, а в латышском moskat — мыть.
Это отразилось и на географической номенклатуре. Укажем на реки Mozgawa (или Moskawa) в Польше и Германии, реку Московица (или Московка) — приток Березины, ручей Московец, неоднократные балки Московки на Украине. Отсюда следует, что значение слова Москва — топкая, болотистая, мокрая. Очевидно, что река получила название в самых верховьях, так как она вытекает из некогда топкого болота. В «Книге Большому Чертежу» (1627 г.) читаем: «А Москва река вытекла из болота, по Вяземской дороге, за Можайском, верст с 30 и больши»[21]. Именно такой ее впервые увидели славяне. Если это так, то название Москвы-реки следует отнести ко времени, когда здесь появляются первые вятичи.
На протяжении первых десятилетий своего существования Москва становится важной пограничной крепостью на рубежах Северо-Восточной Руси и входит в состав Владимирского княжества. После Юрия Долгорукого городом последовательно владели его сыновья Андрей Юрьевич Боголюбский и Всеволод Юрьевич Большое Гнездо.
Что представляла собой Москва в этот период? Для выяснения данного вопроса наибольший интерес представляют скупые летописные известия, относящиеся к 70-м годам XII в. и связанные с описанием княжеских междоусобиц. Под 1175 г. летописец записал: «Москьвляни же, слышавше, оже идеть на не Ярополкъ, и възратившися въспять, блюдуче домовъ своихъ»[22]. Под следующим годом описано трагическое событие, когда рязанский князь Глеб Ростиславич по наущению своего шурина, новгородского князя Мстислава, сжег Москву: «Он же еха из Новагорода Рязаню и подъмолви Глеба Рязаньскаго князя, зятя своего. Глебъ же на ту осень приеха на Московъ и пожже городъ весь и села»[23].
Вероятно, именно с этим эпизодом военной истории Москвы связана любопытная находка, сделанная в московском Кремле в 1975 г. В заполнении рва, окружавшего московскую крепость XII в., был найден меч западноевропейской работы с подписным двусторонним клеймом с латинской надписью: «Во имя Божье Этцелин меня изготовил»[24]. По клейму мастера специалистом по средневековому вооружению А. Н. Кирпичниковым (1929–2020) было установлено, что меч был изготовлен в немецкой мастерской, располагавшейся в районе Рейна и работавшей примерно с 1130 по 1170 г. Было высказано предположение, что меч принадлежал одному из защитников Москвы или кому-то из нападавших, погибших во время нападения рязанского князя на город.
Выражение летописца «городъ весь и села» со всей очевидностью говорит о том, что к этому времени Москва являлась уже достаточно крупным пунктом, имевшим свою округу с пригородными селами.
Рис. 18. Кирпичников А. Н.
Несмотря на то, что Москва находилась всего в 200 километрах от столицы Владимирского княжества, наиболее короткая дорога к ней от Владимира возможна была лишь зимой, по льду замерзшей Клязьмы. В другое время к ней добирались окольным путем, делая весьма значительный крюк к северу — через Ростов и далее на Переславль-Залесский. Прямая дорога была невозможна из-за огромных, еще первобытных лесов, самым известным из которых являлся Шеренский лес к востоку от Москвы, получивший свое название по притоку Клязьмы — реке Шерне. В этих лесных чащах нетрудно было заблудиться даже с проводником — в этом плане особенно показателен случай, приводимый летописцем под 1176 г., когда в здешних лесах разминулись между собой две княжеские рати — одна вышла из Москвы, а навстречу ей другая из Владимира[25]. Лишь только через три с лишним века, на рубеже XV–XVI столетий эти прежде непроходимые места пересекла прямоезжая дорога — Владимирка.
Эти места были малопригодны для земледелия. Огромные лесные чащи перемежались сырыми низинами, мелкими речками и торфяными болотами. Все это приводило к тому, что вплоть до XIII–XIV вв. основным занятием местных жителей являлось не земледелие, а различные лесные промыслы — охота, птичья ловля и бортное пчеловодство. В это время именно экспорт мехов и воска составлял основную статью доходов московских князей.
Подмосковные леса изобиловали пушным зверем: лосями (о них до сих пор напоминает название Национального парка «Лосиный остров»), медведями, волками, куницами, белками, зайцами. Самым ценным из них считался бобер, обитавший в небольших болотистых речках. Охота на него требовала специальных навыков и мастерства, умения выслеживать зверя в лесной чаще. Этим занимались особые люди — бобровники, находившиеся на княжеской службе. Ежегодно за право охоты они платили князю оброк «шерстью», т. е. мехами. Бобры не любят соседства с человеком и уже тогда были довольно редким зверем в Подмосковье. Поэтому места их обитания — так называемые «бобровые гоны» — особо охранялись княжескими указами.
