображением курчавого ребенка Володи на лацкане пиджака или у девочек – на фартуке. В 4–5-м классах детей принимали в пионеры. Вступающий в пионеры должен был произнести «Торжественное обещание» – «стойко стоять за дело Ленина и Коммунистической партии, бороться за победу коммунизма».
Комсомол и партия направляли работу пионерской организации – совета дружины, управлявшей пионерами школы, районных и городских пионерских штабов. На каждую школу полагался освобожденный функционер – старший пионервожатый. Пионерам-активистам делались поблажки по учебе, их направляли в привилегированные летние лагеря на Черное море: «Артек», «Орленок» и др. Остальные дети проводили отдых в обычных пионерских лагерях, принадлежавших предприятиям и учреждениям.
После 1965 г. была сделана попытка оживить захиревшую в годы «оттепели» пионерскую организацию. Подростков заставляли носить пионерские галстуки до 15 лет, чего многие делать не хотели. Был возрожден институт политинформаций. В начале 1960-х на политинформации можно было обсуждать «Один день Ивана Денисовича» Солженицына или безоценочно рассказать о творчестве Николая Гумилева. Но потом в школах, как и на предприятиях, ввели «единые политдни», следовавшие единой тематике, утвержденной местным обкомом КПСС.
По достижении 15 лет подростков старались привлечь в ВЛКСМ (комсомол). Первыми принимали пионерских активистов, затем всех остальных. ВЛКСМ престижем не пользовался, но членство в нем было полезно, а порой и необходимо для поступления в вуз.
Хотя многие пропускали пропаганду мимо ушей, ложь заполняла все школьные учебники по гуманитарным предметам и невольно вдавливалась в сознание учащихся. Историю СССР, которая почему-то начиналась с Урарту (государства на Армянском нагорье, существовавшего во II тысячелетии до Р. Х.), свели к тому, что все народы СССР до 1917 г. были жестоко угнетены и поэтому всегда боролись против власти. Зато после 1917 г. наступила идиллия, прерванная лишь вероломным нападением фашистов. Их разгромили «10 ударов Советской армии» – ранее известных как «10 сталинских ударов». Обществоведение сводилось к заучиванию преимуществ социалистического строя над капиталистическим. Русскую литературу изучали, избегая какого-либо упоминания о влиянии православия на отечественную словесность. На Достоевского отводилась ничтожная часть часов по учебному плану. Зато очень много времени отводилось «классикам» советской литературы – от Максима Горького и Маяковского до Михаила Шолохова – и дореволюционным писателям-революционерам – Чернышевскому, Белинскому, Добролюбову. О них и надо было писать сочинения – хотя можно было и на вольную тему вроде «Быть коммунистом – значит мечтать, думать, хотеть, сметь!». Люди, развитые в гуманитарной области, становились ими вопреки школе, благодаря домашнему воспитанию и юношеской любознательности.
В процессе обучения школьникам дважды приходилось делать выбор. Первый раз по окончании 7-го, а с 1962 г. – 8-го класса предстояло решить: оставаться ли в средней школе или поступать в техникум либо в производственно-техническое училище (ПТУ). Второй раз – по окончании средней школы надо было выбрать высшее учебное заведение (ВУЗ) и форму обучения в нем (дневную, вечернюю или заочную). Открыто верующих в вузы не принимали.
Со второй половины 1970-х власти старались загнать выпускников 8-х классов в ПТУ – не хватало рабочих рук. Уровень образования в этих училищах был крайне низок, хотя их выпускники получали и аттестат зрелости, и документ о производственном разряде по той или иной специальности. Техникум давал гораздо более глубокие знания. Его выпускников охотно принимали на работу и через некоторое время нередко назначали на должности старших инженеров.
Выпускники полного курса средней школы старались поступить в вузы. В 1961–1964 гг. студенты дневных отделений младших курсов технических вузов должны были совмещать учебу с работой на производстве. Правила о призыве на военную службу и отсрочке от нее несколько раз менялись. С половины 1960-х гг. при вузах создавались платные подготовительные курсы, а потом и бесплатные «подфаки» (подготовительные факультеты) для рабочих.
В вузе «промывание мозгов» продолжалось. Обязательному изучению подлежали: история КПСС, политэкономия, марксистско-ленинская философия, «научный» коммунизм, а со второй половины 1970-х гг. также и «научный» атеизм. Помимо изучения подобных дисциплин, около месяца ежегодно выпадало из учебного времени студентов на сельхозработы в колхозах, переборку картошки и капусты на овощных базах. Во время каникул многие по собственной инициативе работали в студенческих строительных отрядах, так как здесь можно было неплохо заработать.
Активных комсомольцев, особенно спортсменов, привлекали в оперативные отряды, чтобы содействовать КГБ, применяя грубую физическую силу, в борьбе с неформальными молодежными группами и с религией.
В большинстве вузов студенты-дневники, учившиеся без троек, а также спортсмены и комсомольские активисты, получали стипендию. До начала 1980-х она составляла 28–40 руб. в месяц. Затем ее повысили до 40–60 руб. В 1960–1970 гг. пара зимних женских сапог стоила 60–90 руб., а в 1980-х – до 130 руб.
Поисками работы выпускник вуза в советское время не занимался: защитившие диплом на дневном отделении подлежали распределению. Их могли направить на работу на 3–5 лет в любую точку СССР. При этом до 1956 г. не считались с семейным положением и уклонившимся от работы по распределению могли дать срок до 3 лет.
Основным удостоверением личности в СССР служил паспорт. Его получали в возрасте 16 лет. Паспорт давал относительную свободу передвижения. Его ввели в 1932 г. только для жителей городов, чтобы предотвратить бегство крестьян от коллективизации. С 1959 г. паспорт стали выдавать некоторым категориям крестьян. Они могли его получить и после службы в армии. Полностью крестьян уравняли с остальными гражданами лишь при выдаче паспортов нового образца в 1976–1981 гг.
Паспорт не давал свободы выбора места жительства. Существовала прописка. Каждый советский человек был прописан в определенном месте и постоянно проживать мог только в этом городе, в этом доме и квартире. Переезд на новое место жительства мог быть разрешен властью только по мотивированным обстоятельствам (брак, уход за больными родителями и т. п.). Переехав, следовало тут же прописаться. В крупных городах прописаться можно было лишь к родственникам, если у них были излишки площади свыше санитарной нормы. Свободно приобрести квартиру в СССР было нельзя. Нарушение правил прописки каралось тюремным заключением.
Прописка означала право на жильё. Осуждённые к лишению свободы через 6 месяцев теряли прописку, если на их жилплощади не были прописаны близкие родственники. Впрочем, местная практика позволяла лишить людей прописки и жилья без судебного приговора. Например, в 1970-х в Ленинграде лиц, рассказавших публично антисоветский анекдот, вызывали в райотдел КГБ для «профилактической» беседы, при этом паспорт они сдавали охраннику. По результатам беседы им выносилось предостережение, а паспорт могли вернуть с аннулированной ленинградской пропиской. Тогда в течение 30 суток человек подлежал принудительному выселению в назначенный ему пункт за 101-й километр от города.
Паспорта имели определенную систему нумерации, оговоренную в секретных инструкциях. По ней можно было определить, был ли судим владелец и по какой статье. Право проживания граждан, имевших судимости по политическим статьям, к которым относилась и религиозная деятельность, было ограничено. Такие люди не могли селиться в Москве, Ленинграде и их окрестностях.
Помимо паспорта для всех работающих была обязательна трудовая книжка. Ее выдавали на руки только при увольнении, и она была необходима для получения пенсии. Уйдя с работы, человек был обязан устроиться на другую в течение 3 месяцев, при этом через месяц терялся непрерывный стаж (т. е. право на прибавку 10 % к пенсии) и понижалась шкала оплаты больничных листов. А через 3 месяца не устроившегося на работу могли привлечь к уголовной ответственности за тунеядство. Эта норма действовала до 1988 г.
Существовал еще военный билет. Его обладателю надлежало в течение 3 суток по приезде (даже временном) в другую местность встать на воинский учет.
И, наконец, ссыльнопоселенцам полагались не паспорта, а специальные удостоверения, лишавшие их свободы передвижения. Но, отбыв ссылку, они всё же имели больше прав, чем колхозники.
На посетителей из-за границы самое удручающее впечатление в СССР производили магазины. Пустые полки, обсиженные мухами муляжи товаров, отсутствие упаковки, товар, отпущенный «в тару покупателя» или завернутый в оберточную бумагу (полиэтиленовые пакеты были такой редкостью, что их хранили и стирали), отсутствие холодильной техники, назойливый запах гнилой капусты и тройные очереди: сначала за тем, чтобы выбрать товар, потом для того, чтобы за него уплатить у кассы, наконец, за тем, чтобы его получить по кассовой квитанции. Систему эту придумали, чтобы продавцы не касались денег.
Свидетельство очевидца
6 января 1976 г. А. С. Черняев записывал в дневник: «На Новый год моя секретарша ездила в Кострому на свадьбу дочери своего мужа. Спрашиваю: Как там? – Плохо. – Что так? – В магазинах ничего нет. – Как нет? – Так вот. Ржавая селедка. Консервы – «борщ», «щи», знаете? У нас в Москве они годами на полках валяются. Там тоже их никто не берет. Никаких колбас, вообще ничего мясного. Когда мясо появляется – давка. Сыр – только костромской, но, говорят, не тот, что в Москве… За неделю мы обошли много домов и везде угощали солеными огурцами, квашеной капустой и грибами, т. е. тем, что летом запасли на огороде и в лесу… Меня этот рассказ поразил, – резюмирует ответственный сотрудник Международного отдела ЦК КПСС. – Ведь речь идет об областном центре с 600 000-м населением, в 400 км от Москвы! О каком энтузиазме может идти речь, о каких идеях?» – А. С. Черняев. Совместный исход. Дневник двух эпох. М.: РОССПЭН, 2010. С. 203.
Выпускники вузов, техникумов или ПТУ при поступлении на работу в 1961–1970 гг. получали 60–110 руб. в месяц. Дешевый мужской костюм стоил 40–50 руб., приличный 160–220 руб. Дамское демисезонное пальто стоило 160–180 руб. Приличные мужские туфли стоили 35–45 руб., а в 1980-е гг. до 65–76 руб. Дамские туфли в 1960–1970-х стоили 35–50 руб., а 1980-е уже 80–100 руб. Дамская шуба из искусственного меха в 1970-е стоила 400 руб., в 1980-е – 1200 р.
Цены на одежду не означали, что ее можно было свободно купить. Про приличную одежду, продукты говорили не «купил», а «достал». Как правило, все субботы (в воскресенье промтоварные магазины не работали) люди проводили, бегая по магазинам и простаивая в очередях «за дефицитом», а последним было всё, начиная от импортного нижнего белья и кончая сосисками, колбасой, ветчиной и сливочным маслом.
