Часть третьяВоспоминания ветеринара в летной форме
Даже не верилось: я еду в Скарборо! Конечно, я знал, что это красивый курортный город на море. Но возликовал я по другой причине — он же в Йоркшире!
1. Незабудка возвращается домой
— Живей-живей! — рявкнул капрал. — П-о-однажми!
Он без малейших усилий по-спринтерски забежал в тыл пыхтящей, хрипящей вереницы и начал понукать нас сзади.
Я находился где-то в середке, старательно рысил более или менее наравне с другими, а про себя прикидывал, долго ли я еще продержусь. Грудная клетка мучительно вздымалась, ножные мышцы протестующе ныли, и для отвлечения я пытался подсчитать, сколько миль мы уже пробежали.
Когда нас построили перед нашим временным жильем, у меня не было никаких дурных предчувствий. Шерстяные свитера и тренировочные брюки, которые нам приказали надеть, ничего зловещего вроде бы не предвещали. К тому же капрал, бодрый низкорослый уроженец лондонской окраины, казалось, смотрел на нас братским взглядом. Да и лицо у него было доброе.
— Вот что, ребята, — закричал он, озаряя улыбкой пятьдесят новоиспеченных летчиков. — Мы с вами немножко побегаем по парку, я впереди, а вы за мной. Нале-е-ево! Впе-е-е-ред марш! Лев-прав, лев-прав, лев-прав…
Скомандовал он давным-давно, но мы все еще, пошатываясь, кружили по лондонским улицам, а никакого парка в помине не было. Мозг сверлила горькая мысль: а я-то думал, что я в хорошей форме! Сельский ветеринар, особенно среди йоркширских холмов, просто не может не быть в великолепной форме! Он ведь все время в движении, приструнивает крупных животных, карабкается по крутым склонам от сарая к сараю. Естественно, что он крепок и закален! Вот какими иллюзиями я себя тешил.
И тут предательский голосок начал нашептывать мне на ухо, что моя недолгая семейная жизнь с Хелен шла под знаком неумеренного обжорства. Уж слишком искусно она готовила, уж слишком я верный поклонник этого ее таланта! А каким блаженством было вольготно развалиться перед камином в нашей комнатке! Вот я и делал вид, будто не замечаю, как зарастает жирком мой брюшной пресс, как начинают дрябнуть грудные мышцы… И вот мне пришлось про них вспомнить.
— Уже близко, ребята, — бодро прочирикал капрал позади, но ответом ему было унылое пыхтение: он заверял нас в этом отнюдь не в первый раз и мы несколько утратили доверие к нему.
Но теперь он против обыкновения, видимо, все-таки сказал правду, потому что мы завернули за угол и я узрел в конце улицы чугунную решетку и деревья. Ах, какое облегчение! До ворот я, пожалуй, дотяну, а там отдохнем, покурим и чертовы икры перестанет сводить судорога.
Мы все как один человек остановились под сводом ветвей, на которых еще кое-где болтались осенние листья. Но капрал махнул нам.
— Вперед, ребята, по дорожке! — рявкнул он и указал на широкую аллею, которая охватывала парк по периметру.
Шутит он, что ли? Мы вытаращили на него глаза и разразились бурей протестов:
— Не-е-т, капрал! Имейте жалость, капрал!.. Улыбка исчезла с лица коротышки.
— А ну бегом, кому говорят! Поживей, поживей! Раз-два, раз-два…
Спотыкаясь на темной полосе голой земли, окаймленной пожухлым газоном и покрытыми сажей рододендронами, я не мог поверить, что это происходит на самом деле. Слишком уж внезапно все произошло. Еще три дня назад я был в Дарроуби, и часть моей души еще пребывала там с Хелен, а другая часть еще глядела сквозь заднее стекло такси на зеленые холмы, которые уходили за черепичными крышами в солнечное сияние; еще стояла у окна вагона: за стеклом убегали назад плоские равнины южной Англии, а в груди у меня нарастала свинцовая тяжесть.
Мое первое соприкосновение с ВВС произошло на огромном лондонском стадионе. Бесчисленные анкеты. Медицинский осмотр, получение обмундирования и всяческого снаряжения. Нас разместили в пустых квартирах в Сент-Джонс-Вуде — очень роскошных, но только оттуда забрали все, что можно было забрать. Однако ванна оказалась, видимо, неподъемной, и мы наслаждались, наполняя горячей водой ее дорогое нутро.
Когда первый суматошный день все-таки подошел к концу, я удалился в это отделанное зеленоватой плиткой святилище и намылился свежим куском знаменитого туалетного мыла, который Хелен сунула мне в чемодан. С тех пор я никогда не покупаю его. Запахи пробуждают память, и стоит мне вдохнуть этот аромат, как меня вновь охватывает тоска первой разлуки с женой, тупая ноющая боль, которая только затихала, но совсем не исчезала никогда.
На второй день мы все время маршировали. А в промежутках — лекции, обед, прививки. Я свыкся со шприцами, но многих моих товарищей один их вид приводил в трепет. А когда врач начал брать кровь для анализов, молодые люди, увидев темную жидкость, вытекающую из их вен, сползали в обмороке со стула, иногда по четверо, по пятеро подряд, и санитары уносили их, весело ухмыляясь.
