стная пища: редька, капуста, горох, рыжики, мурцовка, то есть хлеб с водой и луком, тяпушка – овсяная мука с квасом. И было в этой постной перемене нечто разумное в смысле разнообразия и пользы для здоровья.
Наши деревенские стряпухи, как могли, старались печенину всякую преподнести на стол: рогульки картофельные, сеченики капустные, рыбники с белозерским снетком и кубенским сигом, своего улова рыба, дармовая. Блины да олашки, скороспелые опарники да коровашки, бабы – стряпухи-мастерицы на все руки. Ешь да похваливай, еще подадут. Им от этого только радость, что тебе сладость.
Еще припоминаю: после похорон моей матери отец сдобрился, купил много пряников-суслеников, самых дешевых. Мне горсть дал и велел два пряника подать соседскому малышу, моему сверстнику Кольке.
Колька несказанно обрадовался и кинулся к матери поделиться радостью. А мать ему говорит:
– Коленька, что надо за это сказать?
Колька догадлив, вместо положенного спасибо, мне обнадеживающе оказал:
– И у нас мамка умрет – пряники будут, приходи, я тебе дам…
Когда мы подросли с этим Колькой, бегали за четыре версты в село Устье-Кубенское, обнюхивали около магазинов пустые ящики из-под пряников и конфет. И какое счастье, если находили обломок кренделя или рассыпанные орехи, хотя бы и втоптанные в землю…
6. ДЕТСКИЕ ДИВЕРСИИ
ДВЕ МАТЕРЫЕ девахи, две сестры моей матери, мои тетки Иларья и Глафира как-то в осенний дождливый день возвращались в свою отдаленную деревню и, промокшие на дожде, привернули в нашу семью отдохнуть, отогреться, просохнуть. Большущие шерстяные платки-пледы они развесили на печи. Кисти у платков были длинные, и почему-то поглянулись мне.
С ящиком и ножницами в руках потихоньку от взрослых я залез на печь, а было мне тогда года три-четыре. И откуда у меня появилась преступная цель наполнить коробку из-под гвоздей кистями от дорогих платков? Не тогда ли зарождалась во мне страсть коллекционирования? Когда все раскрылось, я, наверно, первый раз в жизни услышал рев тетушек в два голоса.
Меня они чуть не сбросили с печи, по полу я катился кубарем. Моя добрая мать была вне себя. Под руки ей подвернулась жестянка из-под, гарного масла. Она швырнула ее в меня, углом угадала в лоб. Слезы, боль и большой синяк на лбу…
Мой отец с братом Михаилом те дни проводили на Грязовецкой ярмарке. К приезду отца меня готовили мать и тетка Клавдя.
Мать говорила: «Спросит тятя про лобик, скажи: с порога упал, ушибся».
Тетка хотела правды и наказания моей матери. Она по-своему твердила: «Спросит тятя, откуль такая шишка над глазиком, говори: мама жестянкой за кисточки наказала…».
Отец приехал веселый, под хмельком. Кренделей-баранок – связки, семечек-орехов – полные карманы. Мне игрушка – деревянный конь на четырех колесах. Матери тоже подарок – розовый полушалок.
– А это что такое? – спросил нахмуренный отец, показывая на мой лоб. Я пролепетал правду. Отец быстро разобрался в составе моего преступления и нашел, что наказание для меня было все же тяжко.
– А что было бы, если бы ты ему в глаз угодила? Аль не знаешь закона: око за око, зуб за зуб? – отец схватил левой рукой маму за шею, несколько раз стрекнул ее по лбу заскорузлыми пальцами, отчего у матери образовалась на лбу синеватая шишка.
Никто в семье не заступился за нее. Будто так и надо. Только мать, получив свое, сказала отцу что-то резкое, неподходящее к его характеру и настроению. Отец сорвал с нее подаренный полушалок, положил на порог и топором изрубил на мелкие тряпки. Я с перепугу обнял деревянного конька, прижал к себе и кричал:
– Не дам, не дам!..
Мир между отцом и матерью наступил не скоро. Пока в спокойной обстановке не разобрались и не поделили вину между всеми участниками. Мать призналась, что она не доглядела за мной и сгоряча чуть не изувечила меня. Отец тоже часть вины взял на себя:
– Не надо было полушалок рубить…
После этого происшествия я поумнел не сразу.
В другой раз отец пришел из села, сильно покачиваясь. Мать не ругалась, но требовала кошелек.
– Две пары сапогов продал, где деньги?
Не доверяя матери, отец незаметно от нее сунул кошелек на полати под мою подушку. Я был польщен таким доверием. Матери не сказал об этом, когда она обшаривала у спящего отца все карманы.
Жили мы тогда уже в разделе от дяди Михайлы, и мать дорожила каждой копейкой. Не найдя кошелька, она встревожилась. Утром отец храпел с похмелья.
Мать ухаживала за коровой и лошадью. Я был предоставлен самому себе. Отцовский кошелек с секретным запором долго мне не поддавался. Я и так и эдак нажимал все кнопки. Наконец добился своего. В кошельке оказались мелкие деньги и одна красная бумажка.
Не задумываясь о последствиях, все медяшки и серебрушки я надежно упрятал в щели сосновых стен. А что делать с красненькой десятирублевкой? Откуда мне знать, что за нее отец отдал две пары сапог и что на эту бумажку можно купить два мешка муки. Ножницами я владел уже неплохо.