Соответственно и граждан СССР за границей легко было определить по их внешнему виду: мужчин – по мешковатой одежде, дам – по резким оттенкам краски для волос. Те, кто мог, стремились за границей прежде всего «отовариться». Обычной реакцией простых людей, ставших попадать на Запад в 1970-е гг., были истерически-удивлённые слова: «Здесь всё есть».
В 1970-е гг. в провинции власти начали вводить талоны на многие продукты. Эта практика во второй половине 1980-х стала повсеместной. Трудно было купить не только шампунь, но и банное мыло. В очередях стояли и в рабочее время.
До 1961 г. холодильников в быту практически не было. Когда их выпуск наладили, ждать покупки «по записи» приходилось года два. В Ленинграде в 1961–1965 гг. их было продано 300 тысяч штук, хотя средняя цена холодильника (140–160 руб.) почти вдвое превышала среднемесячную заработную плату.
Распространение холодильников имело неожиданные последствия: жители провинции стали ездить в крупные города, чтобы достать скоропортящиеся продукты. Появились «колбасные электрички». «Длинное, зеленое и колбасой пахнет – что это? – спрашивали шутники и сами разъясняли: – Это электричка Москва – Тула». Массовый вывоз продуктов «иногородними» ухудшил снабжение больших городов, и часть дефицитного продовольствия направили в систему «столов заказов». К этой системе были прикреплены предприятия и учреждения. Один-два раза в месяц их работники могли приобрести набор дефицитных продуктов. Дефицитом были: сырокопченая колбаса, копченая рыба, кукурузное масло, майонез, шпроты, сгущенное молоко, зеленый горошек. Иногда к советским праздникам в состав заказов включали 140-граммовую баночку красной икры. Кроме дефицитов полагалась и «нагрузка» в виде банки несъедобного консервированного борща, или рыбных консервов в томате с перловой крупой. Важной разновидностью дефицита были свежие овощи и фрукты. Если летом и осенью их можно было купить, отстояв большую очередь, то зимой продавались только яблоки, апельсины и мандарины.
Дефицитом почти до конца советской власти оставались цветные телевизоры, которые к тому же имели свойство взрываться. Легковые автомобили из предмета роскоши превратились в дефицит. Если в начале 1950-х они были просто недоступны, то уже к началу 1960-х очередь за ними длилась 5–7 лет. После 1970 г., когда в Италии было куплено оборудование для выпуска «Фиат-124», к середине 1980-х ожидание в очереди снизилось до двух лет.
Несмотря на тотальный дефицит, люди все же были одеты, доставали что-нибудь вкусное к праздникам. Объяснялось это тем, что советская система породила «блат»: совокупность отношений, основанных на оказании взаимных услуг. Причем со своих знакомых люди, как правило, ничего не брали «сверху». При этом начинали складываться обширные горизонтальные связи. Сыну продавца надо было поступать в институт, а институтскому профессору нужна была приличная меховая шапка. Между продавцом и профессором находились посредники, которые и организовывали сделку. Особым видом блата было оказание бытовых услуг. Здесь действовали чисто денежные отношения. Например, в швейных ателье не было выбора тканей, фурнитуры, а качество пошива для «человека с улицы» было безобразным. Но если вы попадали к закройщику по рекомендации знакомых, то тут же находилось все нужное, и вещь была сшита прилично. Платили вы при этом лично закройщику.
Так как госорганизиции ничего не делали качественно, то возникли целые отрасли полуподпольного бытового обслуживания: строительство дачных домов и ремонт квартир, радиоэлектроники, автомобилей. При этом самодеятельные предприниматели, несмотря на все препоны, добивались высокой степени кооперации. Примером может служить подпольный пошив джинсов. 80 % этих брюк, сработанных под лучшие западные фирмы, были почти полностью изготовлены в СССР. Текстильные комбинаты выпускали никем не учтенную джинсовую ткань. Прядильно-ниточные – никем не учтенные нитки. Полуподпольные артели производили фурнитуру и лейблы. Кары незаконным предпринимателям («цеховикам») полагались сравнительно мягкие, до 4 лет заключения, но чтобы их избежать, они давали взятки, а за это можно было получить и расстрел. Подпольное предпринимательство было делом рискованным. И большинство совграждан предпочитали подпольному бизнесу государственную службу. Но здесь были свои проблемы.
Поступив на работу, надо было вступить в профсоюз: оплата больничных листов для членов профсоюза была вдвое выше, чем для остальных. Профсоюзы были вертикальными (рабочий состоял в одной организации с директором) и делились по отраслевому принципу. Их члены должны были платить взносы в размере 2 % от заработка. Помимо оплаты больничных листов профсоюзы давали возможность приобретения льготных путевок в дома отдыха. Лучшие, понятно, доставались начальству.
Обязательной частью советского производственного ритуала были собрания (партийные, производственные, профсоюзные, комсомольские), политинформации и митинги. Все это происходило в рабочее время. В дни 7 ноября и 1 мая устраивались демонстрации – шествия по главным улицам с красными знаменами, партийными лозунгами и портретами вождей. От участия в них люди старались уклониться, и на больших предприятиях выработался прейскурант: нести транспарант и знамя предприятия стоило 25–30 руб., обычный транспарант, – 15–20 руб., дешевле всего стоило нести физиономии членов Политбюро (в народе их звали «свиными рылами»): 10–15 руб. После демонстрации «носильщикам» наливали стакан водки или полстакана спирта. Бесплатные демонстранты сами устраивали себе возлияния.
Важной заботой людей, которые уже обзавелись семьями, было жильё. Коммуналками становились и малогабаритные хрущёвские квартиры. Их обитатели создавали семьи, рожали детей, разводились, создавали новые семьи. Иногда в 25-метровой «распашонке» (квартира, где одна из комнат проходная) жило 4–6 человек. Система прописки и государственной собственности на жилье привязывала людей к своим углам, вынуждая их по 10–12 лет ждать очереди на получение новой, отдельной или большей квартиры. Если ее получали от предприятия, то очередь была короче: 5–7 лет. В 1990 г. в коммуналках все еще жило 45 % ленинградцев и 16 % москвичей.
Городской быт, за исключением крупнейших городов, был очень плохо устроен. В РСФСР к 1985 г. в неотложном ремонте (или сносе) нуждались 200 млн. квадратных метров жилья, не были ликвидированы бараки 1930–1940-х гг. Водопровод и канализация в большинстве городов были перегружены, а более 300 российских городов и вовсе не имели этих благ цивилизации. Почти половина улиц и проездов в городах РСФСР оставалась без твердого покрытия.
В середине 1960-х власть отказалась от государственной монополии на жилье и разрешила жилищно-строительные кооперативы (ЖСК). Люди платили вступительный взнос и ждали получения жилья 3–4 года. Затем еще 15 лет выплачивали оставшуюся сумму. Чтобы снизить затраты, члены кооперативов сами работали на постройке («метод народной стройки»). В 1966–1970 гг. ЖСК построили в Ленинграде 20 % нового жилья, в Москве в 1971–1975 гг. около 10 %.
Получив новую квартиру, ликвидировать оставшиеся после постройки недоделки было трудно: ни материалов, ни инструмента в продаже не было. Многое приходилось воровать на работе. Коллеги на это смотрели сквозь пальцы: «Тащи с работы каждый гвоздь – ты здесь хозяин, а не гость!»
Все же получение отдельных квартир изменило советский быт. Людям была дана возможность уединяться в узком кругу, свободно вести «разговоры на кухне», проводить праздники вместе. Помимо дней рождения люди праздновали Новый год, старостильный Новый год, разговлялись на Пасху (в храмы попасть было трудно). 8-е Марта отмечали, забыв про его коммунистический смысл. 1-е Мая и 7 ноября для большинства были лишь поводами для посиделок. 9-е Мая поминали погибших. На Радоницу и Троицу посещали могилы предков. 23 февраля пили на работе, но особенно в войсках. Характерным учреждением советского времени был вытрезвитель, куда свозили найденных на улице пьяных.
В застойное двадцатилетие (1964–1985 гг.) окончательно сформировался «советский человек». Это отнюдь не был беззаветно преданный идеям коммунизма, братству трудящихся бескорыстный и гениально умелый, чуждый предрассудков человек социалистического завтра, как о том грезили революционеры начала века, писали Плеханов, Ленин и Бухарин. Вовсе нет. Советский человек получился совсем иным. В коммунизм, социализм, братство пролетариев и все другие догмы научного коммунизма он совершенно не верил, а большей частью и не знал о них ничего определенного, отделываясь на уроках политграмоты несколькими заученными фразами типа «материя первична, сознание вторично» (шутники, правда, эту фразу продолжали – «а партия прикажет, так всё наоборот»).
Никакой бескорыстности у советского человека не было и в помине, но было иное, действительно необычное для людей свойство – он не стремился стать богаче, используя свои таланты и силы. Он знал – путь к благам, это партийная карьера, а отнюдь не честный труд. Трудиться советский человек разучился. На работе все ставки были нормированы, и больше весьма ограниченного максимума заработать было практически невозможно. По всему СССР распевали грубую песенку: «Справа – молот, слева – серп. Это наш советский герб. Хочешь – жни, а хочешь – куй, всё равно получишь…» Тем более, нельзя было приложить смекалку и труд в создание собственного дела. Трудиться можно было только на Советское государство. Поскольку хороший труд не отличался по оплате от плохого – все почти шли по пути минимализации усилий – работали спустя рукава. И в застойные годы работать разучились окончательно. Советские изделия легко было отличить от аналогичных западных по низкому качеству, частым поломкам, браку, грубо сделанным деталям.
Те же, кто хотели жить лучше, и при том не вступать в конфликт с законом, занимаясь подпольным бизнесом, делали служебную карьеру. Чтобы стать начальником в любой области – офицером в армии, доктором наук в Академии, директором института или начальником департамента, надо было вступить в компартию. К вступлению в партию в 1970-е гг. все относились предельно цинично, кроме тех, кто не вступали в нее по принципиальным соображениям. Те же, кто вступали, с первой же минуты принуждались лгать, что они верят в марксизм-ленинизм, отрицают Бога, готовы отдать все силы партии. И эта ложь становилась частью натуры. Чтобы сделать карьеру, надо не трудиться в поте лица, а лгать и проталкиваться наверх. Наложившись на наследие 1930-х гг., привычка к циничной лжи, к хитрости стала характерной особенностью советского карьерного человека.