Кормили нас в Зоопарке, где болтовня обезьян и рыканье льва на заднем плане придавали особый интерес принятию пищи. Но главным образом мы маршировали, маршировали, маршировали, а новые сапоги причиняли нам невыразимые мучения.
И на третий день все вокруг еще было словно в тумане. Разбудил нас, как и в первое утро, адский грохот захлопывающихся крышек мусорных баков. Честно говоря, я не ожидал, что пробуждаться мы будем под бодрые звуки горна, но от этого лязга хотелось взвыть. Впрочем, сейчас я думал только о том, что круг почти завершен — вон они, ворота парка! Спотыкаясь, я добрел до них и остановился в гуще стонущих товарищей.
— Еще кружок, ребята! — завопил капрал, а когда мы в ужасе уставились на него, он ласково улыбнулся. — По-вашему, это тяжело? Погодите, вот начнутся настоящие строевые учения! Это так, разминка для затравки. Вы еще мне спасибо скажете. Впе-е-еред! Раз-два, раз-два!
И вновь я спотыкаюсь на подгибающихся ногах, весь во власти горьких мыслей. Еще один круг по парку меня убьет. Тут никаких сомнений быть не может. Человек покинул любящую жену и счастливый дом, чтобы служить королю и отечеству, а они вон с ним как! Это нечестно!
Накануне мне приснился Дарроуби. Вновь я стоял с мистером Дейкином у него в коровнике. Старик, ссутулившись, смотрел на меня с высоты своего роста. Глаза на длинном лице с обвислыми усами были полны терпеливой грусти.
— Значит, Незабудке конец приходит, — сказал он, и на мгновение его заскорузлая ладонь легла на спину коровы. Худ он был как щепка, большие натруженные руки с узловатыми распухшими пальцами свидетельствовали о жизни, полной тяжелой работы.
Я вытер иглу и опустил ее в жестяной ящик, в котором возил ланцеты, скальпели, а также перевязочный и шовный материал.
— Решать, конечно, вам, мистер Дейкин, но ведь я зашиваю ей соски в третий раз и, боюсь, далеко не в последний.
— Оно, конечно, у нее тут все пообвисло. — Старик нагнулся, разглядывая ряд узлов по шву в ладонь длиной. — И всего-то другая корова наступила, а вид — страшней некуда.
— Коровьи копыта очень остры, — сказал я. — И при движении сверху вниз режут почти как нож.
Вечная беда старых коров! Вымя у них отвисает, соски увеличиваются, становятся дряблыми, и, когда такая корова ложится в стойле, вымя, несравненный молокотворный орган, распластывается и попадает под ноги соседок. Если не Ромашке справа, так Мейбл слева.
В маленьком, вымощенном булыжником коровнике с низкой кровлей и деревянными перегородками стояло всего шесть коров, и у каждой была кличка. Теперь коров с кличками вы не встретите; исчезли и такие фермеры, как мистер Дейкин, у которого было всего шесть дойных коров, три-четыре свиньи и несколько кур, так что он еле сводил концы с концами. Конечно, коровы приносили телят, но…
— Ну что же, — сказал мистер Дейкин. — Старушка со мной в полном расчете. Я помню, как она родилась, ночью, двенадцать лет тому назад. Еще у той Ромашки. И я вытащил ее на мешковине из этого самого коровника, а снег так и валил. А уж сколько тысяч галлонов молока она с тех пор дала, и считать не стану — она и посейчас четыре галлона дает. Да-да, она со мной в полном расчете.
Незабудка, словно понимая, что речь идет о ней, повернула голову и посмотрела на него. Она являла собой классическую картину одряхлевшей коровы — такая же тощая, как ее хозяин, с выпирающими тазовыми костями, с разбитыми разросшимися копытами, со множеством кольцевых перехватов на кривых рогах. Вымя, некогда упругое и тугое, жалко свисало почти до пола.
Походила она на своего хозяина и терпеливым спокойствием. Прежде чем зашить сосок, я сделал местную анестезию, но мне кажется, она и без того не шевельнулась бы. Когда ветеринар зашивает соски, он наклоняет голову перед самыми задними ногами, и его очень удобно лягнуть. Правда, от Незабудки такой подлости можно было не опасаться: она ни разу в жизни никого не лягнула.
Мистер Дейкин вздохнул:
— Ну что поделаешь! Придется поговорить с Джеком Додсоном: пусть заберет ее в четверг на мясной рынок. Жестковата, она, конечно, но на фарш сгодится.
Он попытался шутить, но, глядя на старую корову, не сумел выдавить улыбку. Позади него, за открытой дверью, зеленый склон сбегал к реке и весеннее солнце зажигало на ее широких отмелях миллионы танцующих искр. Дальше светлая полоса выбеленной солнцем гальки смыкалась с лугом, протянувшимся по долине.
Я часто думал, как, должно быть, приятно жить на этой маленькой ферме. Всего миля до Дарроуби, но полное уединение, и чудесный вид на реку, и холмы за ней. Однажды я даже сказал об этом мистеру Дейкину, и старик поглядел на меня с невеселой улыбкой.