Какие фигуры я выстриг из красной бумажки, сейчас не могу представить.
Место для выстриженных обрезков нашел самое видное: я их расклеил по мокрому оконному стеклу. Протрезвевший отец потребовал от меня отчета. Из щелей всю мелочь он выковырял гвоздем. С кредитным билетом дело вышло сложней. Все клочки отец бережно наклеил на тонкий лист курительной бумаги, и в тот же день, прямиком через болото, побежал в село.
Волостной писарь Паршутка Серегичев повел его к почтовому барину. Тот отправил обрезки в Вологду. Отец не пострадал от моей самодеятельности. И у меня на теле почему-то не было вполне заслуженных рубцов…
7. ОТКУДА ЧТО БЕРЕТСЯ
НЕ ЗНАЮ, как нынче, а в давнее, дореволюционное время, когда мы были любознательными детьми, в наших избах водилось немало всякой живности. И мы рано начинали понимать, что от чего происходит.
Курица несет яйца. Петух зачем-то курицу топчет. При желании курица может подольше посидеть на яйцах, и получатся маленькие пискливые цыплятки.
Кошка может родить котяток, а коту это бог не велел.
Тараканы, те тьмой-тьмущей плодятся и ждут наступления морозов, когда вся семья из избы переселится к соседу на трое суток. Из промороженной избы тараканов выметают метлой, как мусор. А потом глядь – их снова полчища.
В зимнюю пору куры в тепле. Курятник отгорожен в подполье. Кормят кур заварой и овсом, распуская их гулять по всей избе. Ребятишкам утеха – живность.
Появление в избе новорожденного теленка – почти событие. Сначала он еле-еле держится на скользких копытцах, а недели через две попрыгун может человека с ног сбить.
В некоторых избах, где есть ребята-подростки, бывают и более удивительные представители птичьего мира. В самодельных проволочных клетках у кого сорока-белобока, у другого дятел разноперый да остроносый, у третьего утка на испытании – не получится ли из дикой дворовая. А иногда и такая птица на приманку изловится, что ей никто имени не знает.
А самое интересное – это появление в деревне нового жителя, рождение ребенка. Малые ребятишки-несмышленыши – нет терпения – идут к роженице посмотреть, какого она принесла дитя.
Ребятишкам, умеющим кое-что соображать, ребеночек кажется жалким. Но каждому известно, что и он таким же был, только не помнит, когда; и не всякий из них осведомлен, как, откуда берутся маленькие человечки.
По этому сложному вопросу у четырехлетних с пятилетними бывали горячие диспуты. Машку Пиманову прозвали Куклой за то, что она о себе оказала:
– Меня купили куклой, ротик прорезали, кашей покормили, в воде выкупали, вот я и стала…
– А мне мама говорила: ветром ей животик надуло, я из животика и вышла, – возразила более близкая к истине Дунька Пашина.
– А мне бабка Степанида оказывала: меня, такого окаянного, кикимора из гороховища принесла и швырнула на поветь – нате, убирайте… – так поведал о своем происхождении хитроватый Колька Витин. – Только все это нас обманывают, а я-то знаю, да мама никому не велела сказывать…
И тут же, не утерпев, добавил шепотом:
– Нас-то запросто мастерят, а вот откуда у попа дочки берутся, про то и моя мама не знает. Я опрашивал, есть ли у попа под ризой штаны или он как баба?.. Мама меня за ухо и за волосье дернула, а не сказала. Вот придет к нам поп, приподниму я ризу палкой и увижу…
8. ПАМЯТНЫЕ СЛОВА
БЫЛО мне года четыре. Мой отец отделился от своего старшего брата Михаилы. Зажил самостоятельно. Была у отца бурая лошаденка. Своими руками соорудил отец телегу. Поехали в село.
Несколько пар сапог сшил отец на продажу. Сапоги в драночном коробе. Отец и мать сидят спина к спине, свесив ноги с телеги. Я – посредине.
Впервые за свои четыре года я вижу соседние деревни, чуть побольше нашей, с часовнями и с крашеными избами. А самое село с церквами, с колокольным звоном, с магазинами и множеством людей, лошадей и телег даже как-то испугало меня.
А что будет, если отец с матерью отойдут от телеги, затеряются в шумном народище, куда я тогда денусь? И верно, я оставался подчас один в телеге. Мать отлучалась со своим кружевным товаром, завернутым в чистый платок. Отец, закинув сапоги на плечи и держа две пары в руках, громко покрикивал в толпе:
– Крепче этих нет на свете! Налетайте, покупайте!..
Все было улажено. Сапоги и кружева проданы. Деньги подсчитаны. Кожа для шитья сапог куплена. Как по такому поводу не позволить отцу выпить? Мать, взяв меня за руку, торжественно по крутой лестнице поднялась к Селянкину. На столе большой чайник с железным рыльцем, связка кренделей. Чего же лучше?
Из чайной возвращаемся домой.
Проезжая мимо строящейся полукаменной школы, отец показывает на нее кнутовищем и уважительно говорит:
– Заводчик Никуличев, главный благотворитель, сорок тысяч рублей выдал на постройку. Учить будут. Отсель пойдут конторщики, бухгалтеры, приказчики… На сорок-то тысяч не один дом, а можно пять деревень построить, как наша Попиха.