ие часы истинно юношеского счастья, ставя перед неотвратимостью двигаться вперёд, вместо того чтобы желанно оставить всё прежним. Между ними установились в тот день самые доверительные отношения. А она, вместо того чтобы просто наслаждаться компанией и размеренностью пригородных садов, с тревогой и трепетом, коря себя, думала о том, что хочет закончить этот день как прежде, во времена кратковременных, но богатых воспоминаниями вознесений. Словно вернулась в зарождение собственной молодости с беспечными медовыми закатами и свободой передвижений. В те исполненные полной отдачи дни истинной расслабленности. Он шёл рядом и балаболил о чём-то – золотистый, юный. Может, мечтающий в этот момент о какой-то девице, оставшейся там, в его жизни до неё. Мучительное, цепляюще-изматывающее, неповторимое чувство, доводящее едва ли не до экстаза…
Эти продолжительные пологие глаза цвета неба. Частица неё самой, заколдованным образом вклинившаяся в её судьбу… Поразительный архетип понимающего мужчины, призванного не размозжить, а помочь – редкостная роскошь на протяжении истории монотеизма. Безумное, не внушающее доверия допущение.
Она тронула его за плечо и обхватила длинной ладонью руку выше локтя. Упругую, твёрдую часть молодости. Тим рассмеялся. Как мучительно было не видеть в ответ надежды! Только безоблачный отсвет юности и желания жить.
Они подошли к тени от огромной берёзы, за которой притаился родительский дом.
– Они, наверное, уже поужинали.
Недостижимый… и потому втройне желанный. Но лет ей уже не так мало, чтобы очаровываться идеализмом. Хотелось больше, чем когда-либо. Прошлые расширили понимание, что мужчина может дать что-то кроме неуверенности в себе и бесконечного ожидания. Сердце словно пухло в груди, захватывая всё окружающее, как полезная опухоль, одаривающая организм окситоцином. Когда-то хотелось самостоятельности, материализма. Ходить с девочками в кафе, смеяться, а вечером желанно оставаться одной в квартире, обставленной с аскетизмом и скандинавским пренебрежением к барахлу. Пожить в реальности пожила, а оказалось, что тяжело это, и времени отнимает бешено. Не оставляет неосязаемого, но безмерно необходимого времени для вознесения души на уровни оторванности от повседневности, для прикосновения к сокровищницам человечества. Всё, что они имели, когда-то было лишь идеей или вовсе не существовало и уплыло, не обретя огранку материального.
– Да-да, – прошептала Мира и потянулась к нему в дурмане нереальности.
Она испытала жалостливую грусть, что эти нежные и крепкие руки достанутся какой-нибудь несмышлёной девице… И они станут приезжать на выходные. Не легче ли присвоить его, хоть это и кажется нереальным? И тогда с ней он будет откровенничать и веселиться под гнётом сумерек.
Он с благодарностью обнял её в ответ. Его сердце не стучало учащённо, как у тех мальчиков, с которыми она бывала наедине в комнатах с потушенным светом, когда они доводили начатое до конечной точки. Парадоксально, но близость с ними нравилась больше их самих. Безответные чувства – самая пленительная область искусства. Причём добиться результата вторично по сравнению с самим процессом.
Он обнял её по-братски. А она добралась до его губ. На мгновение причудилось, что всё состоялось.
Тим отпрыгнул, с силой разорвав объятия. Ошарашенная, она стояла под подёрнутой холодком дыма луной.
– Не говори ничего, – отчеканила она.
– Я…
– Не говори! Я всё поняла!
– Но я ничего не понял!
Мира со страхом заглядывала внутрь себя. Привыкшая делать это, чтобы облегчить собственную жизнь, теперь она ужаснулась смятенности своих ориентиров.
Уже со второй встречи у них начались бешеные отношения. Они по-дружески дрались и оскорбляли друг друга. Тимофей, любитель красоты и процветания, не опасный, а даже трогательно-беззащитный, располагал к себе с первого предложения, озвученного мягким благозвучным голосом. Колкий и лукавый Тим, раздражающий своей громкостью. Мира развязно разговаривала с ним, не применяя тех фильтров и масок, которые обычно используют люди в разговорах с посторонними или даже своими.
Дело было не в статусе, не в физиологии, а в неутолимом чувстве собственничества и невозможности помыслить, что он может расточать себя кому-то другому, пока она не у дел. Может, Мира слишком мало знала мужчин и даже в близких предпочитала видеть не их самих с их пороками, а отражение себя и созданного в отрочестве психотипа. Несмотря на всё свободоволие, Мира так и не смогла изгнать из глубин подсознания тошнотворный образ мужчины – избавителя и защитника. Будучи воспитанной умными женщинами, она понимала опасность играть с хозяевами планеты и поэтому предпочитала абстрагироваться от них.
А потом возник тот вечер, когда она вернулась домой ночью… И всё это закончилось в той мелкой речушке. Что привело её прямиком в пушистые кудряшки Вари и очередную ослеплённость чужой душой.