— Так-то так, да только видом сыт не будешь, — сказал он.
В четверг мне снова пришлось заехать туда «почистить» одну из коров, и тут за Незабудкой явился Додсон, гуртовщик. Он уже собрал порядочное число откормленных бычков и коров с других ферм и оставил их на дороге под присмотром работника.
— Ну, мистер Дейкин! — воскликнул он, вбегая в коровник. — Сразу видно, которую вы отсылаете. Вон ту скелетину.
Он ткнул пальцем в Незабудку, и действительно нелестное слово вполне соответствовало ее костлявости, особенно заметной рядом с упитанными соседками.
Фермер молча прошел между коровами, ласково почесал Незабудке лоб и только тогда ответил:
— Верно, Джек. Эту. — Он постоял в нерешительности, потом отомкнул цепь на ее шее и пробормотал: — Ну, иди, иди, старушка!
Старая корова повернулась и с безмятежным спокойствием вышла из стойла.
— А ну, пошевеливайся! — крикнул гуртовщик и ткнул ее палкой.
— Ты ее не бей, слышишь! — рявкнул мистер Дейкин.
Додсон с удивлением оглянулся на него:
— Я их никогда не бью, сами знаете. Подгоню немножечко, и все.
— Знаю, знаю, Джек. Только эту и подгонять не нужно. Она сама пойдет, куда ты ее поведешь. Никогда не упирается.
Незабудка подтвердила этот отзыв: выйдя из коровника, она послушно побрела по тропе.
Мы со стариком смотрели, как она не спеша поднимается по склону. За ней шагал Джек Додсон. Тропа свернула в рощицу, корова и порыжелый комбинезон гуртовщика скрылись из виду, но мистер Дейкин все еще глядел им вслед, прислушиваясь к затихающему стуку копыт по твердой земле.
Когда звук замер в отдалении, мистер Дейкин быстро повернулся ко мне:
— Пора и за дело браться, мистер Хэрриот, а? Сейчас я вам принесу горячей воды.
Мистер Дейкин хранил молчание все время, пока я намыливал руку и вводил ее в корову. Извлекать послед достаточно противно, но еще противнее наблюдать, как это делает кто-то другой, а потому в таких случаях я всегда пытаюсь отвлекать хозяина разговором. Однако на сей раз задача оказалась не из легких: я испробовал погоду, крикет и цены на молоко, но мистер Дейкин только невнятно буркал в ответ.
Он держал хвост коровы, опирался на шершавую спину и, глядя перед собой пустыми глазами, глубоко затягивался трубкой, которую, как и все фермеры, благоразумно закурил перед началом чистки. Ну и конечно, раз обстановка сложилась тяжелая, то и работа затянулась. Иногда плаценту удается извлечь целиком, но на этот раз мне приходилось отделять буквально карункул[9] за карункулом, и каждые несколько минут я возвращался к ведру, чтобы снова продезинфицировать и намылить ноющие руки.
Но всему приходит конец. Я вложил пару пессариев, снял мешок, заменявший мне фартук, и натянул рубашку. Разговор давно иссяк, и молчание становилось совсем уж тягостным. Мистер Дейкин открыл дверь коровника и вдруг остановился, не снимая руки с щеколды.
— Что это? — спросил он негромко.
Где-то на склоне раздавался перестук коровьих копыт. К ферме вели две дороги, и он доносился со второй — с узкого проселка, который в полумиле от ворот выходил на шоссе. Мы все еще прислушивались, когда из-за каменистого пригорка появилась корова и затрусила к нам.
Это была Незабудка. Она бежала бодро, огромное вымя моталось из стороны в сторону, а взгляд был решительно устремлен на раскрытую дверь у нас за спиной.
— Что за… — мистер Дейкин не договорил. Старая корова проскочила между нами и без колебаний вошла в стойло, которое занимала десять с лишним лет. Недоуменно понюхав пустую кормушку, она поглядела через плечо на своего хозяина.
Мистер Дейкин уставился на нее. Глаза на дубленом лице ничего не выражали, но из его трубки быстро вырывались клубы дыма. За дверью послышался топот кованых сапог, и в дверь, запыхавшись, влетел Джек Додсон.
— Так ты тут, подлюга старая! — еле выговорил он. — А я уж думал, что не отыщу тебя! — Он повернулся к фермеру: — Извиняюсь, мистер Дейкин. Она, надо быть, свернула на вторую вашу дорогу, а я и не заметил.
Старый фермер пожал плечами:
— Ладно, Джек. Ты тут ни при чем. Я ж тебя не предупредил.
— Ну, дело поправимое! — Гуртовщик ухмыльнулся и шагнул к Незабудке: — Давай, милка, пошли.
Но мистер Дейкин неожиданно преградил ему путь. Наступило долгое молчание; мы с Додсоном недоуменно смотрели на фермера, а он не спускал глаз с коровы, которая стояла у подгнившей перегородки, терпеливая и кроткая. В старом животном было какое-то трогательное достоинство, заставлявшее забыть безобразные расплющенные копыта, выпирающие ребра, дряблое вымя, метущее пол.
