— Я ищу человека, который должен мне деньги за товары, взятые некогда на продажу у моего отца, — сказал Бехайм, когда смог наконец открыть рот. Что же до здоровья, то я всегда был несколько полнокровен, но чувствую себя вполне хорошо.
— Вы ищете человека, который должен вам деньги за товары, взятые на продажу у вашего отца? — повторил свечник, медленно, с расстановкой, будто сообщение это надо было хорошенько обмозговать, но прежде слово за еловой запечатлеть его в памяти. — А что за товары? — спросил он немного погодя.
— Серебряные коробочки для иголок, — ответил Иоахим Бехайм. — А еще деревянные башмачки вроде тех, какие в Венеции называют «цокколи», «стукалки».
— Цокколи, цокколи… — опять повторил свечник, точно и это слово заставило его глубоко призадуматься. — И серебряные игольники, говорите? А вы уверены, что он еще жив?
— Мой должник? Да, жив, — отозвался немец. — Мне так сказали.
— Жаль, — вздохнул свечник. — Очень уж некстати, боюсь, что в таком случае я никак не смогу быть вам полезен. В самом деле, очень все неудачно складывается. Я, видите ли, поставляю восковые свечи на похороны и на поминки, тем и зарабатываю, а оттого узнаю что-то о здешних людях, когда их уже нет на свете. Тогда ведь только и выясняется, кто они были и каковою славой пользовались при жизни.
— Правда? Вот как? — удивился Бехайм.
— Но коли он жив, — продолжал свечник, — совет мой таков: обратитесь к кому-нибудь из носильщицкой гильдии и спросите его об этом человеке. Носильщики здесь, в Милане, почитай что во всех домах бывают, примечают, что там да как, ничего от них не укроется. Однако ж выбирайте, у кого груз полегче; у которого на горбу чересчур много ящиков да тюков, тот в разговоры вступать не станет, и так-то бесперечь орет «эй!», «гляди!», «прочь с дороги!», а уж тут вовсе облаять может и, коли призовет на вашу голову разве что чуму, или столбняк, или костоеду, считайте, вам повезло. Да, от миланских носильщиков еще не то услышишь!
— Я хотел спросить вас еще кое о чем, — сказал Бехайм. — На днях я проходил по этой улице в намерении подсмотреть на вечер что-нибудь этакое… приятное…
— Этакое приятное на вечер? — восторженно вскричал свечник. Знаю-знаю! Коли речь о приятном, за советом дело не станет. Подите на рынок и купите миноги! Вот уж поистине лакомство для тонкого ценителя, сущее объедение, и на них аккурат самая пора. Я их приготовлю, вы меж тем позаботитесь о вине, и мы с вами проведем замечательный вечерок. Один что-нибудь расскажет, потом другой…
— Но я-то думал тогда не о миногах, а о девушке, — перебил Бехайм. — О хорошенькой девчонке, и, на счастье, встретил такую, которая очень мне приглянулась. Но я потерял ее из виду и не нашел, однако ж, сдается мне, она не раз проходила мимо ваших дверей, и если я ее опишу, вы, верно, скажете, кто она.
— Что ж, попробуйте! — подбодрил его свечник. — Только покороче, не то на рынке всех миног расхватают. На сей-то раз я вам угожу, потому что всех девиц в этом квартале знаю наперечет, еще с тех времен, когда собирался взять себе жену. Хотите верьте, хотите нет, они тогда стаями вокруг меня вились, ровно дрозды вокруг спелого винограда.
— И давно ли вы собирались жениться? — спросил Иоахим Бехайм.
— Тому уж несколько лет, — вздохнул свечник. — Точнее… н-да, лет двенадцать — пятнадцать будет. Вы правы: смерть и время — первейшие разрушители, и, отведавши уксусу, никак не скажешь, что он некогда был вином.
— Девушка, которую я встретил на этой улице, была юная и прехорошенькая, — сообщил Бехайм. — Высокая, но хрупкого телосложения. А носик… — он умолк и задумался, толком не зная, что сказать об этом носике, потом продолжил: — …Очень шел к ее личику. И она вовсе не гордячка. Увидев меня, улыбнулась и обронила платочек, вот этот, из доброго «боккаччино», чтобы я его ей вернул.
— Фу! — воскликнул свечник. — Экая негодница, знаки мужчинам подает! Не много вам чести будет от этой особы.
— А ну, поосторожнее! — возмутился немец. — Как вы смеете говорить о ней в таком тоне? И вообще, при чем тут честь? Я с нею развлечься хочу, и только. Какая еще честь?! Гром и молния, коли суп хорош, любая тарелка сойдет!
— Конечно, конечно! — торопливо согласился свечник, не желая остаться без миног. — Мое дело сторона. Поступайте с нею как вам угодно.
— До этого еще далеко, — посетовал Бехайм. — Надо вам сказать, я и видел-то ее всего один раз.
— Ничего, увидите, как пить дать увидите, не раз и не два, — посулил свечник. — Вы только пройдитесь мимо ее дома, а уж она будет стоять у окошка и тянуть шею, провожая вас взглядом. Или, зная, что вы пройдете мимо, сядет подле дома на лавочке, разряженная в пух и прах, как Пресвятая Дева перед Вознесением.
— В том-то и штука — я не знаю, где ее дом, не знаю, где ее искать.
— Где ее искать? — загорячился свечник. — Да повсюду, и на этой улице, и на той, в церквах, на рынках, возле балаганов — мест для поисков предостаточно, Милан — город большой.