Наконец, на место задавленной веры в Бога пришли многочисленные суеверия. Партийные начальники не меньше деревенских бабок боялись каких-то примет, черных кошек и т. п. Их жены боялись сглаза детей. Порой, тайком от мужей, они даже забегали в церковь поставить свечку или осеняли своих младенцев крестным знамением. Но это были не сознательные действия верующего человека, а всё те же магические обереги. Убежденных научных атеистов воспитать удалось немного, а вот создать из христиан старой Руси примитивных магистов – это у большевиков получилось. Когда в апреле 1988 г. рухнули запреты коммунистической власти, и Церковь обрела свободу, магическое отношение к религии стало главнейшей болезнью религиозной жизни, распространившейся не только среди мирян, но даже и среди части нового духовенства.
И. Андреева. Частная жизнь при социализме. Отчет советского обывателя. М.: Новое литературное обозрение, 2009.
М. Рольф. Советские массовые праздники. М.: РОССПЭН, 2008.
5.2.21. Спорт в 1950–1980-е гг.
В дореволюционной России массовый спорт был развит мало. Это хорошо продемонстрировали Олимпийские игры 1912 г. в Стокгольме, где соревновались спортсмены-любители. Команда России, представленная 178 участниками, завоевала лишь две серебряные и две бронзовые медали. Лидерами были команды Швеции (24 золотых, 24 серебряных и 16 бронзовых медалей), США (соответственно – 23, 19, 19), Великобритании (10, 15, 16), Финляндии (9, 8, 9), Германии (5, 13, 7) и Франции (7, 4, 3). Финляндия, которая входила в состав Российской Империи, выставила свою команду, обогнав Германию и Францию и заняв 4-е место в общекомандном зачете.
Профессиональный спорт в России был развит хорошо. Русские борцы и тяжелоатлеты были одними из лучших в мире, наездники и стрелки, представленные, в основном, военными, также не уступали иностранным. После неудачного выступления на Олимпиаде императорское правительство начало разрабатывать программы развития массового спорта, но они были задержаны Первой мировой войной и последующими событиями.
В начале 1920-х гг. спортсмены считались большевиками чуть ли не контрреволюционерами, а спорт – буржуазным предрассудком. Только с середины 1920-х гг. ситуация начала меняться. Спортивное движение стало массовым: стране требовались хорошо подготовленные солдаты. Тем не менее изоляция от мирового спортивного сообщества приводила к тому, что в результативных видах спорта, таких как, например, бег, штанга и т. п., советские спортсмены могли равняться на достижения мирового уровня, т. к. результаты, показанные на международных соревнованиях, до них доводились, а, например, в игровых видах или единоборствах, где исход решает само соперничество между командами и спортсменами, о предполагаемом исходе можно было только гадать.
Сказался отрыв советских спортсменов от мировых методик тренировок. Вторая мировая война нанесла удар по спорту во всех воюющих странах. Очень многие спортсмены сражались на фронтах, погибли в боях, получили ранения, не позволившие им выступать на крупных международных состязаниях после войны. А так как в войне участвовали все мировые спортивные лидеры: США, Германия, Англия, Франция, Италия и ряд других стран, то СССР оказался с ними практически в равных условиях к началу 50-х гг. В 1947 г. Международный олимпийский комитет (МОК) обратился к спортивным организациям СССР с предложением принять участие в Олимпийских играх 1948 г., но советские спортсмены не успели подготовиться и не смогли поехать на Олимпийские игры в Осло. Лидерами оказались норвежские спортсмены, завоевавшие по числу медалей первое место в общекомандном зачете, на втором была команда США, Германия – на 5-м, а Великобритания и Франция – на 11-м и 12-м местах. Результаты показали, что страны, истощенные войной в Европе, выступили намного ниже своих возможностей.
В апреле 1951 г. в СССР был создан Олимпийский комитет, который в мае того же года был признан МОК. Первая в истории русского спорта золотая олимпийская медаль была выдана 20 июля 1952 г. в Хельсинки метательнице диска Н. Ромашковой (Пономаревой). Команды СССР и США разделили первое место, набрав в неофициальном командном зачете (НКЗ) по 494 очка. Результат говорил сам за себя: несмотря на международную изоляцию, уровень российских спортсменов был высок. С этого момента спорт в СССР становится важнейшей политической составляющей, встав в один ряд с достижениями в освоении космоса и научно-техническим прогрессом. Денег на развитие спорта правительство СССР не жалело: организовывались детско-юношеские спортивные школы, строились мощные спортивные базы, стадионы, комплексы. Результаты спортсменов не замедлили сказаться, а их лучшей иллюстрацией являются сравнительные таблицы олимпийских достижений команды СССР. В таблицах указывается год, страна проведения игр, число медалей по категориям, очки НКЗ (в случае если о них есть информация у авторов книги) и первые два или три места, занятые странами-победительницами.
Летние Олимпийские игры
Как видно из приведенной таблицы, лишь в 1968 г. США удалось обогнать СССР и выйти на первое место по очкам НКЗ, но в 1976 и 1988 гг. США уступили второе место ГДР. Олимпиады 1980 г. в Москве и 1984 г. в Лос-Анджелесе проходили в условиях разгоревшейся холодной войны из-за советского вторжения в Афганистан и взаимно бойкотировались Олимпийскими комитетами обеих стран, поэтому сравнения их результатов некорректны. Достаточно сказать, что на московской Олимпиаде в 1980 г. спортсмены СССР завоевали 80 золотых, 69 серебряных и 46 бронзовых медалей, а спортсмены США на Олимпиаде в Лос-Анджелесе в 1984 г. – 83 золотых, 61 серебряную и 30 бронзовых медалей. Эти цифры выглядят полным диссонансом с остальными по вполне понятным причинам: сильнейшие спортсмены ведущих держав мира поочередно не участвовали в играх. О результативности косвенно можно судить по установленным мировым рекордам, т. к. известно, что олимпийские рекорды всегда ниже мировых. Спортсмены, как правило, не хотят идти на риск на Олимпиадах, проводящихся раз в четыре года. В Москве было установлено 97 мировых рекордов, в Лос-Анджелесе – 11. В 1992 г. СССР уже распался, но, т. к. распад произошел незадолго до игр в Барселоне, было принято решение, что в последний раз будет участвовать объединенная команда СНГ, правда, без спортсменов стран Балтии. Несмотря на негативные для спорта процессы, которые происходили на территории бывшего СССР, объединенная команда, выступавшая под олимпийским флагом, завоевала первое место, опередив сборную США.
Не менее впечатляюще выглядят результаты советских спортсменов на зимних Олимпийских играх, на которых сборная СССР участвовала с 1956 г.
Таким образом, на зимних Олимпийских играх только дважды – в 1968 и 1980 гг. сборная СССР уступила пальму первенства командам Норвегии и ГДР, а в 1992 г. команда СНГ – сборной объединенной Германии. Но на зимних Олимпиадах главного соперника, как на летних, у советской сборной не было; лишь последние 20 лет – с 1972 по 1992 г. шла упорная борьба с командами ГДР и объединенной Германии. Из приведенных результатов видно, что СССР в 50–80-е гг. по праву считался ведущей спортивной державой мира.
Многие русские спортсмены становились двукратными и трехкратными олимпийскими чемпионами, а в некоторых видах спорта Советский Союз стал признанным лидером. В 50–60-е гг. имена многих русских спортсменов стали известны всему миру. В спортивной гимнастике Лариса Латынина стала первой русской трехкратной олимпийской чемпионкой (1956, 1960, 1964), завоевав в общей сложности 18 олимпийских медалей (9 золотых, 5 серебряных и 4 бронзовые). В боксе наилучших результатов советская сборная добилась в середине 60-х, когда на чемпионате Европы 1965 г. все 8 золотых медалей достались русским спортсменам. Мастерство двукратного олимпийского чемпиона Бориса Лагутина (1964, 1968), Валерия Попенченко (ОЧ 1964), Геннадия Шаткова (ОЧ 1956) и ряда других боксеров было признано всеми ведущими специалистами мира. Впечатляющих успехов добились штангисты. В 1952 г. Аркадий Воробьев стал бронзовым призером Олимпийских игр в Хельсинки в полутяжелом весе, а на Олимпиадах в Мельбурне в 1956 и Риме в 1960 гг. он одержал победы, став первым советским двукратным олимпийским чемпионом по штанге. В супертяжелом весе традиционно победу одерживали спортсмены США, среди которых выделялся Пол Андерсон. Победа Юрия Власова в 1960 г. в Риме положила конец первенству американских спортсменов в этой весовой категории: в 1964 и 1968 гг. олимпийским чемпионом стал Леонид Жаботинский, а в 1972 и 1976 гг. – Василий Алексеев. Среди борцов наивысших успехов добились Александр Медведь (ОЧ 1964, 1968 и 1972) и Иван Ярыгин (ОЧ 1972, 1976), ставшие, соответственно, трехкратным и двукратным олимпийскими чемпионами по вольной борьбе. Серьезных успехов добились русские футболисты, завоевавшие в 1956 г. золотые олимпийские медали. Всеволод Бобров стал единственным в мире спортсменом, вошедшим в сборную своей страны, как по футболу, так и по хоккею. Он участвовал как футболист в олимпийском турнире 1952 г. и стал олимпийским чемпионом по хоккею в 1956 г., забив 9 шайб. В 1966 г. сборная СССР заняла 4-е место на чемпионате мира по футболу. Это лучшее достижение, как сборной СССР, так и сборной современной России в этих соревнованиях, не превзойденное до сих пор. Однако наиболее триумфальными были успехи сборной СССР по хоккею с шайбой. С 1960 по 1976 г. русские спортсмены не проиграли ни одной Олимпиады и выигрывали практически все чемпионаты мира. Тренером советской сборной был Анатолий Тарасов, воспитавший два поколения выдающихся спортсменов, добившихся непревзойденных никем результатов. Александр Рагулин, Виктор Кузькин и Анатолий Фирсов стали трехкратными олимпийскими чемпионами (1964, 1968, 1972); позже этот результат повторил Владислав Третьяк (ОЧ 1972, 1976, 1984), также воспитанник Анатолия Тарасова.
Развивались не только олимпийские, но и военно-прикладные виды спорта. Практически в каждом областном центре работали аэроклубы, в которых культивировались самолетный, вертолетный, планерный и парашютный спорт. Русские парашютисты с 1954 г. с успехом выступали на чемпионатах мира, неизменно завоевывая золотые медали. Двукратными абсолютными чемпионами мира стали Иван Федчишин (1954, 1956) и Николай Ушмаев (1974, 1980). Практически на каждом чемпионате мира кто-нибудь из русских спортсменов становился абсолютным чемпионом мира по парашютному спорту. В 1980 г. Анатолий Осипов и Юрий Баранов первыми в истории спорта перешагнули 10 000-ный рубеж числа парашютных прыжков и попали в Книгу рекордов Гиннесса. Чемпионкой мира по самолетному спорту в 1970 г. стала Светлана Савицкая, дважды летавшая в космос. В 1992 г. спортсмены Саратовского аэроклуба им. Ю. А. Гагарина Александр Злобин и Владимир Панарин стали абсолютными чемпионами мира по вертолетному спорту. Это очень почетное звание, так как дважды его пока не удалось завоевать ни одному спортсмену на планете.