Все так же молча мистер Дейкин неторопливо прошел между коровами и, лязгнув цепью, застегнул ее на шее Незабудки. Потом он направился в дальний конец коровника, принес навитую на вилы охапку сена и ловко сбросил его в кормушку.
Незабудке только того и надо было. Она выдернула внушительный клок и с тихим удовольствием принялась его пережевывать.
— Чего это вы, мистер Дейкин? — с недоумением спросил гуртовщик. — Меня же на рынке дожидаются.
Фермер выбил трубку о нижнюю половину двери и начал набивать ее дешевым табаком из жестяной банки.
— Ты уж извини, Джек, что я тебя затруднил, но только пойдешь ты без нее.
— Без нее?.. Как же?..
— Ты, конечно, подумаешь, что я свихнулся, но я тебе вот что скажу: старушка пришла домой и останется дома. — Он посмотрел на гуртовщика прямо и твердо.
Додсон раза два кивнул и вышел из коровника. Мистер Дейкин высунулся в дверь и крикнул ему вслед:
— За хлопоты я тебе заплачу, Джек. Припиши к моему счету.
Вернувшись, он поднес спичку к трубке, затянулся и сказал сквозь завивающийся дым:
— Вам, мистер Хэрриот, доводилось чувствовать, что вот как случилось, то так и надо, так и к лучшему?
— Да, мистер Дейкин. И не один раз.
— Вот когда Незабудка спустилась с холма, я это самое и почувствовал. — Он протянул руку и почесал ей крестец. — Всегда она была самой из них лучшей, и я рад, что она вернулась.
— Но как быть с ее выменем? Я, конечно, готов зашивать соски, но…
— Э, я кое-что придумал. Вы вот чистили, а я тут и сообразил, только пожалел, что поздно.
— Придумали?
— Ага! — Старик кивнул и прижал табак пальцем. — Чем ее доить, подпущу к ней парочку телят, а поставлю в старую конюшню: там на нее некому будет наступать.
— Отличная мысль, мистер Дейкин. — Я засмеялся. — В конюшне с ней ничего не случится, а выкормит она и трех телят без особого труда.
— Ну да это дело десятое, я уж говорил. После стольких лет она мне ничего не должна. — Морщинистое лицо озарила мягкая улыбка. — Главное-то, что она домой вернулась.
Теперь я ковылял по парку, жмурясь, а если приоткрывал глаза, то видел только клубящийся красный туман. Ну просто невероятно, на что способно человеческое тело, и я даже заморгал от изумления, когда увидел совсем близко ворота под сводом покрытых сажей ветвей.
Я выдержал второй круг! Но простой передышкой мне теперь не обойтись. Лечь, лечь поскорее! Меня мутило.
— Молодцы! — крикнул капрал с прежней бодростью. — Все у вас, ребята, отлично получается. А теперь мы немножко попрыгаем на месте.
Наша вконец деморализованная орава взвыла, но капрал и бровью не повел.
— Ноги сдвинуть! Раз! Раз! Раз! Э-эй, так не годится. Повыше! Повыше! Раз! Раз!
Завершающая нелепость! Грудь моя превратилась в огненную печь. Вроде бы инструкторам положено нас тренировать, а мои легкие и сердце уже безвозвратно погублены.
— Вы мне потом спасибо скажете, ребята. Уж поверьте. ДА ОТОРВИТЕСЬ ОТ ЗЕМЛИ! РАЗ! РАЗ!
Сквозь дымку боли я разглядел физиономию капрала. Он смеялся! Явный садист. Такого не разжалобишь.
И когда из последних сил я подпрыгнул, то вдруг понял, почему мне приснилась Незабудка.
Я тоже хотел вернуться домой.
Этот перелаз создал какой-то уэнслидейлский мастер, обладавший важнейшим талантом каменщика — точным глазомером и умением подбирать камни. Аккуратные ряды оббитых камней уложены симметрично и ровно, закругленные края по сторонам узкой щели позволяют человеку спокойно поставить в нее ногу, а бочкообразное расширение обеспечивает достаточный простор для туловища, но овца, и уж тем более корова, протиснуться сквозь узкий проход не в состоянии.
Простейший перелаз нередко лучше всего отвечает своему назначению — обеспечить людям и собакам возможность легко перебираться через стенку, оставаясь недоступным для овец и коров. Ловкая овца может все-таки воспользоваться расширением в фигурном перелазе, но какой бы искусной акробаткой она ни была, подняться и спуститься по узким ступенькам, образованным длинными плоскими камнями, концы которых выступают по обе стороны стенки, ей не по силам.
Ровный ствол лещины с отходящим под прямым углом побегом или корнем у одного конца, который обрезался под ручку, служил фермеру отличной палкой, чтобы легче было взбираться по крутым склонам или гнать скотину по узким тропам. Однако многие предпочитали изделия местных мастеров, которые можно было приобрести в базарный день или на ярмарках и выставках. Ими торгуют и сейчас: отполированный, на славу высушенный ореховый стволик увенчивает ручка из рога барана. Овечьи рога не используются, так как они меньше и более хрупки. Рог кипятят, пока он не размягчится, изгибают, подпиливают и просверливают, чтобы надеть на палку, а часто и вырезают на нем птицу, лису или какой-нибудь узор.