Куньи меха ценились гораздо ниже, чем бобровые, а самым дешевым считался беличий мех. Белки были распространены по всему Подмосковью, но особенно много их встречалось в лесах именно к востоку от Москвы. По всему княжеству славилась водившаяся здесь «шувойская» белка, получившая название по небольшой речке Шувое к востоку от столицы. Шувойская белка была столь высокого качества, что стала стандартом лучших беличьих мехов по всей Руси. Чтобы выстрелом из лука не повредить драгоценной шкурки, белок ловили силками, сделанными из конского волоса.
Каждую весну в долины рек и на озера прилетали огромные стаи водоплавающей птицы. Охотиться на нее с луком на болотистых берегах было трудно, к тому же огнестрельного оружия еще не было, и для ее ловли применяли особые способы. Один из них состоял в устройстве специальных охотничьих ловушек — «перевесий». Как они делались? В лесу или кустарнике между двумя водоемами зимой вырубалась просека. Когда наступал охотничий сезон, охотники в сумерках подкрадывались к озерцу и начинали громкими криками, хлопками, трещотками пугать уток. Вся стая немедленно поднималась на крыло и в испуге, надеясь на спасение, бросалась через просеку к другому водоему. Здесь ее подстерегали заранее развешанные между деревьев сети, которых в темноте не было видно, и в них сотнями запутывались птицы.
Большое значение имело бортничество — добыча меда диких пчел. Сахара на Руси тогда не знали и вместо него для приготовления варенья, пастилы, морсов и т. п. использовали мед. Из меда с хмелем делали крепкие напитки. Воск применяли при изготовлении свечей, в ряде ремесленных производств.
Труд бортников был очень сложным. Весной они обходили свои участки леса с бортями (колодами для сбора меда, привязанными к деревьям или выдолбленными в них), или, как тогда говорили, свой «ухожай», осматривали и подчищали борти, удаляли заплесневевшую сушь, очищали дупла вымерших за зиму семей пчел. При этом им приходилось работать без всякой страховки на большой высоте. Напоминанием об этом служат находки при раскопках древолазных «шипов», специальных «люлек», которые подвешивались к деревьям, особых ножей для добычи меда. После осмотра своего хозяйства бортники выделывали на пригодных деревьях новые борти и ставили на них «знамя» — особую отметку со своим личным знаком. В августе начиналась страда. Нужно было внимательно наблюдать, чтобы определить, какие рои следует погасить и взять из борти все содержимое, какие семьи оставить на зимовку. Опасность представляли медведи — большие любители полакомиться медом.
Важную роль играло и рыболовство. Подмосковные реки были довольно рыбными: в них водились щуки, окуни, голавли, налимы, караси, лини, плотва, язи, пескари, ерши, а также раки. Разумеется, наши предки не сидели с удочками по берегам рек. Обыкновенно рыбная ловля производилась с помощью «езов», представлявших собой плотину из вколоченных в дно реки двух рядов кольев. Сверху они переплетались прутьями, а в воде промежутки между ними заваливались землей или дерном. В плотине оставлялись отверстия различной величины для пропуска воды и рыбы. Во время нерестового хода целые бригады рыболовов вытаскивали из воды переполненные верши. Устройство «езов» было делом хотя и прибыльным, но чрезвычайно трудоемким и дорогим, поэтому князья заставляли заниматься этим целые деревни.
Только к югу леса постепенно редели и их сменяли обширные заливные луга поймы Москвы-реки. Здесь разводили скот, а также занимались землепашеством вдоль речных долин. Именно здесь располагались «села красные» боярина Кучки, упоминаемые в повестях о начале Москвы. В нашем распоряжении имеются сведения, по крайней мере, о двух из них. С запада от Кучкова поля, в районе нынешней Российской государственной библиотеки, стояло село Старое Ваганьково, место которого и сейчас легко определить по небольшой церкви позади знаменитого Дома Пашкова. С востока к Кучкову полю соседило село Кулишки, непосредственно примыкавшее к московскому посаду. Полагают, что свое название Кулишки получили от слова «кулига» — мокрое, топкое место. Словарь В. И. Даля указывает, что слово «кулижка» обозначало вырубленный, выкорчеванный, выжженный под пашню лес[26]. На ее местоположение указывает церковь Всех святых, «что на Кулишках», расположенная рядом с одним из выходов станции метро «Китай-город». Кулишки были селом богатым, поскольку его обитатели не удовольствовались одним приходским храмом, а поставили еще и вторую церковь Рождества Богородицы «на Кулишках», расположившуюся несколько севернее от первого храма.
Рис. 19. Анучин Д. Н.
Визуальное изображение ближайших окрестностей Москвы можно видеть на известной картине А. М. Васнецова «Москва-городок и окрестности во второй половине XII в.». Поводом для ее написания стало создание в 1921 г. при Музее истории Москвы (тогда он именовался Московским коммунальным музеем) историко-географической комиссии под председательством академика Д. Н. Анучина (1843–1923) — ученого-энциклопедиста, географа, историка, археолога, этнографа. Ее члены, исследовав огромное количество исторических документов, археологического материала, восстановили трассы дорог, проходивших через Москву. Именно на основании выводов этой комиссии А. М. Васнецов и написал картину, на которой изображена первоначальная Москва и ее окрестности с птичьего полета.