Но он не выходил, лежал на диване, ничего не читал, ни о чем не думал. Неодолимая дремота затуманивала мысли, тормозила движения. Он часами дремал на диване, проваливаясь в глубокий сон без сновидений. Просыпался с отекшими ногами, с тяжелой головой. Делал несколько шагов по дому, заходил на кухню, снова бросался на диван и засыпал. Время от времени девушка спрашивала, что ей делать. Он отвечал: «Ничего». Он не разговаривал. Давал ей какие-то указания, когда она настаивала. Спал.
Напрасно он купил несколько новых книг, разложил их стопками по краям стола, чтобы забаррикадироваться от внешнего мира, чтобы отделить свое пространство ото всех, и от девушки тоже. Ему не удавалось вернуться к прежнему ритму жизни, работать, сосредоточиться. Он пытался повторять привычные в прошлом жесты, притворяясь, будто у него новая семья. Он отдавал девушке половину своего жалованья, как раньше жене, на общие расходы.
Утром, в половине восьмого, он отправлялся в свой бывший дом. Там все оставалось по-прежнему, он не осмелился ничего оттуда забрать. Он не мог поступить иначе, это было бы насилием над женой, добавляющим еще одну несправедливость к его вине. Перед тем, как прийти, каждое утро он покупал пирожные: приносил их в подарок, чтобы его хорошо приняли. Этот поступок на какие-то минуты снова давал ему теплое ощущение семьи. Они завтракали втроем, как когда-то.
Однажды утром он запоздал, и глаза жены стали жесткими и холодными. Она сурово ходила из комнаты в комнату, выпрямившись, выпятив грудь, высоко подняв плечи, стремительнее обычного. Он невольно плелся за ней, униженно и испуганно. «Поскольку ты не пришел, я позвонила, и мне ответила женщина».
Когда-то давно они гуляли вдвоем по берегу реки. Разговаривали серьезно, мирными и взрослыми жестами. Они были еще подростками, безмятежно печальными. Звонили колокола. Они остановились у парапета Арно. Декабрьское небо было похоже на голубой парус. А далекие самолеты казались мирными лодками на море. Ее рука на парапете выглядела одиноко, будто выражая просьбу, которой нельзя ослушаться. И, наконец, он прикоснулся к ней. Тогда она повела его к себе домой, чтобы он, в первый раз, послушал «Шехеразаду»[1] Римского-Корсакова.
Первое время, уйдя из дома жены, он нашел прибежище в Париже. Жил с девушкой в Мэзон де Сюэд, в Университетском городке. Жил, чувствуя некоторую неловкость, как будто был на двадцать лет моложе. Его окружала молодежь возраста его студентов. Впрочем, и его девушка по возрасту могла быть его студенткой. В комнате, обитой деревянными панелями, стояли две сдвинутые вместе кровати, книжные полки, большой стол для занятий и письма. Высунувшись из окна, можно было потрогать ветви деревьев. Утром, если он не уходил в Национальную библиотеку, они бегали по парку или играли в мяч на лужайках. Иногда они приходили в парк Монсури, чтобы посмотреть на плавающих по озеру лебедей и мирные выводки утят. Темно-зеленые и черные утки поднимались в мягкое сентябрьское небо. По аллеям парка низко летали черные дрозды, изредка тишина прерывалась шуршанием шагов какого-нибудь юноши, в тени платанов мелькали голые ноги.
Все располагало к идиллии. Даже его стремление к организованности. Исследовательская работа, пробежки по лужайкам, любовь по вечерам на двух сдвинутых кроватях. Но для того, чтобы создать условия и отстоять идиллию, следовало заполнить каждую минуту дня, каждую паузу, не оставлять свободным ни одного мгновения. Если образовывалась трещина, ее затопляла тревога, тихая и неожиданная.
Это случилось за столом в Библиотеке, когда он изучал французские переводы The Waste Land [2]. Вокруг громоздились высоченные стены книг. А у него перед глазами стояли книги на полках его отца, его серые пронизывающие глаза, крик мамы. Он снова услышал их голоса: раздраженный, резкий, отрывистый — голос отца; страдающий, терзающий душу — голос матери. Ком подкатил к горлу. Все стало чужим: тетрадка, в которой он делал записи, открытая книга на столе, иностранная библиотека. Он выскочил оттуда бегом. Ему снова надо было бежать, вернуться, получить одобрение.
Нет, голос Шахрияра и голос Шехеразады не звучали в унисон, не вступали в диалектический контрапункт, преодолевающий и оправдывающий их. Голос приглашения и бегства запутывался в своих мягких завихрениях, не находя выхода. И всегда одинаково звучал голос силы и власти. Снова на память приходят музыкальные темы Римского-Корсакова, слова из «Тысячи и одной ночи». По кругу вьется история, которую семь раз возобновляет Шехеразада. Семь путешествий и семь возвращений Синдбада-Морехода. Прощание с домом и семьей, опасности, подмены, приключения, чудовища — и усилия, чтобы каждый раз снова вернуться в Багдад, в богатое жилище, к благородным господам, благовониям, музыке, струям фонтана и красивейшим наложницам. Как походит его судьба на судьбу утонувшего моряка — Флебаса-финикийца, забывшего крик чаек, морскую пучину, прибыль и убытки. Всплывая на поверхность и снова погружаясь в волны, он вспоминал свое прошлое — от зрелости до юности! Обратное время. Необходимость разлуки, разрыва, обманчивая надежда на возвращение после каждого кораблекрушения в то же самое место: «пока не найдет то, что разрушает наслаждения, разлучает друзей, обращает в руины дворцы и населяет могилы — чашу смерти».