Эта доильная машина, экспонат на Большой йоркширской выставке в Галифаксе в июле 1939 года, была просто диковинкой, возбуждавшей любопытство не только у школьников, но и у фермеров с холмов, которые жертвовали целым рабочим днем, чтобы посетить выставку. Машина была электрической, а электричество добралось в йоркширские холмы только на исходе 40-х, в 50-е годы, а то и позже. Доилка имитировала сосущего теленка: надетые на соски стаканы сжимали их и отпускали, электронасос создавал вакуум в трубках, и молоко стекало в герметически закрытый бидон. Машина выдаивала одну корову минут за восемь, как при ручной дойке, но зато — до пяти коров одновременно.
В 20-х и 30-х годах маршруты грузовиков, собиравших удои коров, все больше углублялись в йоркширские холмы, пока не охватили практически все деревни. Полные бидоны перегружались на грузовик с придорожных помостов и доставлялись на местные сыроварни и маслодельные фабрики, а также на железнодорожные станции, откуда утренние «молочные» поезда отвозили их в промышленный Тиссайд или Уэст-Райдинг, чтобы удовлетворить спрос на натуральное молоко. Теперь молочные фермы объезжает машина с цистерной, в которую перекачивают молоко по шлангу из большого бака, установленного на таких фермах.
2. Редкостная пара
Женщины нравятся мне больше, чем мужчины.
Нет-нет, ничего дурного о мужчинах я сказать не хочу: как-никак я ведь тоже мужчина — но только слишком уж много их было в ВВС. В буквальном смысле тысячи и тысячи их толкались, орали, ругались, и скрыться от них было некуда. Некоторые стали моими друзьями, и дружба эта продолжается по сей день, но общее отнюдь не поэтичное их множество открыло мне глаза на то, как изменили меня несколько месяцев семейной жизни.
Женщины много нежнее, ласковее, чистоплотнее, во всех отношениях приятнее, и я, всегда считавший себя своим в мужской компании, внезапно пришел к изумившему меня выводу: что мне куда милее общество женщины — одной женщины…
Ощущение, что я внезапно очутился в куда более грубом мире, особенно усугублялось в начале каждого нового дня, а наибольшей остроты оно достигло в то утро, когда я дежурил на пожарном посту и мне на долю выпало садистское удовольствие бежать по коридору, стуча крышками мусорных бачков и вопя: «Подъем, подъем!». Особенно ошеломляли меня не проклятия и нехорошие слова, доносившиеся из темных спален, а удивительные утробные звуки. Они привели мне на память Седрика, одного моего пациента, и я мгновенно очутился в Дарроуби с телефонной трубкой в руке.
Голос в ней был каким-то странно нерешительным.
— Мистер Хэрриот… Я была бы очень вам благодарна, если бы вы приехали посмотреть мою собаку…
Женщина, вернее, дама.
— Разумеется. А в чем дело?
— Ну-у… он… э… у него… он страдает некоторым метеоризмом…
— Прошу прощения? Долгая пауза.
— У него сильный метеоризм.
— А конкретнее?
— Ну… полагаю… вы понимаете… газы… — Голос жалобно дрогнул.
Мне показалось, что я уловил суть.
— Вы хотите сказать, что его желудок…
— Нет-нет, не желудок. Он выпускает… э… порядочное количество… э… газов из… из… — В голосе появилось отчаяние.
— А-а! — Все прояснилось. — Понимаю. Но ведь ничего серьезного как будто нет? Он плохо себя чувствует?
— Нет. Во всех других отношениях он совершенно здоров.
— Ну и вы все-таки считаете, что мне нужно его посмотреть?
— Да-да, мистер Хэрриот! И как можно скорее. Это становится… стало серьезной проблемой…
— Хорошо, — сказал я. — Сейчас приеду. Будьте так добры, мне надо записать вашу фамилию и адрес.
— Миссис Рамни. «Лавры».
«Лавры» оказались красивым особняком на окраине Дарроуби, стоявшем посреди большого сада. Дверь мне открыла сама миссис Рамни, и я был ошеломлен. Не столько даже ее поразительной красотой, сколько эфирностью ее облика. Вероятно, ей было под сорок, но она словно сошла со страниц викторианского романа — высокая, стройная, вся какая-то неземная. И я сразу же понял ее телефонные страдания. Такое воплощение изысканности, деликатности — и вдруг!..
— Седрик на кухне, — сказала она. — Я провожу вас.
Поразил меня и Седрик. Огромный боксер в диком восторге прыгнул ко мне и принялся дружески скрести мою грудь такими огромными задубелыми лапами, каких мне давно видеть не приходилось. Я попытался сбросить его, но он повторил свой прыжок, восхищенно пыхтя мне в лицо и виляя всем задом.
— Сидеть! — резко сказала дама, а когда Седрик не обратил на нее ни малейшего внимания, добавила нервно, обращаясь ко мне: — Он такой ласковый.
— Да, — еле выговорил я. — Это сразу заметно. — И, сбросив наконец могучую псину, попятился для безопасности в угол. — И часто этот… э… метеоризм имеет место?