Между тем, как и во многих других областях жизни, кризис в советском спорте начал зарождаться именно в годы его наиболее выдающихся успехов. Как и в любом другом деле, Советское государство, вкладывая деньги в развитие спорта, считало всё, в том числе и личность спортсмена, своей собственностью. Если в странах Запада в дуэте тренер – спортсмен главным действующим лицом был спортсмен, который сам мог выбирать себе тренера и получал за каждую победу весьма серьезные гонорары, способные обеспечить его будущее после ухода из спорта, то в СССР и странах социалистического лагеря все было иначе. Гонорар за золотую олимпийскую медаль на Западе составлял сотни тысяч долларов, а в СССР – 5 тысяч рублей, что по официальному советскому курсу 66 копеек за 1 доллар США составляло 7575 долларов, а по спекулятивному, т. е. реальному (3 рубля за 1 доллар США), – 1667 долларов. И в первом, а уж тем более во втором случае, гонорары спортсменов в СССР и странах Запада были просто несопоставимы.
Тренер в Советском Союзе был для спортсмена «богом и царем»: это, конечно, с одной стороны, давало высокие результаты, о чем свидетельствуют достижения спортсменов, а с другой – отучало спортсмена от самостоятельности в принятии решений. Хорошо, если тренер был не только профессионалом высокого класса, но и неординарной личностью, как, например, Анатолий Тарасов, но, к сожалению, это случалось редко. Зачастую тренеры оказывались людьми не очень высоких моральных качеств и нещадно эксплуатировали спортсменов, что приводило иной раз к трагедиям. Так, например, выдающаяся гимнастка Ольга Корбут в 1972 г. после триумфа на Олимпийских играх в Мюнхене была изнасилована своим тренером. В любой демократической стране мира тренера ждал бы тюремный срок на долгие годы, тем более что юная спортсменка была несовершеннолетней, но девушка вынуждена была молчать, а написала об этом лишь многие годы спустя, работая в США.
Но главной проблемой в советском спорте стала другая. На Западе спортсмен уходил из спорта состоятельным, а то и богатым человеком, а в СССР его судьба была незавидной. Спортивная жизнь в разных видах спорта имеет различную длину. Выигрышны те виды, откуда уходят либо слишком рано, как, например, из спортивной гимнастики, либо поздно, как, например, из парусного спорта. В первом случае человек еще молод и может заново построить свою судьбу, во втором – спорт до седин становится его профессией. Но в большинстве случаев спортивная карьера заканчивается в 35–40-летнем возрасте. Что же ждало советского спортсмена за этим рубежом? Как правило, спортсмены числились за каким-либо спортивным обществом. «Трудовые резервы» объединяли спортсменов промышленных предприятий, «Буревестник» – студентов, ЦСКА – спортсменов армии, «Динамо» – спортсменов МВД и т. д. Статуса у спортсмена в этих обществах не было никакого. В армии он числился на какой-либо должности в воинской части, в «Буревестнике» – был «вечным студентом», обучавшимся по нескольку лет на одном курсе, на промышленных предприятиях числился токарем или фрезеровщиком в каком-либо цехе. После ухода из спорта человек вынужден был идти на свою официально занимаемую должность. Но становиться в 40 лет учеником токаря мало кто желал, а идти на тренерскую работу мог не всякий: ведь не из каждого даже великого спортсмена может получиться хороший тренер. Подобные ситуации возникали сплошь и рядом и нередко заканчивались трагедиями. Многие спортсмены спивались, что приводило к раннему уходу из жизни. Привыкшие с молодых лет к известности и славе, они не могли смириться со своим новым положением. Спортивные чиновники относились к судьбе спортсменов с равнодушием, как к отработанному материалу. Выдающийся хоккеист Александр Альметов работал могильщиком на Ваганьковском кладбище, невдалеке от стадиона ЦСКА, где он тренировался и играл за родную команду. На этом же кладбище он и лег навеки, прожив всего 51 год. Трагедией закончилась жизнь выдающейся гимнастки Тамары Лазакович. Уйдя из большого спорта, она долгое время не могла найти себя, начала пить и бросилась под поезд с зажатой в руке золотой олимпийской медалью. Подобных примеров немало.
Были, конечно, и другие судьбы. Так, выдающийся штангист Аркадий Воробьев стал доктором медицинских наук, разработал теорию подготовки спортсменов-штангистов, стал автором многочисленных учебников; боксер Геннадий Шатков – доктором юридических наук. Очень многие бывшие спортсмены стали выдающимися тренерами. Всеволод Бобров сменил Анатолия Тарасова на посту тренера сборной СССР по хоккею, и триумф в Канаде в 1972 г. происходил уже под его руководством, а Давид Ригерт и Василий Алексеев стали тренерами по штанге. В парашютном спорте, как правило, все тренеры спортивных команд сами в прошлом были выдающимися спортсменами. Наиболее удачным было будущее спортсменов-армейцев и работников МВД. По крайней мере, они имели шанс получить офицерское звание, окончить военную академию (как это сделал, например, Владислав Третьяк) и продолжать службу в армии или МВД, обеспечив тем самым свою дальнейшую жизнь и получив хоть какую-то социальную защиту. Именно поэтому очень многие спортсмены стремились перейти в армейские команды или команды МВД. Однако везде и повсюду их судьбы решали чиновники от спорта, которые, будучи абсолютно некомпетентными в вопросах спорта, имея, как правило, партийное и комсомольское прошлое, пользовались своим положением для загранкомандировок, премий, нанося своим «руководством» только вред. Так, например, выдающийся тренер по хоккею Анатолий Тарасов был удален от работы со сборной СССР в 1972 г. из-за конфликта с бюрократами от спорта.
Спортсмены видели всю несправедливость сложившейся ситуации, сравнивали свои достижения с достижениями западных спортсменов и приходили к неутешительным выводам. В 1984 г. Владислав Третьяк попросил дать ему возможность поиграть в Канаде, но выдающемуся вратарю было отказано, и он покинул спорт, хотя мог еще играть как минимум 5 лет. К концу 80-х гг. конфликты между чиновниками и спортсменами усилились, а в 1989 г. 20-летний хоккеист Александр Могильный сбежал в Канаду, будучи лейтенантом Советской армии. В обществе этот поступок не вызвал никакого осуждения, хотя формально налицо имело место воинское преступление. С начала 90-х гг. отъезды русских спортсменов за рубеж на тренерскую работу и по контрактам стали массовым явлением.
А. Тарасов. Настоящие мужчины хоккея. М.: Физкультура и спорт, 1987.
Б. Хавин. Все об олимпийских играх. М.: Физкультура и спорт, 1979.
В. Дворцов. Хоккейные баталии СССР – Канада. М.: Физкультура и спорт, 1979.
В. А. Смирнов. Справочник инструктора-парашютиста. М.: Изд-во ДОСААФ, 1989.
5.2.22. Природа России. Её охрана и разрушение в 1950–1980-е гг.
Стремительная и во многом насильственная смена уклада жизни русского общества во много раз усилила давление человеческой деятельности на природный мир в 1930–1980-е гг. Российский крестьянин издревле строил свою жизнь в соответствии со словами «что Бог пошлёт», а советский человек в 1960-х гг. XX в. совершенно уверенно утверждал, что «и на Марсе будут яблони цвести».
Историческая справка
О масштабах и степени влияния на природу предвоенных пятилеток дает представление простое перечисление наиболее крупных объектов промышленности и энергетики, возведенных за эти годы. Зуевская, Челябинская, Сталинградская, Белорусская, Дубровская, Новомосковская, Кемеровская, Среднеуральская, Рионская и Канакерская электростанции; Кузнецкий и Магнитогорский металлургические комбинаты; угольные шахты в Донбассе, Кузбассе и Караганде; Сталинградский и Харьковский тракторные заводы; Московский и Горьковский автомобильные заводы; Кондопожский и Вишерский целлюлозно-бумажные комбинаты; Березниковский азотно-туковый завод, Ивановский меланжевый комбинат, Уральский и Краматорский заводы тяжёлого машиностроения, Уральский вагоностроительный и Челябинский тракторный заводы; Криворожский, Новолипецкий, Новотульский, «Азовсталь» и «Запорожсталь» металлургические заводы; Ташкентский текстильный и Барнаульский хлопчатобумажный комбинаты. Всего было введено в действие около 4500 таких предприятий. В конце 30-х стремительно осваивались новые топливные районы. За второй пятилетний план добыча угля была удвоена, а в Кузбассе увеличилась в 2,6 раза; добыча нефти выросла на 37 %, а в Башкирии и Казахстане – почти в 4 раза. Грузооборот по железным дорогам за 1933–1937 гг. увеличился почти вдвое. С 1938 до 1941 г. было запущено еще около 4000 больших индустриальных объектов: Кураховская, Кувасайская и Ткварчельская тепловые электростанции; Угличская и Комсомольская гидроэлектростанции; Новотагильский и Петровск-Забайкальский металлургические, Среднеуральский и Балхашский медеплавильные заводы; Уфимский нефтеперерабатывающий завод, Московский завод малолитражных автомобилей, Енакиевский цементный завод, Сегежский и Марийский целлюлозно-бумажные комбинаты. В годы войны вновь построено и запущено производство еще на 3500 крупных объектах промышленности.
В конце 1930-х гг. начато строительство грандиозного каскада волжских водохранилищ. К 1941 г. Волга была перекрыта плотинами в Дубне, Угличе и Рыбинске. Почти десятилетие, до 1947 г., вода постепенно поглощала естественно-исторические ландшафты Верхней Волги. В 1955 г. было заполнено Горьковское водохранилище. Его площадь составляет 1591 км 2 в Нижегородской, Ивановской, Костромской и Ярославской областях, наибольшая ширина достигает 16 км, а длина – 434 км. Подпор воды этого водохранилища начинается немного выше Ярославля. В 1955–1957 гг. Волга перекрыта на входе в Самарскую Луку и заполняется громадное Куйбышевское водохранилище, начинающееся немного выше Казани. Водой залита широкая долина Средней Волги и Нижней Камы. Площадь водохранилища достигает 5900 км 2, длина 510, а наибольшая ширина 27 км; уровень воды в нем поднялся на 30 метров. В течение 1958–1961 гг. происходило заполнение Волгоградского водохранилища, образованного плотиной Волжской ГЭС, возведенной выше Волгограда. Площадь водохранилища составляет около 3117 км 2, объём 31,5 км 3, длина 540 км, наибольшая ширина 17 км, средняя глубина 10,1 м.