Он проехал на метро через весь город, не заметив, как оказался в Мэзон де Сюэд. Девушка уже заканчивала готовить обед. Она порхала по дому, радуясь его раннему возвращению, настаивала, чтобы он рассказал, что делал, спрашивала, какой сыр он предпочитает, и как они проведут вторую половину дня. Нет, так не пойдет. Вдруг в памяти всплывает красная телефонная кабина в глубине аллеи парка. Он снова выходит, бегом. На другом конце провода звучит голос жены, удивленно, но радостно. «Как ты поживаешь?» — спрашивает он ее. «Мы только что вернулись с моря», — отвечает она о себе и о дочери, как будто все в порядке, как будто бы он не бросал ее и находится там, совсем рядом.
Теперь он знает: все, чтобы он ни сделал — уезжал от нее, звонил ей, бросал ее и возвращался просить у нее прощения, — все будет напрасно, и так до самой смерти. Однако, как ни смешно, это его успокоило. Важно одно: она не заплакала, не стала жаловаться, ее голос был счастливым.
Возвращаясь в Мэзон де Сюэд, он почувствовал себя почти довольным. Он подумал о спутанных волосах девушки, о ее лице, склонившемся над плитой. Вернувшись, он сразу же погладил ее по голове и сказал: «Завтра возвращаемся в Италию».
Глава вторая
Автомобиль снят сзади, таким образом, что в кадре оказалось содержимое открытого багажника. В нем — бесформенное скрюченное тело, с неестественно вывернутыми суставами, круглыми плечами, подтянутыми к груди коленями, на первом плане светлые подошвы ботинок. Голова приподнята. Повернутое направо дряблое лицо запрокинуто вверх, как от толчка, так что видны темная прорезь рта и отверстия ноздрей. Под острым блестящим подбородком складками обвисла несвежая кожа, светлые неровные пятна плоти выступают из воротника, белея на темном фоне двубортного пиджака[3].
Перед фотографией, на улицах, вокруг киосков, людей немного больше обычного. Он сложил газету, как и другие, и заторопился к станции.
Поезд пришел с опозданием. В вагоне пахло уборной; всюду валялись бумаги, апельсиновые корки, пустые пачки от сигарет, люди сидели, небрежно развалясь, выставив в проход голые ноги.
Наконец, купе поприличнее. Ребенок, мужчина, женщина, свободное место. Он сел, полистал газеты, еще раз перечитал хронику о том, как был обнаружен труп, просмотрел основные статьи. Отвлекся, его охватила тревога. Он отыскал в записной книжке адрес психоаналитика и адрес места, где должно было проходить собрание партии. Успокоился. Мелькнула ироничная мысль, насколько различны и противоположны два этих лекарства — психоанализ и политика.
Женщина была с ребенком. Мужчина с отсутствующим видом смотрел в окно. Похоже, он не имел никакого отношения к этим двоим. Женщина, сидя в углу, внимательно изучала документы, лишь изредка обращаясь к ребенку, скорее всего, ее сыну. Однако время от времени она поднимала глаза и украдкой настойчиво разглядывала его. С чего вдруг? На миг мелькнула мысль о любовном приключении. Ей было около тридцати, элегантная, серьезная, она сидела нога на ногу. Хорошо, а ребенок?
Когда он встал, чтобы пойти в туалетную комнату, то поймал в ней какое-то движение то ли страха, то ли подозрения. В проходе он обернулся и увидел, что она, выглянув из двери купе, ищет его глазами. Он снова отвлекся. Его поразило собственное отражение в зеркале туалетной комнаты: лоб, линия волос были, как у отца. Он резко отвел взгляд и посмотрел в другую сторону.
В купе снова несколько раз поймал на себе напряженный взгляд женщины. Когда поезд замедлил ход, минуя длинные желтые казармы пригородов Рима, он начал складывать газеты и засовывать их в сумку, готовясь к выходу. В дверях купе его остановил обращенный к нему голос женщины: «Простите». Он обернулся. Она дала ему знак молчать, показывая, что он должен сесть на свое место. «Зачем?» — спросил он, опускаясь на место. И тут только заметил, что оставшийся сидеть мужчина направил на него из-за газеты пистолет. «Полиция, — ответила она. — Покажите Ваши документы». Он отдал документы. Пассажиры выходили из вагона, не обращая на все это никакого внимания. Ребенок смотрел серьезно, но без удивления. «Вы едете из Генуи?» — спросила она. «Нет, из Пизы». «Вы были недавно в Генуе?» — снова спросила она. «Нет». «Кажется, я видела его в Генуе неделю назад», — настаивала она. «Нет, я уже две недели, как не выезжал из Пизы».
Между тем мужчина изучал документы. Он покачал головой. Черкнул что-то в записной книжке, должно быть, анкетные данные и номер документа. «Если будет надо, мы выз