Онъ смолкъ въ ожиданіи отвѣта и съ минуту тишина въ ихъ комнатѣ нарушалась только потрескиваніемъ дровъ въ затопленной печкѣ. Наконецъ, она отвѣтила на его вопросъ. Говорила она тихо, медленно, подолгу останавливаясь передъ нѣкоторыми словами.
— Я помню… И знаешь ли что я тебѣ окажу? Не смѣйся, пожалуйста, но право же, я и теперь иногда испытываю это ощущеніе когда приходится слышать ложь или присутствовать при какомъ-нибудь нагломъ обманѣ. Не знаю, какъ другимъ, но мнѣ всегда дѣлается страшно, такъ вотъ и кажется, что даромъ то пройдти не можетъ, что вотъ, вотъ сейчасъ, случится что-нибудь… сверхъестественное… Однимъ словомъ, мнѣ дѣлается точно также жутко, какъ тогда, когда мы были маленькіе и вѣрили въ маминъ огонекъ…
И помолчавши немного, она прибавила:
— Кто знаетъ! Я, можетъ быть, поэтому до сихъ поръ не научилась лгать!
Онъ громко засмѣялся.
— Гдѣ тебѣ было выучиться! Вѣдь тебя не отдали семи лѣтъ отъ роду въ корпусъ, ты выросла дома, въ атмосферѣ любви и правды, въ семьѣ, тебѣ нельзя не вѣрить въ добро… Ну, а во мнѣ судьба и люди такъ усердно разшатывали эту вѣру, что одному только надо дивиться, какъ это всѣ огоньки не погасли въ моей душѣ!
Онъ началъ разсказывать въ шутливомъ тонѣ, какимъ образомъ онъ обучился житейской мудрости. Первымъ толчкомъ, заставившимъ его сознать необходимость отрѣшиться отъ наивныхъ правилъ, практикуемыхъ въ родномъ гнѣздѣ, послужило пренепріятное столкновеніе съ начальствомъ. Событіе это произошло вскорѣ послѣ того, какъ отецъ привезъ его изъ деревни въ огромное казенное зданіе, въ которомъ отъ стѣнъ и отъ людей вѣяло холодомъ и все казалось такъ мрачно, сухо и строго.
Въ этой новой обстановкѣ, онъ, въ первый разъ въ жизни позналъ самого себя, замѣтилъ, что онъ и малъ, и слабъ, и что всякому легко его обидѣть. До сихъ поръ онъ самъ могъ обижать другихъ и его много хвалили за то, что онъ добрый мальчикъ и не злоупотребляетъ своимъ правомъ и силой. Теперь роли перемѣнились: онъ очутился одинъ среди множества чужихъ дѣтей, однихъ съ нимъ лѣтъ и происхожденія; многіе изъ нихъ были старше его и сильнѣе… Откуда взялось такое множество дворянскихъ дѣтей? Онъ долго не могъ этого понять. До сихъ поръ онъ воображалъ, что отечество его состоитъ изъ мужиковъ и солдатъ… Надъ ними Царь, существо особенное, нѣчто среднее между Богомъ и человѣкомъ… Дворянъ же, такихъ, какъ онъ и его родители, такъ мало, что если ихъ всѣхъ собрать, даже тѣхъ, что пріѣзжаютъ къ нимъ въ гости издалёка, на именины папы и мамы, все таки толпы изъ нихъ не выйдетъ… Откуда же набрались эти мальчики, которыми, точно муравейникъ, кишѣла рекреаціонная зала въ ту минуту, когда его ввели туда?