В результате этих строек река Волга практически перестала существовать как река и превратилась в непрерывный каскад искусственных озер, которые поглотили самые богатые в биологическом и культурном смыслах земли. Рыбинским водохранилищем практически была затоплена небольшая аграрная страна с одной из самых успешных в России культурой земледелия, Куйбышевское водохранилище до сих пор ежегодно «растворяет» в себе не менее 100 гектар пахотной земли и лесов береговой линии. В середине 1980-х гг. ЦК КПСС и Совет Министров СССР оценили ежегодный ущерб гидротехнического строительства на Волге только от утраты пойменных и заливных лугов в 10 млрд рублей.
При этом волжские гидроэлектростанции вырабатывают электричество, по водохранилищам стало возможно стабильное судоходство, обеспечившее большой объем грузоперевозок. Баланс плюсов и минусов превращения Волги в энергетическую и транспортную артерию страны оценить с рациональных позиций невозможно. Очевидно, однако, что с утратой реки Волги была прервана история и потерян длинный опыт гармоничного развития русского человека в природе. Несомненно также, что биологическое разнообразие на Волге претерпело сильное обеднение. Достаточно только вспомнить, что город Рыбинск изначально назывался Рыбной слободой и славился необыкновенным разнообразием и богатством рыбы, в том числе осетровых, а также волжской сельдью, знаменитым заломом – бешенкой. Теперь в Рыбинском водохранилище обитают обыкновенные карпы, окуни, щуки, сомы и налимы, всего только 24 вида. Подобные же «жертвы» принесены по всему течению Волги и на Нижней Каме.
Послевоенное восстановление промышленности происходило вплоть до середины 1950-х. В этот период времени появилось относительно немного новых промышленных объектов. Наиболее опасные из них возводились в местах «отдаленных», заключенными ГУЛАГа. Именно в это время на проектную мощность производства вышли Норильский и Мончегорский металлургические комбинаты, строительство которых было начато ещё в середине 1930-х. Влияние этих производств на небогатую и очень неустойчивую природную среду лесотундры обернулось масштабной и развивающейся во времени гибелью лесов. Техногенные ландшафты, возникшие по розе ветров от труб Норильска и Мончегорска, являются одними из самых больших «грязных» пятен на пространствах всей России.
На 1940–1950 гг. приходится наибольшая активность печально известного «Дальстроя». Добыча золота и оловосодержащей руды – кассетерита была развернута на необъятных просторах Колымского края. Сотни приисков и драг «фильтровали» породу и русла многочисленных речек. «Дальстрой» распоряжался самостоятельно и безоглядно всей природой края, реками, рыбой, зверем, лесом и людьми. Во всех его владениях царили порядки ГУЛАГа, которые ярко описаны А. Жигулиным («Чёрные камни»), Варламом Шаламовым («Колымские рассказы»), О. Куваевым («Территория»). Экологические потери безоглядной эксплуатации Колымского края, видимо, еще никто не оценивал. Можно только предполагать, что они сопоставимы со страшными гуманитарными увечьями от деятельности «Дальстроя».
Во второй половине 1940-х гг. по-прежнему было голодно. Пыльные бури, не только повреждающие урожай, но и срывающие плодородный слой почвы на больших площадях, происходили в степных районах России на протяжении нескольких веков. Засухи и суховеи 1946 г. в Черноземной зоне России и на Украине привели к большим потерям урожаев и к голоду 1947 г. В 1948 и 1949 гг. погода и урожаи были лучше.
Осенью 1948 г. Совет Министров СССР и ЦК ВКП (б) приняли постановление «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрения травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких и устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах Европейской части СССР». По этому «сталинскому» плану предусматривалось посадить несколько тысяч километров полезащитных лесных полос, развивать оросительные системы, строить пруды и водоемы. Лесными полосами и лесоразведением советская власть намеревалась «задержать» губительные суховеи и качественно улучшить условия для сельского хозяйства в степной зоне Юга России. На этот план работала вся государственная машина, от «передовой» советской науки до пропаганды. Т. Д. Лысенко «изобрел» знаменитый квадратно-гнездовой (то есть посев групп семян деревьев по «гнёздам» – небольшим прикопкам в естественном травостое) метод посева, киностудии снимали ленты фильмов о людях Страны Советов, преобразующих природу.
Несмотря на то, что степное лесоразведение было теоретически подготовлено целой школой русских ученых, от Докучаева до Сукачёва, штурмовые методы возведения лесных полос, естественно, были часто неэффективны. Усилия десятков тысяч людей часто нередко мгновенно сводились на нет поздними заморозками, весенней засухой, осенними проливными дождями, другими капризами природы. Со смертью Сталина в 1953 г. про план довольно быстро забыли, тем не менее, на двух миллионах гектаров были созданы лесные полосы, более чем на ста тысячах гектаров вдоль рек были посажены лесные массивы. Лесные полосы теперь стали для нас неотъемлемой частью степного культурного ландшафта, и мы почти забыли о пыльных бурях, а по левому берегу Дона, ниже Воронежа и на Северском Донце зеленеют обширные массивы сосновых лесов, выращенных на голых песчаных холмах. В значительной степени в черноземной зоне европейской части России преодолена эрозия почв. Однако скорого решения продовольственной проблемы эти положительные перемены не дали, да и не могли дать.
Между тем, острота состояния продовольственного вопроса требовала экстренного решения. В разграбленной деревне не оставалось сил ни пахать, ни жать, да и приказывать было уже некому – всех деловых, активных людей перемолол ГУЛАГ и индустриализация. Дефицит продовольствия явно угрожал «светлому коммунистическому будущему». Необходим был быстрый и ощутимый результат, которого не могли дать старопахотные земли, нуждающиеся в длительной мелиорации, а главное, в восстановлении сельского уклада жизни, что явно противоречило идее коммунистического строительства, видевшего на земле сельхозрабочего, но никак не самобытного самостоятельного крестьянина. Быстрый успех могло дать только что-то новое, как по географии, так и по организации. Именно поэтому лично Никита Хрущёв настоял на «целинном» варианте.
На начало 1950-х гг. приходится и наступление на заповедники. В эту первую волну реорганизаций были ликвидированы полностью и «освоены» или сильно сокращены в размерах 88 из 128 заповедников. Сильно урезанными оказались старейшие заповедники России – «Центральный лесной», Печеро-Илычский и Баргузинский. Уже в конце 1950-х площади заповедников в большинстве случаев были восстановлены или приближены к первоначальным размерам. Хрущёвская «оттепель» спровоцировала многие социальные явления, в том числе и всплеск агрессивного отношения к природе как препятствию для «строек коммунизма». Именно на начало 1960-х гг. приходится вторая волна сокращения площадей заповедников, вплоть до полной ликвидации 16 из них. Аргумент приводился простой: «Коммунисты рационально эксплуатируют природу и потому она в особом сохранении не нуждается. Заповедники нужны только для научных исследований».
В середине 1950-х начато своеобразное покорение Сибири. В 1957 г. в Новосибирске перекрыта река Обь плотиной высотой в 33 метра. В эти же годы в Иркутске перекрыта река Ангара. Высота плотины 44 метра, водохранилищем стал Байкал, уровень воды в котором поднялся на 1 метр. Эта плотина стала первой в грандиозном каскаде Енисейско-Ангарских гидроэлектростанций, последняя из которых, Богучанская, еще не возведена и поныне. В 1961 г. пущена Братская ГЭС с высотой плотины 124,5 метра, затем в 1963-м – Усть-Илимская ГЭС с плотиной 105 метров. На Енисее, выше Красноярска в 1967 г. введена в строй Красноярская ГЭС, высота плотины – 117 метров. Самая грандиозная Саяно-Шушенская ГЭС, с высотой плотины 242 метра, дала первое электричество в 1974 г.
Как и в европейской части России, водохранилища на сибирских реках затапливали наиболее обжитые земли и поймы с максимальным биологическим разнообразием. Все русское заселение Сибири происходило по рекам. Вдоль сибирских рек, в течение трех столетий формировался сельский уклад жизни русского вольного крестьянства. Водохранилища уничтожили долины рек, которые были единственным возможным местом в Восточной Сибири для существования такого уклада жизни. Переселение живых сел и деревень из зон затопления происходило особенно трагично, о чем ярко рассказал Валентин Распутин в повести «Прощание с Матерой». Потери биологического разнообразия были также весьма заметны. Так, даже в наиболее узком из всех сибирских водохранилищ, Саяно-Шушенском, при минимальном разливе по площади, произошли необратимые изменения. В результате на большей части склонов, обращенных к Енисею, из состава растительности на многие десятилетия практически выпала сосна, которая прежде составляла наибольший удельный вес в биомассе приенисейских ландшафтов.
Дешевая электроэнергия сибирских рек позволила развернуть масштабное промышленное строительство в регионе. Стройки того времени в Сибири отличались гигантскими масштабами. Каждый завод, каждая фабрика должны были стать если не самыми большими в мире, то, по крайней мере, крупнейшими в СССР. Во второй половине 1960-х и в 1970-х гг. в Сибири были построены такие опаснейшие для окружающей среды гиганты, как Братский и Красноярский алюминиевые заводы, Братский и Усть-Илимский целлюлозно-бумажные комбинаты. Алюминиевые заводы выбрасывают в атмосферу свободный фтор. Соединяясь в атмосфере с водой, он превращается в токсичную и очень агрессивную плавиковую кислоту. Уже к концу 1970-х гг. вокруг Братска площадь погибших от промышленных выбросов в атмосферу лесов составляла тысячи гектаров.
Гигантские целлюлозные производства (ЦБК) потребляли в огромных количествах древесину из окружающих лесов. Феномен знаменитой ангарской сосны, возобновляющейся на вырубках без смены пород, позволял проектировщикам рассчитывать на большой и воспроизводящийся сырьевой ресурс. Один из самых больших в мире Усть-Илимский ЦБК проектировался и строился в расчете на неограниченные ресурсы древесины региона и минимальные транспортные издержки в себестоимости сырья. В реальности, из-за неизбежного роста затрат на заготовку и транспорт древесины, близлежащие к комбинату леса в 70-х и 80-х гг. вырубались безоглядно для выполнения планов и ради побед в социалистическом соревновании. В результате к концу 80-х гг. уникальная по качеству древесины и способности к естественному воспроизводству сырьевая база – массив ангарской сосны (запас древесины – сотни миллионовкубических метров, ежегодный прирост – миллионы кубических метров) – была сильно подорвана перерубами. Комбинат начал испытывать острый дефицит сырья, а до 40 % производственных мощностей – простаивать.