— А кстати, — сказал Бехайм, — пожалуй, есть один путь, который приведет меня к ней.
— Сотня путей, — вставил свечник, словно от такого обилия путей Бехайму еще больше пользы.
— Она как будто бы знакома с одним человеком, — продолжал Бехайм, которого я могу описать вам очень подробно, потому что хорошо его рассмотрел. Высокий, худой, с впалыми щеками и орлиным носом, уже в летах, носит серые козловые штаны и старый затасканный плащ с узенькой бархатной оторочкой, иногда он поет вон там, на рынке.
— Поет на рынке? — вскричал свечник. — А в подпитии не пляшет ли гальярду[3]? Тогда мне понятно, кого вы имеете в виду. Да, этого человека я знаю. Он вроде как поэт, декламирует стихи собственного сочинения и со словами ловко управляется, ровно ткач с челноком. Он не из наших, говорят, не то из-под Аосты, не то еще откуда, однако ж гальярду пляшет не хуже коренного ломбардца. Как его имя или как он сам себя называет, я не ведаю, но вечерами его всегда можно найти в «Барашке», он сидит там с живописцами, музыкантами, пашквилянтами и мастерами-камнерезами из Собора, на всю округу шумят.
— Чрезвычайно вам обязан, — сказал Бехайм, — я как раз ищу нынче вечером веселой компании.
— Будет у вас компания, — заверил свечник, — и самая что ни на есть лучшая. Ступайте сейчас за миногами. Я же пока разведу огонь… да, и позаботьтесь о вине, а баранинка у меня найдется. Вы меня еще не знаете. Коли войду в раж, так вы целый вечер будете со смеху помирать над моими проделками. Хотите послушать, как я однажды оставил потаскушку без заработка?
Немец потер правой ладонью левое плечо, так он делал всегда, когда что-то было ему не ко времени и не по вкусу.
— В другой раз, — наконец решил он. — Прошу прощения, но сегодня я никак не могу. В самом деле, я весьма вам обязан. Скажите только, где найти этот трактир, «Барашек»?
— Об этом не меня надо спрашивать, — обиженно сказал свечник. — Я не из тех, кто транжирит денежки по трактирам. Но раз уж вы предпочитаете этакое общество моему, ладно, Господь с вами, идите на Соборную площадь, погуляйте там маленько, а как услышите в окрестностях адский шум, аккурат туда и ступайте. Я, понятно, готов услужить вам, чужому в этом городе, любыми сведениями, но что до трактиров, тут я не помощник.
3
Мокрый от неутихающего дождя, Иоахим Бехайм шагнул в низкий дверной проем трактира «Барашек». Глаза его тотчас отыскали камин, и, увидев вязанки хвороста, штабелем сложенные подле огня, он с удовольствием и облегчением затворил за собою дверь, ибо в такой промозглый, студеный вечер превыше всего ценил жаркое пламя в камине. На отопление трактирщик явно не скупился, не то что на масло — ведь из двух ламп, прикрепленных железными цепями к потолку, горела только одна, худо-бедно способная разогнать сумрак в этом большом помещении, изобилующем уголками и нишами. Однако же немец, оглядевшись, тотчас заметил, что человека, ради которого он сюда пришел, среди посетителей нет. Их и было-то с десяток — расположившись за круглыми деревянными столами, они пили вино и громко, наперебой разговаривали. Кое-кто глядел щеголем, разодетым по испанской либо французской моде, другие, напротив, казались нищими оборванцами, которые давненько не ели досыта, иные пришли в кожаных фартуках и деревянных башмаках, а один, что сидел в стороне и мелом чертил на столешнице геометрические фигуры, был в монашеской рясе. Бехайм поздоровался со всеми, вежливо поклонившись направо и налево, с беретом в руке.
Трактирщик, мужчина грузный и важный, вынырнул откуда-то из угла, снял с плеч Бехайма промокший плащ, а затем спросил, чего он желает. В эту самую минуту один из посетителей поднялся и, ставши у немца за спиной, украдкой от него трижды осенил себя крестным знамением, как люди мной раз делают, повстречавшись на улице с отъявленным вором и висельником. Дело в том, что несколько завсегдатаев — резчики по камню и по дереву, живописцы и музыканты — сговорились подшутить над хозяином, сделать так, чтобы его хорошенько отколотили или попотчевали хоть парочкой пинков. Как бы невзначай они завели беседу о том, что-де не так давно объявился в Милане человек, который, придя в трактир либо в харчевню, велит подать себе самые изысканные яства — каплунов, паштеты, отменное печенье и пирожное — и самые дорогие вина, а потом исчезает, не уплатив по счету. И по настоянию хозяина шутники согласились предупредить его условным знаком, если коварный гость покажется в «Барашке», и теперь, когда вошел немец, как раз этот-то знак и сделали.
— Принесите-ка мне глоточек вина, — сказал Бехайм трактирщику, который буквально сверлил его взглядом, — но только самого лучшего.
— Самого лучшего, знамо дело! Так я и думал! — воскликнул трактирщик, возмущенный мнимой наглостью посетителя. — Может, еще бараньей вырезки, да повкусней нашпигованной, а не то каплуна с грибным рагу? Только вы, сударь, заметьте себе: меня не проведешь, я все насквозь вижу. От моего глаза ничто не укроется. Уж я не оплошаю. Поставили б меня стеречь гроб Господень, Он бы не воскрес, будьте уверены.