Указывая ему на этихъ мальчиковъ генералъ объявилъ, что это его товарищи и что онъ долженъ быть съ ними въ ладу. Стало быть, такіе-же «благородныя дѣти» какъ и онъ, подсказывало воображеніе, напичканное объясненіями доморощенныхъ развивателей, — нянюшекъ и мамушекъ. Этими благородными товарищами нельзя безнаказанно помыкать какъ той оравой дворовыхъ и крестьянскихъ ребятишекъ, надъ которыми онъ привыкъ съ ранняго дѣтства командовать и которые допускались въ барскіе хоромы съ одной только цѣлью — забавлять барскаго дитятю… Новые товарищи были совершенно инаго сорта, съ ними и ссоры, и драки будутъ другія, придется, пожалуй, больше заботиться о самозащитѣ, чѣмъ объ нападеніяхъ… Жаловаться некому… На генерала надежда плоха… Ему очень внушительно рекомендовали смотрѣть на него, какъ на человѣка, который долженъ былъ замѣнить ему отца, мать и вообще все, что ему до сихъ поръ было дорого и мило на землѣ; мальчуганъ со слезами обѣщалъ любить и уважать новаго родителя; но все его существо инстинктивно возмущалось противъ искусственно навязанныхъ чувствъ и какъ не насиловалъ онъ свою волю, какъ не повторялъ себѣ, что теперь у него никого нѣтъ ближе и роднѣе этого генерала, и что онъ долженъ ему вѣрить, какъ вѣрилъ матери, — ничего изъ этого, кромѣ безотчетнаго страха, не выходило. А впослѣдствіи, чувства эти опредѣлились еще рѣзче и превратились въ ненависть. Случилось это слѣдующимъ образомъ: наступилъ день именинъ новенькаго кадета. Благодаря лакомствамъ, которыхъ онъ въ тотъ день оказался счастливымъ обладателемъ, товарищи его сдѣлались вдругъ такъ ласковы и любезны, уплетая его гостинцы, что онъ совершенно забылъ нападки и тумаки, которыми они такъ щедро надѣляли его не дальше, какъ наканунѣ, и окончательно разблагодушествовался. Въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ покинулъ родительскій домъ ему было отъ души весело; всѣ ему казалось добрыми, всѣхъ ему хотѣлось любить. Когда во время обѣда, генералъ спросилъ у него, почему онъ такъ плохо приготовилъ уроки, онъ вскинулъ и да него смѣлый, смѣющійся взглядъ счастливаго ребенка, и не задумываясь отвѣчалъ, что онъ сегодня именинникъ…
На лицѣ новаго родителя выразилось сто-то странное, злое и насмѣшливое въ одно и то же время… У мальчика морозъ пробѣжалъ по кожѣ, онъ съ недоумѣніемъ оглянулся на товарищей; но ихъ лукаво усмѣхающіяся рожицы только усилили смутный страхъ, которымъ начало сжиматься маленькое, перепуганное сердчишко; а строгій окликъ генерала и грозное движеніе большой, сильной руки съ толстыми, синими жилами, и огромнымъ перстнемъ на указательномъ пальцѣ, окончательно разсѣяло всякое сомнѣніе на счетъ того, что онъ совершилъ какую-то крупную глупость. Страшная рука опустилась на его голову и бѣдному имениннику такъ больно надрали вихоръ, что онъ всю ночь проплакалъ отъ боли, стыда и безсильной злобы. Его, дворянина, прибили, прибили не за плохо выученный урокъ, нѣтъ, а за то что онъ сказалъ правду… Дома всякая провинность искупалась чистосердечнымъ признаніемъ, здѣсь же наоборотъ… Что за разладица!.. Пережить такой позоръ, такую несправедливость, ему казалось просто невозможнымъ и онъ цѣлую ночь предавался самымъ мрачнымь мыслямъ и намѣреніямъ. Но къ утру онъ заснулъ крѣпко и сладко, какъ засыпаютъ нервныя дѣти, нарыдавшись до-сыта. Сонъ все изгладилъ и успокоилъ, и отъ волновавшихъ душу чувствъ ничего не осталось кромѣ досады на самого себя и рѣшимости поступать впередъ умнѣе.
Съ этого дня онъ началъ внимательнѣе и осторожнѣе присматриваться къ жизни и усердно поддѣлываться къ ней. Вышло отлично: товарищи перестали драться; начальство полюбило его и всячески поощряло. Живо постигъ онъ всѣ кадетскія увертки, ухватки и сноровки, выучился искусству корчить невинныя рожи, пріятно отвѣчать старшимъ, шалить и не попадаться. Не занимаясь особенно прилежно, онъ шелъ всегда наровнѣ съ первыми, отлично выдерживалъ экзамены и почти ничего не зная, получалъ награды за успѣхи въ наукахъ. Огорчаться равнодушіемъ и эгоизмомъ товарищей, оскорбляться незаслуженными тумаками начальства, казалось ему теперь точно также глупо и наивно, вамъ вѣрить въ огоньки, которые гаснутъ съ горя, что люди лгутъ.