Абсурдность социалистического природопользования ярко проявилась в практике лесозаготовок. В 1960–1980-е гг. леспромхозы получали раздельные планы по заготовке, т. е. по вырубке леса и вывозке древесины на склады. Так как все «командиры производства» стремились заработать грамоты, медали, ордена и премии, бригады лесорубов рубили, сколько могли, а вывозить срубленную древесину всегда не успевали – на строительстве дорог «отличиться» было гораздо сложнее. Вследствие ведомственного обособления на «нижних» складах, куда стекалась вывезенная древесина со сплавных рек, в ожидании железнодорожных вагонов годами простаивали и гнили гигантские штабели леса.
Одним из масштабных последствий разграбления деревни и ведомственной разобщенности в 1970–1980-х гг. явились результаты мелиорации сельскохозяйственных земель. Комплекс мер по улучшению качества сельскохозяйственных земель основывается на регулировании водного режима почв и включает множество других взаимосвязанных действий, включая сложные агрономические приемы. План по гидротехнической мелиорации получал и успешно выполнял Минводхоз. Это ведомство громко отчитывалось «перед партией и правительством» миллионами гектаров осушенных болот, километрами каналов и спрямленных речек, получая громкие награды и поощрения.
Остальная же, агрономическая и не столь эффектная, часть мелиорации доставалась совхозам, у которых не было ни средств, ни большого желания доводить начатые «улучшения» до конца. Урожаи росли медленно, заставляя партийное и хозяйственное руководство расширять мелиоративные работы для выполнения планов по заготовкам сельхозпродукции. Наиболее пострадали от таких «улучшений» области так называемого «Нечерноземья», где мелиоративные работы ежегодно проводились на площади около 1 млн га. Средств на содержание мелиоративных систем, как правило, не хватало, и каналы довольно быстро засорялись, теряя дренажную способность. Обобществленное сельское хозяйство не в состоянии было «переваривать», в Нечерноземье особенно, такой объем мелиорированных земель. На больших площадях начинался процесс вторичного заболачивания, и мелиорированные земли постепенно выбывали из пользования, удивляя прохожих бессмысленными канавами на заливных лугах и курганами на опушках лесов, куда мощные бульдозеры сгребали «лишнюю» землю, выкорчёванные кусты и деревья.
Похожая на мелиорацию ситуация сложилась с применением минеральных удобрений и пестицидов. В 1980-х гг. среди советских городских обывателей было распространено мнение о чрезмерной химизации сельского хозяйства и повсеместном заражении сельхозпродукции остатками удобрений и пестицидов. Между тем, средние удельные объемы применения минеральных удобрений, и особенно пестицидов, в СССР были в несколько раз меньше, чем соответствующая химическая нагрузка на полях в Европе и США. Однако безответственность государственных крестьян позволяла лихому механизатору свалить кучу суперфосфата или аммиачной селитры на краю поля у речки, а не вносить равномерно удобрения по всему полю. Механизатору в совхозе платили за вывоз удобрений в поля, вот они и «вывозили». Подобными «приписками» не брезговало и начальство ради отличий в соцсоревновании и вожделенных наград. Страдали в первую очередь мелкие речки, пруды и озера, в которых, из-за стока сотен тонн удобрений, буйно развивалась растительность и стремительно сокращалось видовое разнообразие рыб, а раки, особо чувствительные к загрязнению вод, и вовсе стали большой редкостью.
С конца 1950-х гг. с профессорских кафедр авторитетных факультетов, прежде всего МГУ, «сеялись зерна сомнения» в разумности идеи «покорения» природы. В 1958 г. в Петербурге, в лесной академии (тогда Ленинградская лесотехническая академия) возник студенческий кружок, участники которого хотели воздействовать на реальную практику ведения лесного хозяйства. Первоначально коммунистическая власть отнеслась к начинанию враждебно-настороженно – ведь это было движение «снизу». Один из основоположников движения и идеолог «Кедрограда» Ф. Я. Шипунов в 1958 г. был исключен из вуза в день защиты диплома за самодеятельную рассылку анкет по лесхозам. Но вскоре отношение изменилось. В 1959 г. в кедровых лесах Алтая было позволено провести общественно-научный эксперимент по комплексному и щадящему использованию лесов (так называемая программа «Кедроград»). Идея «Кедрограда» получила известность. Поток писем от желающих участвовать измерялся мешками, однако вскоре начинание молодых питерских лесоводов увязло в партийно-советской бюрократии (см. В. Чивилихин. «Кедроград»).
В 1970-е гг. в студенческой среде стало развиваться движение дружин охраны природы (ДОПов), выросшее из того же питерского кедроградского студенческого кружка. Дружинники занимались популяризацией идей охраны природы, по-настоящему ловили браконьеров, охраняли ёлки в лесу от вырубки перед новогодними праздниками, помогали заповедникам в охране и хозяйстве. Скорее всего, благодаря усилиям ДОПов, научный термин «экология» сделался популярным словом. Движение сплачивалось неминуемыми жертвами от браконьерских пуль и давлением со стороны властей. Лидером движения стала дружина биофака МГУ, хотя и «периферийные» ДОПы были весьма активны. Примечательно, что движение осознанно дистанцировалось от комсомола и официальных структур охраны природы (ВООП – Всесоюзное общество охраны природы).
К концу 1970-х ДОПы действовали в десятках вузов во всех регионах страны, объединяя несколько тысяч студентов и молодых преподавателей. Периодически проводились семинары и конференции, на которые съезжались дружинники из многих городов. Комсомол и партийные организации старались «приручить» ДОПы, однако эффект был скорее обратным – сталкиваясь с твердой уверенностью студентов в своей правоте, власти и общество быстро «зеленели» – т. е. переходили на сторону дружинников. В 1982 г. по итогам Казанской конференции, движение направило письмо Правительству СССР и в ООН с предложением «переключить часть потенциала ВПК и Армии на решение экологических задач». Ответ из ЦК КПСС пришел через партком Казанского химико-технологического института с припиской: «Выясните, чего они хотят, и дайте им, чего они просят».
Историческая справка
Ярким эпизодом отношения к природе советского общества времен застоя была история противостояния сотрудников музея-усадьбы Льва Толстого «Ясная Поляна» с окружающими промышленными предприятиями. Начиная с середины 1970-х на территории музея-усадьбы наблюдались химические ожоги листвы деревьев. Музейные сотрудники начали писать жалобы во все инстанции, в ответ поехали разнообразные комиссии, от ученых до партийных. История получила огласку в газетах и на телевидении. Сам факт влияния был весьма спорным, так как феномены ожогов сложно было зафиксировать документально, а других явных последствий не было в наличии. На территории музея-усадьбы поставили автоматизированный пост мониторинга чистоты воздуха. Обнаруженные примеси действительно часто превышали предельно допустимые концентрации для производственных помещений. На протяжении всего этого периода, длившегося почти десятилетие, непримиримые музейные сотрудники продолжали писать властям об «ужасных» подробностях «целенаправленного уничтожения национального достояния». Объективных же доказательств влияния по-прежнему не было видно, деревья росли и усыхали преимущественно от старости. Тем не менее, количество написанных писем, которые поддерживала озабоченная общественность, сделало свое дело. Было выпущено специальное постановление Правительства СССР, которое существенно ограничивало производственные возможности ненавистного музейщикам Щекинского «Азота».
В 1980-е гг. организуется много новых заповедников, особенно в РСФСР, появляются различные формы ограничения хозяйственной активности на прилегающих к ним территориях (буферные зоны, биосферные полигоны и т. п.). В этот же период возникают национальные парки. Общая площадь охраняемых природных территорий достигает в 1983 г. 14 млн га.
Кульминацией «зеленых» настроений общественности стала борьба с «поворотом» рек. Идея масштабного перераспределения стока многоводных российских рек, текущих на север, родилась еще в конце XIX в. в конкурсном сочинении киевского гимназиста Я. Г. Демченко «О климате России». В советское время периодически появлялись разнообразные проекты, а в 1960-х гг. началось инженерное обоснование переброски части стока Оби в Арал. Разросшееся на гидротехнической мелиорации ведомство, Минводхоз СССР, обладая большим «весом» в партийно-советской бюрократии, активно «пробивало» проект, рассматривая его как обширный фронт работ для своих многочисленных подразделений. Аргументация была довольно простая – в Средней Азии наблюдается острый дефицит воды, преодолев который возможно качественно увеличить объемы выращивания в этом регионе сельхозпродукции и решение пресловутой продовольственной проблемы.
Первоначальные проекты рассматривали также и варианты переброски стока северных рек из европейской части России в Волгу и основывались на понижении уровня Каспия. Многолетние проектные работы к середине 1980-х стали обретать пугающую общество реальность. В газетах и на страницах популярнейших в это время «толстых» журналов развернулась широкая кампания против Минводхоза. Тон в ней задавали известные писатели-«деревенщики» Василий Белов, Валентин Распутин и академик А. Л. Яншин. Аргументы противников проекта также не отличались широтой научных оценок и опирались в основном на риски гуманитарных и культурных потерь, а также на печальный опыт засоления почв на поливных землях в аридной зоне. Кампания охватила широкие слои общественности, и после чернобыльской трагедии у властей не оставалось никакого выхода. Летом 1986 г. было принято постановление ЦК КПСС и Совмина СССР «О прекращении работ по переброске части стока северных и сибирских рек». В последующие три года люди, отстоявшие естественное течение рек, объединились в борьбе за восстановление Волги. В январе 1989 г. состоялась Учредительная конференция Общественного комитета спасения Волги.
В 1988 г. наконец был создан союзный комитет по охране природы – Госкомприроды СССР. Первое предложение по такому ведомству подавал еще в 1954 г. президент АН СССР академик А. Несмеянов. В 1956 г. академическая комиссия разработала первый проект Закона об охране природы СССР. В начале 1960-х гг. из академической среды исходило много природоохранных инициатив, однако только в 1972 г. Верховный Совет СССР признал заботу об охране природы одной из важнейших задач Советского государства, а ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление «Об усилении охраны природы и улучшении использования природных ресурсов».
В большинстве республик СССР в 1970-х – начале 1980-х гг. были приняты законы об охране природы. Союзное же законодательство развивалось по отдельным «ведомственным» направлениям окружающей природной среды – охрана недр, воздуха, редких видов и т. п. Между тем широкая общественность России стремительно «зеленела». На фоне нарастающего кризиса советской экономики повсеместно возникали различные экологические объединения. В 1987–1988 гг. возник Социально-экологический союз (СоЭС). В 1989 г. в кампании против строительства канала Волга-Чограй участвовало уже около миллиона человек. Неудивительно, что на выборах народных депутатов СССР, состоявшихся в этом же году, большинство лидеров экологического движения получили убедительную поддержку.