Словно в ответ, почти осязаемая сероводородная волна поднялась от собаки и захлестнула меня. Видимо, радость от встречи со мной активизировала какие-то внутренние процессы в организме Седрика. Я упирался спиной в стену, а потому не мог подчиниться инстинкту самосохранения и бежать, а только заслонил лицо ладонью.
— Вы имели в виду это?
Миссис Рамни помахала перед носом кружевным платочком, и матовую бледность ее щек окрасил легкий румянец.
— Да… — ответила она еле слышно. — … Это.
— Ну что же, — произнес я деловито. — Причин для беспокойства нет никаких. Пойдемте куда-нибудь, поговорим о том, как он питается, и обсудим еще кое-что.
Выяснилось, что Седрик получает довольно много мяса, и я составил меню, снизив количество белка и добавив углеводов. Затем прописал ему принимать по утрам и вечерам смесь белой глины с активированным углем и отправился восвояси со спокойной душой.
Случай был пустяковый, и он совсем изгладился у меня из памяти, когда снова позвонила миссис Рамни.
— Боюсь, Седрику не лучше, мистер Хэрриот.
— Очень сожалею. Так он… э… все еще… да… да… — Я задумался. — Вот что. По-моему, снова его смотреть сейчас мне смысла нет, а вы неделю-другую совсем не давайте ему мяса. Кормите его сухарями и ржаным хлебом, подсушенным в духовке. Ну, и еще овощи. Я дам вам порошки подмешивать ему в еду. Вы не заехали бы?
Порошки эти обладали значительным абсорбционным потенциалом, и я не сомневался в их действенности, однако неделю спустя миссис Рамни позвонила опять.
— Ни малейшего улучшения, мистер Хэрриот. — В голосе ее слышалась прежняя дрожь. — Я… мне бы хотелось, чтобы вы еще раз его посмотрели.
Особого смысла в том, чтобы снова осматривать абсолютно здоровую собаку, я не видел, но заехать обещал. Вызовов у меня было много, и в «Лавры» я добрался после шести. У подъезда стояло несколько автомобилей, а когда я вошел в дом, то очутился среди гостей, приглашенных на коктейль, — людей одного круга с миссис Рамни и таких же утонченных. По правде говоря, я в своем рабочем костюме выглядел в этом элегантном обществе деревенским пентюхом.
Миссис Рамни как раз намеревалась проводить меня на кухню, но тут дверь распахнулась, и в нее, извиваясь от восторга, влетел Седрик. Секунду спустя джентльмен с лицом эстета уже отчаянно отбивался от огромных лап, весело царапавших его жилет. Это ему удалось ценой потери двух пуговиц, и боксер принялся ластиться к одной из дам. Еще мгновение, и он сдернул бы с нее платье, но тут я его оттащил.
В изящной гостиной воцарился хаос. Жалобные уговоры хозяйки вплетались в испуганные возгласы при каждой новой атаке дюжего пса, но вскоре я обнаружил, что ситуация осложняется новым элементом. По комнате быстро разливался всепроникающий запах — злополучный недуг Седрика не замедлил дать о себе знать.
Я всячески старался забрать пса из гостиной, но он понятия не имел о послушании, и все мои попытки завершились жалким фиаско.
Одна неловкая минута сменялась другой… Тут-то я и постиг во всей полноте ужас положения миссис Рамни. Нет собаки, которая иногда не пускала бы газы, но Седрик был особая статья: он пускал их непрерывно. И звуки, сопровождавшие этот процесс, хотя сами по себе были вполне безобидны, в таком обществе вызывали даже большее смущение, чем дальнейшее бесшумное распространение газов.
А Седрик еще подливал масло в огонь: всякий раз, когда раздавался очередной взрыв, он вопросительно поглядывал на свой тыл и принимался выделывать курбеты по всей комнате, словно его взгляд ясно различал веющие по ней зефиры, а он ставил себе целью тут же их изловить.
Казалось, миновал год, прежде чем мне удалось изгнать его из гостиной. Миссис Рамни придерживала дверь открытой, когда я начал оттеснять Седрика в направлении кухни, но могучий боксер еще не истощил свои ресурсы: по дороге он внезапно задрал заднюю ногу и мощная струя оросила острую, как бритва, складку модных брюк одного из элегантных джентльменов.
После этого вечера я ринулся в бой ради миссис Рамни. Ведь ей моя помощь была необходима как воздух, и я наносил Седрику визит за визитом, пробуя все новые и новые средства. Я проконсультировался у Зигфрида, и он рекомендовал диету из сухарей с древесным углем. Седрик поглощал их с видимым наслаждением, но и они ни на йоту не помогли.
А я все это время ломал голову над загадкой миссис Рамни. Она жила в Дарроуби уже несколько лет, но никто о ней ничего не знал. Неизвестно было даже, вдова она или разъехалась с мужем. Но меня такие подробности не интересовали. Интриговала меня куда более жгучая тайна: каким образом она оказалась владелицей такого пса, как Седрик?
Трудно было вообразить собаку, менее гармонировавшую с ее личностью. Даже не считая его недуга, он во всем являлся полной ее противоположностью: дюжий, буйный, туповатый душа-парень, совершенно неуместный в ее утонченном доме. Я так и остался в неведении, что и почему их связало, но во время моих визитов я узнал, что и у Седрика есть свой поклонник — бывший батрак, Кон Фентон, подрабатывавший как приходящий садовник и три дня в неделю трудившийся в «Лаврах». Боксер кинулся провожать меня к воротам, и старик с восхищением уставился на него.