12
Они смеялись, сидя на полу по-турецки и потягивая мятный чай из невесомо-фарфоровых чашек. Закат хлестал в лишённые удушающего влияния штор окна, расплавляя их золотой пылью от бежевых, почти атласных облаков. И всё было покрыто каким-то шёлковым туманом эфемерного полустёртого романа, преломлено ровно до того, чтобы стать чуть размытым. Слова Миры опережали её мысли, она в нетерпении передавала Варе драгоценности, которые впитал её мозг, – то, что перечитала, передумала, пережила, как будто опасаясь, что, не найдя выхода, сокровища сознания пожухнут и иссякнут.
– Сколько смысла в жизни, которая, закономерно оборвавшись, оставила в истории крупицу себя, проросла в явлениях прочих, став катализатором чьего-то следующего прозрения. Ничто не проходит бесследно… А люди оказываются сцеплены больше, чем привыкли считать, возвышая каждый себя. Невидимая энергетическая нить, пронзающая всё живое на планете…
Опутывало здесь то самое, домоводческое, о чём Мира давно мечтала, но что никогда не сбывалось, рассыпаясь о несовершенство мироздания и наболевшие отвлечённости. Из открытых створок шкафов и кладовок виднелись деревянные вешалки и коробки с обувью. Старой, невесть откуда взявшейся из тех времён, которые дошли до Миры лишь посредством туманных фраз матери, фраз без начала и конца. Мира с детства впитывала завораживающий мир вещей старше неё, может, поэтому прошлое для неё обладало куда большей поэтикой и значимостью, чем оголтелое будущее. Вот отчего любила она подёрнутые закулисной пылью спектакли легендарных питерских театров, словно приотворяющих дверь в прошлое семей и династий, в её неуловимое уже детство, произросшее недалеко от этих времён.
Отворённая дверь на балкон неспешно вытягивала из сада его наполненный дух цветения и сок жизни. Чем смутнее Мира помнила отрочество и юность из-за непрерывной усталости и недостатка солнца, тем ирреальнее становились события. Порой казалось, что они окончательно канули в Лету, но восставали замаранными клубами при малейшем прикосновении к материальным носителям, отпечатавшим мгновения прожитого. Как часто на Миру накатывала ободранность собственной восприимчивости… иногда даже хотелось стать идентичной людям, которые ни о чём не беспокоятся и ничего толком не воспринимают, утопая в смартфонах вместо созерцания бледного северного неба, на которое так больно смотреть после полугодичной мглы.
Она как будто со стороны наблюдала за ними – словно сошедшие со страниц неспешного романа с балконами и весенними цветами. Но героини романов не бывают счастливыми, а столкновение с социализацией и свободной волей людей слишком невыносимо. Оно будто вырывает частицы существа, заменяя его суррогатами ложного опыта, лишь изредка имеющего ценность.
Всю жизнь живые бегут к счастью, а оно вырывается. Если в Мире когда-то и пробивался идеал жизни, то относился он только к внешней атрибутике. Что же значит быть счастливой изнутри, она так и не знала – слишком тяжёл был процесс протянуть хотя бы день. Благоденствие предполагало отсутствие отрицательных эмоций, но как же неинтересна сама себе и приторна она казалась, стерев гнев и мутную скорбь! Мира лишь чувствовала блаженство – наитиями, волнами, вспышками. Для внутреннего спокойствия, которое и оборачивалось счастьем, было нужно так мало, но оно так часто растворялось в монологах других людей, каждый из которых, казалось, так и норовил отвлечь от главного и поверить в свои мелкие невзгоды. Иллюзия утопии цеплялась лишь до тех пор, пока окна зажигались отблесками солнца, пока Варя отвечала на сообщения. Как только блестящий мир пошатывался, все эти сады, балконы и платья на деревянных вешалках переставали светиться и создавать антураж, а Мира в апатии сидела на широкой кровати просторной спальни и предавалась сладостной дрожи воспоминаний и самобичевания, пока ее длинная кофта грубой вязки валялась где-то на полу под ногами.
Воспоминания прошлого с годами как-то по-особому окрашивались, выпячивались, словно подсвечивались иначе. И приобретали всё бо́льшую ценность, особенно в контрасте с однотипностью настоящего. Приподнимали над людьми и событиями. В этом она и чуяла подлинный смысл жизни – понять причинно-следственную связь между произошедшим на каждом узелке пути и к концу жизни слепить подобие понимания.
13
– Сперва ты свежий, юный, каждый вдох – новь. Но проходят годы, повторяются ситуации и чувства. И уже тяжелее воссоздать золотой песок отрочества, – говорила Мира Тиму, словно первому и последнему. – Как в «Унесённых ветром»… такое впечатление роман на меня произвёл этой необратимостью времени.
– Занесённые тебе в голову депрессивные книги в подростковом возрасте – бомба замедленного действия. Из-за них ты так воспринимаешь действительность, – ответил тогда Тим.
Он говорил много. Часто – чтобы послушать самого себя или выдать парадокс. Метко, колко, за что она особенно его ценила. То, благодаря чему он перерастал обыкновенную жажду чужой плоти во имя процветания своей.
Мира оторопела.