С. Мухачев. Краткие заметки к истории Движения ДОП вузов СССР.
5.2.23. Новое обострение холодной войны. Реакция на вызов Рейгана. Склероз советского коммунизма. Смерть Брежнева
Вторжение советских войск в Афганистан нанесло последний и смертельный удар советско-американской разрядке. Поддержка ее в американском обществе рухнула. Президент Джимми Картер, раньше колебавшийся между поддержкой прав человека в СССР и подписанием соглашений о контроле по вооружениям с брежневским руководством, сделал всё возможное, чтобы «наказать» Кремль за Афганистан. В январе 1981 г. его сменил в Белом доме Рональд Рейган, взявший курс на восстановление военной мощи США и поддержку всех сил, борющихся с коммунизмом. Американский военный бюджет вырос вдвое: из-за этого вырос дефицит бюджета, но США, в отличие от СССР, могли себе это позволить, поскольку доллар был международной валютой, и американские финансы поддерживались всей мировой валютной системой. На оснащение армии, авиации и флота США начали поступать новые виды оружия и «умные» военные технологии, основанные на передовой электронике.
В марте 1983 г. Рейган выступил со «стратегической оборонной инициативой» (СОИ) – идеей создания противоракетной обороны для США и его союзников. Рейган, казалось, перестал считать СССР великой державой и назвал ее в одной из речей «империей зла», которая должна вновь стать не опасной для мира страной. Американцы делали все, чтобы подорвать коммунистическую экономику, прежде всего, лишить ее нефтяных доходов. В частности, США наложили эмбарго на поставку в СССР нефтегазового оборудования, пытаясь помешать строительству газопровода Уренгой – Помары – Ужгород – Западная Европа. Американские военные корабли и самолеты вели агрессивное «прощупывание» всего периметра морских и воздушных границ СССР.
Советские руководители вначале считали, что Рейган «образумится». Брежнев пытался разрядить обстановку, заявляя, что СССР не ищет военного превосходства и не рассчитывает на победу в ядерной войне. Постепенно, однако, кремлевские вожди осознали грозившую СССР опасность. Бывший советский посол в США Добрынин позже вспоминал, что «никогда в послевоенные десятилетия положение в мире не было столь напряженным, как в первой половине 80-х гг». Брежнев и Андропов осознали, что нужно выводить страну из международной изоляции, в которую она попала после вторжения в Афганистан. Однако сделать это было непросто.
Мировая система социализма (Народные демократии и страны, формально принявшие марксизм-ленинизм)
В Западной Европе по каналам КГБ развернулась помощь массовому движению за безъядерный мир и против размещения там американских ракет. При этом, однако, советские военные продолжали развертывать все новые советские ракеты СС-20 – отказываясь уступать США в гонке вооружений. В Азии Брежнев и Андропов начали отходить от жесткого курса на конфронтацию с Китаем и искать с ним сближения. Однако МИД во главе с Громыко и большинство китаистов-аппаратчиков во главе с О. Рахманиным, секретарем китайской комиссии Политбюро, были склонны продолжать старый курс. КНР, в свою очередь, требовала прекращения советской помощи Вьетнаму (который китайские коммунисты считали зоной своего влияния), вывода советских войск из Афганистана и Монголии и пересмотра советско-китайской границы. При этом китайские коммунисты продолжали развивать политические и особенно экономические отношения с США.
10 ноября 1982 г. умер Брежнев, получив при жизни 8 орденов Ленина, 4 звезды Героя Советского Союза, звезду Героя Социалистического Труда, алмазную звезду ордена Победы и более сотни других наград. За восемнадцать лет его правления советские ракетно-ядерные силы стали крупнейшими в мире, военно-морской флот вышел в Мировой океан, число «социалистических» стран возросло с 15 до 30 и они охватили треть человечества. А в стране, несмотря на замедлившиеся темпы роста, заметно повысился уровень урбанизации и образования. Но за это же время был накоплен бесценный опыт бесплодности внешнеполитической экспансии и безумия всего ленинского замысла всемирной коммунистической революции, попытка воплощения которого так безмерно дорого обошлась России, да и всему миру. Но инерция 65 лет большевицкого режима была еще велика. Замедляя скорость и совершая бессмысленные зигзаги, СССР еще несколько лет двигался по привычному пути…
5.2.24. Геронтократия. Андропов, Черненко. Тупик власти
Новым лидером КПСС и страны стал председатель КГБ Юрий Андропов. Чтобы еще больше укрепить свою власть, он, как и Брежнев, совместил должность Генерального секретаря ЦК партии с постом Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Придя к власти, Андропов был уже тяжелобольным человеком и после неудачной операции в октябре 1983 г. оказался прикован к постели и к аппарату почечного диализа.
Историческая справка
Юрий Владимирович Андропов (1914–1984) родился в станице Нагутская Ставропольской губернии в семье состоятельного еврейского ювелира. Андропов позже скрывал свои еврейские корни, полагая, что антисемитизм в партийном руководстве помешает его карьере. В 14 лет Андропов осиротел и стал работать – вначале помощником киномеханика, затем рабочим на телеграфе, матросом речного флота. В 1936 г. закончил Рыбинский техникум водного транспорта; это было его единственное оконченное образование (позже он какое-то время учился в Петрозаводском университете, а также получил диплом без обучения в Высшей партийной школе при ЦК КПСС). Карьера молодого Андропова складывалась типично: сначала комсорг, потом освобожденный комсомольский работник. В 1939 г. он вступил в ВКП (б), в 1940 г. стал первым секретарем ЦК комсомола Карелии. Уезжая на работу в Петрозаводск, оставил в Ленинграде первую жену с двумя детьми (младший из этих детей, Владимир, стал трижды судимым уголовником). В Карелии Андропов женился на молодой диверсантке из отряда, готовившегося к засылке на финскую территорию.
С середины 1930-х гг. Андропов стал работать на НКВД в качестве осведомителя. Он добровольно продолжил это занятие даже после приказа Берии, предписавшего в 1938 г. сотрудникам госбезопасности прервать агентурную работу с членами партийно-комсомольской номенклатуры. Во время войны с Германией, курируя по линии ВЛКСМ партизанское движение Карелии, Андропов также не забывал «давать информацию» на своих коллег опекавшему его чекисту Гусеву. По протекции первого секретаря ЦК компартии Карело-Финской АССР Куусинена Андропов стал вторым секретарем этого ЦК, а в 1951 г. – инспектором ЦК ВКП (б). Приняв новую должность, Андропов тут же послал в МГБ донос на своего бывшего шефа (за что в ЦК его будут называть «человеком с душком»). После смерти Сталина и ареста Берии Андропова перевели на работу в МИД. С 1954 г. он служил в посольстве СССР в Будапеште: сначала советником, затем – послом.
В Венгрию он попал накануне Венгерской революции 1956 г., стал очевидцем расправ восставших венгров с сотрудниками карательных органов и сталинистами. «Вы не представляете, что это такое – стотысячные толпы, никем не управляемые, выходят на улицы…» – рассказывал позже Андропов советскому дипломату Трояновскому.
При подавлении Советским Союзом венгерского восстания Андропову была поручена роль «доброго следователя». Он вел переговоры с Имре Надем, убеждал его, что СССР стоит за демократические преобразования, тогда как в Ужгороде уже формировалось лояльное Москве правительство Яноша Кадара. Андропов заманил в ловушку и арестовал одного из руководителей восстания, начальника будапештской полиции Шандора Копачи. Последний потом писал, что за несколько минут до ареста он «увидел Андропова, улыбающегося своей знаменитой добродушной улыбкой. Но при этом казалось, что за стеклами его очков разгорается пламя. Сразу становится ясно, что он может, улыбаясь, убить вас – это ему ничего не стоит».
Чтобы выманить Имре Надя из югославского посольства, где тот скрывался после подавления революции, Андропов дал ему честное слово, что выпустит его из страны. Слово свое Андропов не сдержал.
После возвращения из Венгрии Андропов стал завотделом ЦК по связям с социалистическими странами, а в 1967 г. занял пост председателя КГБ. На этом посту Андропов продолжил начатую до него «чистку» КГБ от питомцев Берии, но, увольняя их, находил им «теплые» места в разных НИИ и министерствах. Эти старые чекисты продолжали сотрудничать с КГБ, получая в качестве агентурного вознаграждения разницу между прежним и новым окладом. Умение сохранять старое в новой оболочке характерно для всей деятельности Андропова. Например, когда в 1971 г. к англичанам перешел капитан Лялин, сотрудник управления, занимавшегося организацией терактов и убийств, Андропов объявил о ликвидации этого управления, но на деле лишь преобразовал его в отдел и запретил офицерам КГБ самим участвовать в «акциях». Для совершения заграничных терактов КГБ стал использовать немцев, болгар или арабов. Не брезговал Андропов и организацией терактов внутри страны. Многие полагали, что гибель в результате несчастных случаев нескольких высокопоставленных представителей советской номенклатуры, например, первого секретаря ЦК КП Белоруссии Петра Машерова в 1980 г., а также нескольких диссидентов (например Богатырева), была организована подчиненными Андропова по его приказу.
Главным своим делом на посту председателя КГБ Андропов считал борьбу с инакомыслием. На время его правления этим ведомством приходится жестокая борьба с правозащитным движением. Многих диссидентов в те годы отправили в психиатрические больницы под тем предлогом, что нормальный человек не может быть противником советской власти. Принудительное «лечение» психотропными препаратами превращало и здоровых людей в физически и душевно больных. По инициативе Андропова были изгнаны за границу Александр Солженицын, Александр Галич и другие писатели, деятели культуры, правозащитники.
Взгляды Андропова на политику во многом сложились под влиянием венгерской революции 1956 г. Андропов был за жесткие меры против диссидентов (именно он предложил высылать диссидентов «по еврейской линии» из СССР и отправить Сахарова в ссылку в Горький), но при этом «приручал» советских интеллектуалов и даже пригласил ряд из них на работу консультантами в аппарат ЦК. Во внешней политике, как и Громыко, он был сторонником сохранения сталинской империи и советского присутствия на всех континентах.
Свидетельство очевидца
«Юрий Андропов, всесильный шеф КГБ в течение пятнадцати лет, судя по всему, понимал ситуацию. Это был, пожалуй, последний из более или менее убежденных жрецов революции. Верил в большевизм, в насилие, в командные методы управления, владел обширной информацией о положении дел в стране, презирал окружавших его соратников, ибо знал мерзопакостную подноготную их жизни». – А. Н. Яковлев. Сумерки. М.: Материк, 2003. С. 559.