Старик с восхищением уставился на него.
— Ух, черт! — сказал он. — Отличный пес!
— Вы правы, Кон, — ответил я. — Очень симпатичный.
И я не кривил душой. При более близком знакомстве устоять перед дружелюбием Седрика было трудно. На редкость ласковый — ни злости, ни капли подлости, он был постоянно окружен ореолом не только зловония, но и искренней доброжелательности. Когда он отрывал у людей пуговицы или орошал их брюки, двигало им исключительно желание излить на них свою симпатию.
— Вот уж ляжки, так ляжки! — благоговейно прошептал Кон, с восторгом глядя на мускулистые ноги пса. — Ей-богу, он перемахнет через эту калитку и даже ее не заметит. Одно слово, стоящая собака.
И вдруг меня осенило, почему боксер так ему понравился. Между ним и Седриком было явное сходство — тоже не слишком обременен мозгами, сложён как бык, могучие плечи, широкая, вечно ухмыляющаяся физиономия — ну просто два сапога пара.
— Люблю я, когда хозяйка его в сад выпускает, — продолжал Кон, как обычно посапывая. — Уж с ним не соскучишься.
Я внимательно в него всмотрелся. Впрочем, он мог и не заметить особенности Седрика — ведь виделись они под открытым небом.
Всю дорогу домой я уныло размышлял над тем, что от моего лечения пользы Седрику нет никакой. Конечно, переживать по такому поводу казалось смешным, тем не менее ситуация начала меня угнетать, и моя тревога передалась Зигфриду. Он как раз спускался с крыльца, когда я вылез из машины, и его ладонь сочувственно опустилась на мое плечо.
— Вы из «Лавров», Джеймс? Ну, как вы нашли нынче вашего пукающего боксера?
— Боюсь, без изменений, — ответил я, и мой коллега сострадательно покачал головой.
Мы оба потерпели поражение. Возможно, существуй тогда хлорофилловые таблетки, от них и была бы польза, но все тогдашние средства я перепробовал без малейших результатов. Положение выглядело безвыходным. И надо же, чтобы владелицей такой собаки была миссис Рамни! Даже обиняками обсуждать с ней Седрика было невыносимо.
От Тристана тоже не оказалось никакого проку. Он с большой разборчивостью решал, какие наши пациенты заслуживают его внимания, но симптомы Седрика сразу внушили ему интерес, и он во что бы то ни стало захотел сопровождать меня в «Лавры». Однако этот визит для него оказался последним.
Могучий пес прыгнул нам навстречу, покинув свою хозяйку, и словно нарочно приветствовал нас особенно звучным залпом.
Тристан тотчас вскинул руку театральным жестом и продекламировал:
— О, говорите вы, губы нежные, что никогда не лгали!
Больше я Тристана с собой не брал: мне и без него было тошно.
Тогда я еще не знал, что впереди меня поджидает еще более тяжкий удар. Несколько дней спустя опять позвонила миссис Рамни.
— Мистер Хэрриот, моя приятельница хочет привезти ко мне свою прелестную боксершу, чтобы повязать ее с Седриком.
— А?
— Она хочет повязать свою суку с Седриком.
— С Седриком?.. — Я уцепился за край стола. Не может быть! — И вы согласились?
— Ну конечно.
Я помотал головой, проверяя, не снится ли мне это. Неужто кто-то хочет получить от Седрика потомство? Я уставился на телефон, и перед моим невидящим взором проплыли восемь маленьких Седриков, которые все унаследовали особенность своего родителя… Да что это я? По наследству это не передается… Я кашлянул, взял себя в руки и сказал твердым голосом:
— Что же, миссис Рамни, раз вы так считаете.
Наступила пауза.
— Но, мистер Хэрриот, я хотела бы, чтобы это произошло под вашим наблюдением.
— Право, не вижу зачем! — Я сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. — Мне кажется, все будет хорошо и без меня.
— Ах, я буду гораздо спокойнее, если вы приедете. Ну пожалуйста! — умоляюще сказала она.
Вместо того чтобы испустить заунывный стон, я судорожно втянул воздух в грудь.
— Хорошо. Утром приеду.
Весь вечер меня терзали дурные предчувствия. Впереди предстояло еще одно мучительнейшее свидание с этой прелестной дамой. Ну почему мне все время выпадает на долю делить с ней эпизоды один другого непристойнее? И я искренне страшился худшего. Даже самый глупый кобель при виде сучки с течкой инстинктивно знает, что от него требуется. Но такой призовой идиот, как Седрик… Да, на душе у меня было смутно.
На следующее утро все худшие мои страхи оправдались. Труди, боксерша, оказалась изящным, относительно миниатюрным созданием и выражала полную готовность выполнить свою роль. Однако Седрик, хотя и впал при виде ее в неистовый восторг, на этом и остановился. Хорошенько ее обнюхав, он с идиотским видом затанцевал вокруг, высунув язык. После чего покатался по траве, затем ринулся к Труди, резко затормозил перед ней, раздвинув широкие лапы и наклонив голову, готовый затеять веселую возню. У меня вырвался тяжелый вздох. Так я и знал! Этот балбес-переросток представления не имел, что ему делать дальше.
