о вовремя сдержался. Он гость Елены и все лавры – ей.
Резные сцены Ветхого Завета непрерывной лентой тянулись на уровне глаз. Выше крупные фигуры святых, епископов, героев поддерживали ангелочки, их нежные ступни опирались на львиные лбы – сотни и сотни мраморных изображений.
– Штурм снежного городка ратью архангела Михаила, – Дивин задрал голову. Под карнизом плохо различимые фигурки держали на плечах водостоки, словно трубы базук.
Двери Миланского собора.
– Души готической рассудочная пропасть, – отозвалась Елена.
– И у меня для вас загадка, – подхватил Антон. – Найдете, где Илья Муромец поправляется с похмелья, пока Добрыня Змея Горыныча держит?
Елена сердито отошла в сторону. Загаданную сцену Дивин нашел быстро: бородач жадно пил воду из кувшина, поданного девушкой, пока его молодой спутник сдерживал… Что ж, три верблюжьи головы на длинных шеях действительно напоминали дракона. Так как в скульптурном фризе сначала стоял Авраам, заломивший голову мальчишке, то и сцена у колодца должна относиться к тому же циклу. Что-то там было с Ребеккой… Маме стыдно, а должна радоваться – с русским языком и фольклором у мальчика все хорошо.
Петр приготовил свой вопрос: кружевное бронзовое литье центральных дверей местами было пробито. В сцене Благовещения сияли самые крупные дыры, изнутри заложенные блестящими медными листами, – над головой Богоматери и перед лицом архангела. Пусть подумают, отломили ли хулиганы у Мадонны нимб, ведь на соседних филенках нимбов не было или это следы осколков? Бомбили ли город в войну, Дивин не знал, но Антон с Еленой теперь миланцы, обязаны ответить!
Тут Елена обнаружила бичевание, и налет на Милан отменили. Бронзовые створки главных дверей состояли из клейм в одинаковых готических рамах. Шипастые дуги не должны были смущать – ворота лепил большой мастер начала XX века. Модерн выдавали затканные звездами и волнистыми линиями задники, страсть ангельских порывов, надлом в закинутых руках. Из тяг и завитков самого богатого центрального клейма вырастало древо, перевитое свитком по стволу, древо переходило в розетку-крест. В розетке правой створки в белом венчике из лилий в окружении небесных сил стояла Мадонна с младенцем, и все сцены рассказывали о жизни Богоматери. В левой розетке те же ангелы поддерживали тело умершего Христа.
Розетку окружали изображения крестного пути Иисуса. Дивин с потрясением смотрел на сияющую отставленную ногу палача, замахивающегося пучком прутьев на Христа, привязанного к столбу. Обнаженную бронзовую икру до блеска натерли туристы… Неужели они олицетворяли себя с палачом и просили… О чем можно просить в такой ситуации? О повышении до комиссара госбезопасности? Чтобы делимые одежды оказались из первосортного сукна? Скорее всего, ни о чем они не думали… но их же окружают кровь и слезы, неужели они не видят ничего, кроме блестящей детали, за которую все берутся.
«Бичевание Христа».
C птичьим щелканьем слетелись китайские девицы в ярких искусственных шубках, вот она, реинкарнация Предтечи. Но Дивин решил спасти хоть пару душ от фото с палачом. Он достал телефон и, заслонив Христа, начал методично фиксировать детали барельефа: тонкий столб, усмешка палача, всех кладут на кипарисные носилки… Иоанна в верблюжьей дохе на барельефе не было. Были мученик да три солдата – один вяжет, другой бьет, третий подбирает розги. «А вот и я, – решил Дивин, – голова, торчащая за занавеской». Или апостол Петр не пошел дальше костра во дворе, а в окно заглянул Иуда? И увидел это смуглое, теперь обезображенное лицо в чаще спутавшихся волос… Воздушные корни гигантского фикуса нависали над Христом и солдатами, корни сплетались в готические кружева – дуги, нервюры, гвоздики-пинакли, затем скручивались в виловатый ствол, несущий на ветвях ангелов и распятого.
Витторио Спада наверняка знал автора скульптур. Может быть, он и чертил архитектурные детали или, наоборот, критиковал фантазии ваятеля, кривился – такой свод не простоит и недели. Специально ли поставили Бичевание в основание композиции бронзовых ворот? Не отсюда ли надо начинать маршрут, проложенный старым архитектором? И на воротах, и на миниатюре Христа пытали в храме, следовательно, надо идти в собор.
О чем Елена говорила с Антоном, Петр слушать не мог, но, судя по упрямо вздернутому подбородку юноши, за что-то отчитывала. Антон буркнул, сердито дернул головой и шмыгнул в левый вход. Петр поспешил за ним, но дорогу заступил охранник в синей форме с непонятным шевроном – храмовая стража.
– Non ci sono turisti – туристам не сюда, – вытянул руку в сторону очереди, – ваш вход по билетам рядом.
– I’m at mass. I want to pray, – Дивин сложил ладони, мол, на службу, на мессу. Охранник не шелохнулся.
– No, Signore, nessun passaggio.