Онъ вышелъ въ гвардію и ему изумительно скоро дали полкъ. Даже смѣшно было видѣть такого юнаго полковника… Отъ густыхъ эполетъ онъ казался еще моложавѣе.
— Совсѣмъ мальчишка, говорили, пожимая плечами, завистники, — и за что только ему везетъ?
— Дайте срокъ, сорвется, повторяли враги.
А враговъ у него было множество. Самъ, лично, онъ никому не желалъ зла и ни кѣмъ особенно не занимался. Ему было не до другихъ: жизнь его такъ прелестно складывалась! Все ему улыбалось и удавалось, самыя трудныя, самыя недоступныя цѣли достигались имъ почти безъ боя и безъ хлопотъ. Какъ ловко выдрессированный гимнастъ, пробирался онъ легко и беззаботно по скользкому канату, высоко натянутому надъ мрачной пропастью житейскихъ печалей и неудачъ, ни разу не заглядывая въ эту бездну и не смущаясь отчаянными воплями людей, сорвавшихся туда по своей или по чужой винѣ. И чѣмъ выше поднимался онъ, чѣмъ свободнѣе и легче ему дышалось, тѣмъ мельче и ничтожнѣе казались ему люди, отставшіе отъ него на жизненномъ пути. Стоило ли вдумываться въ причины, погубившія ихъ и заботиться объ томъ, чтобъ остерегаться этихъ причинъ? Мало ли что случается съ другими! У другихъ нѣтъ такой счастливой звѣзды, какъ у него.
Но звѣзда эта въ одинъ прекрасный день ему измѣнила и предсказаніе завистниковъ исполнилось — онъ сорвался.
Паденіе было громкое, позорное, подняться, казалось, невозможнымъ многіе удивлялись его рѣшимости жить послѣ такого паденія и осуждали его за это рѣшеніе.
Эти многіе не могли знать, какая внутренняя ломка совершается въ немъ и въ какомъ странномъ, неожиданномъ свѣтѣ начинаютъ ему представляться жизнь и люди.
Въ первую минуту отчаянья, онъ твердо рѣшился умереть, умереть благородно, какъ подобаетъ дворянину. Ему казалось, что ждать отъ жизни больше нечего. Развѣ онъ не потерялъ все то, чѣмъ онъ дышалъ до сихъ поръ: блестящій мундиръ, обѣды во дворцахъ, милости великосвѣтскихъ красавицъ, кутежи въ модныхъ ресторанахъ съ знатными представителями высшаго общества?.. Все это у него теперь отнято, всего этого, благодаря глупой исторіи, онъ навсегда лишился. — Для чего же жить?
Онъ называлъ причину своего паденія «глупой», ужъ это былъ большой прогрессъ!
Давно ли не могъ онъ вспомнить о катастрофѣ, перевернувшей вверхъ дномъ всю его жизнь, безъ внутренняго содроганія, безъ того, чтобъ лицо его не покрылось блѣдностью отъ прилива крови къ сердцу? Но тутъ случилось одно обстоятельство, которое заставило его волей-неволей заняться этой катастрофой, взвѣсить и разобрать всѣ ея подробности и объяснить другимъ, какое именно участіе онъ принималъ въ ея причинахъ и послѣдствіяхъ. Дѣло въ томъ, что когда ему прочитали обвинительный актъ, по которому его предавали суду, извращеніе фактовъ такъ возмутило его, что умереть, не доказавши истину, показалось ему невозможнымъ и борьба съ клеветниками явными и тайными завязалась у него яростная. Онъ увлекся этой борьбой, увлекся и страстно привязался къ оружію, избранному имъ, — къ правдѣ; онъ хвастался имъ передъ самимъ собой и передъ другими, какъ ребенокъ, который отыскалъ въ шкафу старую игрушку, припрятанную туда заботливой няней, прежде чѣмъ онъ успѣлъ окончательно разрушить ее. Защитникъ совѣтывалъ ему быть осторожнѣе, по его мнѣнію, не слѣдовадо высказываться вполнѣ, гораздо лучше о недоказанномъ молчать, многое оставить въ двусмысленномъ полусвѣтѣ и кое-что подчеркнуть намеками. Онъ находилъ также, что не мѣшаетъ набросать побольше тѣней обличительнаго свойства на окружающую среду, доказывать что другихъ можно точно также обвиннть въ излишней довѣрчивости, а, пожалуй, даже кое въ чемъ и похуже.