Большинство партийной номенклатуры и большинство народа приветствовало приход нового «хозяина». От него ждали, прежде всего, «наведения порядка», преодоления застоя, борьбы с коррупцией и курса на динамичную модернизацию. Тайные «либералы» из числа консультантов ЦК, работавших там при Андропове, ждали от него ухода из Афганистана, снижения военных расходов, уменьшения субсидий режимам в Восточной Европе и третьем мире, освобождения политзаключенных.
Андропов начал с уголовных преследований коррумпированных партийных, хозяйственных деятелей и чиновников МВД – прежде всего тех, кто были связаны с брежневским кланом. Прошла волна арестов, в том числе главы Краснодарского края (Кубани) Сергея Медунова, начальника главного управления торговли Москвы Николая Трегубова (вместе со 130 директорами московских универмагов и заведующих складами), министра внутренних дел Николая Щелокова. Было возбуждено дело против зятя Брежнева Юрия Чурбанова, арестована дочь Брежнева – Галина. В результате Трегубов и ряд директоров магазинов были расстреляны. Медунова отправили в отставку. Щелоков застрелился. Покончил самоубийством после вскрытия гигантских злоупотреблений и первый секретарь Узбекистана Шараф Рашидов. Но потенциальных дел обнаружилось более 100 тысяч, и довести их все до суда не представлялось возможным.
Внутри партии и даже в прессе началось обсуждение тяжелого положения дел в стране. Андропов набрал в Политбюро и Секретариат новых лиц, не запятнанных коррупцией. Среди протеже и помощников нового Генсека выделялись Михаил Сергеевич Горбачев, Егор Кузьмич Лигачев и Николай Иванович Рыжков.
Из-за многолетней работы во главе КГБ Андропов был единственным, помимо Брежнева, человеком в СССР, кто получал реальную информацию о положении дел в стране и в мире. Ему было известно о тяжелом положении в экономике и финансах. Он возлагал большие надежды на государственное стимулирование научно-технического прогресса. Комиссию Политбюро по этому вопросу возглавил Гейдар Алиев, потом его сменил Горбачев. Вместе с тем Андропов, по собственному признанию, не разбирался в экономике. Образованный в духе ленинских и сталинских догматов, Андропов не мог осмыслить исторические, социальные и духовные истоки кризиса коммунистической системы в России. Он верил, что с помощью КГБ и «здоровых элементов» в партийной номенклатуре можно излечить государство и мобилизовать общество на новый виток модернизации. Развернулась борьба «за дисциплину на производстве». Людей ловили в рабочее время на улицах, в очередях в магазинах и даже банях, уличая в прогулах во время рабочего дня. Началось сокращение раздутых штатов сотен научно-исследовательских институтов и проектных контор, не дававших никакой отдачи.
Главное внимание Андропова, однако, было поглощено противоборством с США. Он опасался, что Рейган может развязать войну, и инструктировал разведчиков КГБ следить за признаками американской подготовки к внезапному ракетно-ядерному нападению на СССР. Андропов, как и министр обороны Устинов, твердо верили, что ответом Рейгану может быть только военная мощь. Добрынин вспоминал, что в 1983 г. первый зам начальника Генерального штаба маршал Ахромеев сказал ему: «Мы исходим из наихудшего сценария: с нами воюют одновременно не только США, но их союзники из Западной Европы, а возможно, и Япония. Надо быть готовым к любой войне с применением любого оружия. Военная доктрина СССР, если говорить кратко, сводится к следующему: 1941 год никогда больше не должен повториться». По рекомендации группы ученых во главе с физиком Евгением Павловичем Велиховым началась работа над военно-конструкторскими проектами для противодействия рейгановской СОИ.
Советско-американское противоборство накалилось до предела, когда 1 сентября 1983 г. советский самолет-перехватчик сбил южнокорейский пассажирский самолет, летевший над Курильскими островами в сторону Сахалина. Погибли пилоты и 269 пассажиров. Позже выяснилось, что советский военный летчик принял рейсовый «Боинг» за американский разведывательный самолет РС-135, совершавший облеты советских баз и станций слежения. Этот трагический инцидент стал возможен в результате взаимного нагнетания милитаристской истерии. Но вместо того, чтобы признать вину и выразить соболезнование, Устинов и военные хотели спрятать концы в воду.
Андропов, в это время слегший в больницу, согласился заявить, что самолет СССР не сбивал. Рейган был вне себя, а кое-кто в ЦРУ и пропагандистских структурах его администрации увидел в этом шанс развенчать «империю зла» в глазах всего мира. Американская пресса клеймила «Советы» за цинизм, жестокость, и полное равнодушие к человеческой жизни. После нескольких недель лживых уверток советские военные признали факт уничтожения «Боинга», продолжая при этом назвать инцидент «американской провокацией». Разъяренный антисоветской кампанией Андропов выступил 25 сентября 1983 г. с заявлением: «Если даже кто-то имел иллюзии относительно возможной эволюции к лучшему в политике нынешней администрации США, то сейчас они окончательно рассеялись». В 1983–1985 гг. достигли своего апогея бои в Афганистане.
В советском обществе впервые за много лет поползли слухи о большой войне. В октябре США вторглись на остров Гренада в Карибском море, свергнув марксистский режим, поддерживаемый Кубой и СССР. А в ноябре в Западной Германии началось, несмотря на мощные протесты, размещение американских ракет, нацеленных на советские командные пункты и центры политического руководства. Одновременно страны НАТО на военных маневрах отрабатывали атаку на советские вооруженные силы. Андропов, Устинов и Громыко решили ответить на «наглость» США и их союзников, хлопнув дверью. СССР прервал переговоры по сокращению ядерных вооружений в Европе. Вскоре СССР ушел и с переговоров по стратегическим наступательным вооружениям. На полученную в больнице просьбу канадского премьера Пьера Трюдо облегчить гуманности ради участь осужденного на 13 лет диссидента Анатолия Щаранского, Андропов велел резко ответить, что советское общество по природе своей гуманно и в доказательствах гуманности не нуждается.
Смертельно больной Андропов оказался в положении Николая I: вместо реформ он оставлял Советское государство в плохом состоянии, почти на грани войны с мощной коалицией великих держав. Андропов умер 9 февраля 1984 г., не реализовав свой «курс». Его краткое правление оставило, однако, след в массовом сознании советского общества: многие считали, что только авторитарный лидер железной рукой мог бы «навести порядок» в стране. Мог бы, да не успел.
На этот миф активно поработала «прогрессивная» партийная верхушка времен Горбачева (все они, включая и самого Михаила Сергеевича, были андроповскими выдвиженцами, а потому о своем бывшем покровителе отзывались уважительно, как о человек умнейшем и культурнейшем). Бытовала даже версия, будто и сама перестройка была спроектирована в недрах КГБ под чутким руководством Андропова.
Смерть Андропова обнажила, однако, всю глубину разложения политического режима. В кремлевской верхушке начинается новый виток борьбы за власть. Цепляясь за власть, уходящее поколение сталинских назначенцев, на восьмом десятке, выдвинуло не молодого лидера (как ожидалось, это будет второй секретарь ЦК Горбачев), а немощного чиновника, Константина Черненко.
Историческая справка
Константин Устинович Черненко (1911–1985) происходил из семьи русских крестьян. Уроженец Красноярского края, Черненко вступил в партию в 1931 г. и работал в органах коммунистической пропаганды. С 1950-х гг. входил в окружение Брежнева. С 1965 г. Черненко стал управляющим делами ЦК КПСС, т. е. шефом брежневской канцелярии. Это был безотказный исполнитель, склонный к аппаратной работе с бумагами. К 1984 г. он был безнадежно болен и с трудом говорил и передвигался. «Что ты наделал, Костя! Зачем согласился?» – воскликнула жена Черненко, узнав о его назначении. Он ответил: «Нет другого выхода».
За Горбачева были секретари ЦК, но против него было настроено несколько влиятельных брежневских выдвиженцев в Политбюро во главе с Н. А. Тихоновым. Устинов и Громыко считали, что с Черненко им будет спокойнее. Тем не менее, фактическим лидером Секретариата остался Горбачев, который вел Политбюро в отсутствие Черненко.
Во внутренних вопросах «старцы» в Политбюро не скрывали ностальгии по сталинским временам и ругали Хрущёва за развенчание Сталина. Политбюро единогласно проголосовало за восстановление Молотова в партии. Устинов, оказавшийся монопольным авторитетом в вопросах безопасности, продолжал проводить политику «твердости» в отношениях с США и западными странами. Но он же отправил в отставку начальника Генштаба маршала Н. В. Огаркова после того, как тот на заседании Совета обороны сказал, что без резкого повышения военных расходов и модернизации СССР не сможет сохранить военный паритет с США. «Старцы» поговаривали о специальном «оборонном фонде» и об увеличении рабочей недели. Но они понимали, что общество уже нельзя вернуть к началу 1950-х гг. (Запись заседания Политбюро 12 июля 1984 г.)
В конце 1984 г. умер Устинов. Черненко умер 10 марта 1985 г. В обществе говорили о «гонках на лафетах» – гробы с умершими вождями доставлялись к Кремлевской стене (месту большевицких почетных захоронений) на орудийных лафетах, т. е. с воинскими почестями. Никогда еще, даже накануне отставки Хрущёва, престиж советской власти не падал так низко, как в этот момент. В то же время уход поколения, нерасторжимо связанного со сталинским временем, открыл стране возможность выбора дальнейшего пути. Рок-певец Виктор Цой, одна из молодых звезд советского «рок-андеграунда», выразил общее настроение в словах своей песни: «Мы ждем перемен!»
А. Добрынин. Сугубо доверительно. М.: Автор, 1997.
А. В. Шубин. От «застоя» к реформам. СССР в 1977–1985 гг. М., 2001.
В. Прибытков. Аппарат. 390 дней и вся жизнь генсека Черненко. М.: Молодая гвардия, 2002.
В. И. Воротников. А было это так… Из дневника члена Политбюро ЦК КПСС. М.: Книга и бизнес, 2003.
С. Ахромеев, Г. Корниенко. Глазами маршала и дипломата. М.: Международные отношения, 1992.
P. Schweizer. Victory: The Reagan Administration’s Secret Strategy that hastened the collapse of the Soviet Union. Boston: Atlantic Monthly Press, 1996.
R. Sagdeev. The Making of a Soviet Scientist. My Adventures in Nuclear Fusion and Space from Stalin to Star Wars. N. Y.: John Wiley, 1994.
V. M. Zubok. A Failed Empire. The Soviet Union in the Cold War from Stalin to Gorbachev. Chapell Hill: Univ. of North Carolina press, 2003.