Елена подхватила несколько обиженного Петра и повлекла к хвосту очереди. Очередь оказалась в трех кавалеров. Дивин несколько лет назад после очередной прогулки с Еленой по Москве решил измерять время их общения кавалерами. Как бы ни была увлекательна выставка, сколько бы ни накопилось новостей, Елена обязательно рассказывала Петру о своих знакомых. Причем начинала так, словно Петр прекрасно знал всех ее друзей и последний раз виделся с участниками событий на днях. «Заходит ко мне Анатолий и начинает танцевать. Я сразу и не поняла, он же вечно навеселе, насколько он перебрал»… Дивин всегда смущался, когда дамы начинали рассказывать ему о своих былых увлечениях. Разветвленные сюжеты предполагали если не оценки, то сопереживания, вежливым кивком не отделаешься. Молчать казалось глупым, а как понять, какие слова от него ждут?. Или какие действия? В спасительный момент, атакованный особенно памятливой подругой, Петр придумал безотказный ответ. После очередной истории вступал: «Вот и у нас с женой такая же вышла штука»…
Полная кавалерия случилась лишь однажды во время поездки в подмосковную усадьбу. Под конец дня Дивин перестал понимать, с кем его спутница отправилась в благоухающую апельсиновую рощу – с израильским офицером, бывшим москвичом, или с дирижером из Австралии, бывшим израильским офицером. В этот раз Дивин успешно оборонялся вопросами об учебе Антона. Он узнал, что мальчик заканчивает полугодие в своей школе и поедет к отцу доучиваться в Англию. Через несколько дней за ним должен приехать Сергей. Пока стояли в очереди, публика заполнила площадь перед Дуомо. Гул дрожал над рядами белых статуй, словно они подплыли вплотную к отрогам с птичьим базаром. Главное – не спугнуть, ведь на площадь обрушатся не пингвины, а горгульи.
Храм казался бесконечным. Тот, кто скажет, что знает Миланский собор, соврет. Зайти на полчаса, подойти к святому, невозмутимо кутающемуся в собственную, пять минут назад содранную кожу, заглянуть в несколько капелл не значит даже осмотреть. А уж о знании и изучении прохожему и говорить не стоит. Юношу в капюшоне Петр углядел в правом приделе. Антон любовался барочной скульптурой.
– Я бы подписал – рубай его, хлопцы! – показал он на андрогина при крыльях и весах, лихо замахивающегося саблей на поверженного врага. – Сейчас полоснет с оттягом.
Мы умрем, а молодняк поделят Франция, Америка, Китай… Дивину казалось, что он разговаривает с питерским профессором, помнящим «старое время» и поэтому не использующим современные словечки и модуляции. Только этот профессор носил вызывающую молодежную одежду и все время поддевал свою мать. Русский язык Антона был книжно-салонный. Со множеством редких выражений и классическими интонациями от общения с матерью и ее русскими друзьями.
Дождавшись Елену, Антон шагнул к соседней композиции – архангел уводил ребенка от попираемого грешника – и с нажимом произнес.
– Ювенальная юстиция, – с российскими новостями мальчик также знаком.
Троица нашла несколько упоминаемых в шифре библейских сюжетов, да и в какой церкви не отыщется «Введение во Храм» или «Несение Креста». Но пирамида-колонна была одна – стеклянная с брошюрами. В старинной загадке она, понятно, не участвовала. Дивин не стал изучать калейдоскоп расписных стеклянных квадратиков или пытаться разглядеть статуэточки на вершинах колонн. Будь Витторио Спада архивариусом, стоило вооружиться биноклем. Но архитектор не может закопаться в детали, он работает с целостным образом, его подсказка должна стоять на виду. И если бы она находилась в Дуомо, то они ее бы заметили, но знакомого чайного вкуса приближения к истине, нащупывания правильного пути не возникало.
Марко д'Аграте. Апостол Варфоломей.
Дивин привык сочинять свои квесты дома за чашкой крепкого чая. И когда он находил правильное решение, вяжущий вкус немедленно растекался по гортани и пробивал нёбо. Как-то в зале Гогена знаменитого московского собрания ему почудился знакомый аромат, и немедленно захотелось чаю. Усмехнулся – нарисованы-то были сапфировые сифоны, и содовой разбавляли явно не заварку, тут впору возжелать абсента!
Завернул к Пикассо, любители выпить были и здесь, но разделить с ними застолье не хотелось. Вернулся к Гогену – снова знакомый вкус во рту! Что-то волновало Дивина, словно он пропустил какую-то важную деталь, как забытый в гостях зонтик еще не заставил повернуть назад, но уже тревожит пустую руку. Вибрация тайны привела к одному из пейзажей. Что здесь не так? Подделка? Невозможно, картина неоднократно выезжала на международные выставки, ее проверяли разнообразные специалисты.
На противоположной стене висел еще один вид Таити. Между этими картинами Петр чувствовал связь – их явно нарисовали в одно время, в одном уголке «райского острова», используя те же кисти и палитру. Одинаков был и формат. Вернее, холсты близкой высоты, но различались длиной. А что, если…
Дивин покопался в переписке коллекционера и наткнулся на следы скандала. Собиратель требовал у парижского агента вернуть деньги, тот возражал и предлагал скидку на следующую картину. Дивин попробовал реконструировать события столетней давности и создал свою версию приобретения Гогена.