Пантомима продолжалась, и, естественно, эмоциональное напряжение возымело обычный эффект. Теперь Седрик то и дело оглядывался с изумлением на свой хвост, будто в жизни ничего подобного не слышал.
Свои танцы он перемежал стремительными пробежками вокруг газона, но после десятой, видимо, решил, что ему все-таки следует заняться сукой. Он решительно направился к ней, и я затаил дыхание. К несчастью, зашел он не с того конца. Труди сносила его штучки с кротким терпением, но теперь, когда он лихо принялся за дело около левого ее уха, она не выдержала и, пронзительно тявкнув, куснула его заднюю ногу, так что он в испуге отскочил.
После этого при каждом его приближении она угрожающе скалила зубы, явно разочаровавшись в своем нареченном, и с полным на то основанием.
— Мне кажется, миссис Рамни, с нее достаточно, — сказал я.
С меня тоже было более чем достаточно, как и с миссис Рамни, судя по ее прерывистому дыханию, заалевшим щекам и колышущемуся у носа платочку.
— Да… конечно… Вероятно, вы правы, — ответила она.
Труди увезли домой, на чем карьера Седрика как производителя и окончилась.
А я решил, что настало время поговорить с миссис Рамни, и несколько дней спустя заехал в «Лавры» без приглашения.
— Возможно, вы сочтете, что я слишком много на себя беру, — сказал я, — но, по моему глубокому убеждению, Седрик для вас не подходит. Настолько, что просто портит вам жизнь.
Глаза миссис Рамни расширились.
— Ну-у… Конечно, в некоторых отношениях с ним трудно… но что вы предлагаете?
— По-моему, вы должны завести другую собаку. Пуделя или корги. Небольшую. Чтобы вам просто было с ней справляться.
— Но, мистер Хэрриот, я подумать не могу, чтобы Седрика усыпили! — На глаза у нее навернулись слезы. — Я ведь очень к нему привязалась, несмотря на его… Несмотря ни на что.
— Ну что вы! Мне он тоже нравится. В общем-то он большой симпатяга. Но я нашел выход. Почему бы не отдать его Кону?
— Кону?..
— Ну да. Он от Седрика просто без ума, а псу у старика будет житься неплохо. За домом там большой луг, Кон даже скотину держит. Седрику будет где побегать. А Кон сможет приводить его с собой сюда, и три раза в неделю вы будете с ним видеться.
Миссис Рамни некоторое время молча смотрела на меня, но ее лицо озарилось надеждой.
— Вы знаете, мистер Хэрриот, это было бы отлично. Но вы уверены, что Кон его возьмет?
— Хотите держать пари? Он же старый холостяк и, наверное, страдает от одиночества. Вот только одно… обычно они встречаются в саду. Но когда Седрик в четырех стенах начнет… когда с ним случится…
— Думаю, это ничего, — быстро перебила миссис Рамни. — Кон брал его к себе на неделю-другую, когда я уезжала отдыхать, и ни разу не упомянул… ни о чем таком…
— Вот и прекрасно! — Я встал, прощаясь. — Лучше поговорите со стариком не откладывая.
Миссис Рамни позвонила мне через два-три дня. Кон уцепился за ее предложение, и они с Седриком как будто очень счастливы вместе. А она последовала моему совету и взяла щенка пуделя.
Увидел я этого пуделя только через полгода, когда понадобилось полечить его от легкой экземы. Сидя в элегантной гостиной, глядя на миссис Рамни, подтянутую, безмятежную, изящную, с белым пудельком на коленях, я невольно восхитился гармоничностью этой картины. Пышный ковер, бархатные гардины до полу, хрупкие столики с дорогими фарфоровыми безделушками и миниатюрами в рамках. Нет, Седрику тут было нечего делать.
Кон Фентон жил всего в полумиле оттуда, и я, вместо того чтобы прямо вернуться в Скелдейл-Хаус, свернул к его дому, поддавшись минутному импульсу. Я постучал. Старик открыл дверь, и его широкое лицо стало еще шире от радостной улыбки.
— Входи, парень! — воскликнул он с обычным своим странным посапыванием. — Вот уж гость так гость!
Я не успел переступить порога тесной комнатушки, как в грудь мне уперлись тяжелые лапы. Седрик не изменил себе, и я с трудом добрался до колченогого кресла у очага. Кон уселся напротив, а когда боксер прыгнул, чтобы облизать ему лицо, дружески стукнул его кулаком между ушами.
— Сидеть, очумелая твоя душа! — прикрикнул Кон с нежностью, и Седрик блаженно опустился на ветхий половичок, с обожанием глядя на своего нового хозяина.
— Что же, мистер Хэрриот, — продолжал Кон, начиная набивать трубку крепчайшим на вид табаком, — очень я вам благодарен, что вы мне такого пса сподобили. Одно слово, редкостный пес, и я его ни за какие деньги не продам. Лучшего друга днем с огнем не сыщешь.
— Вот и прекрасно, Кон, — ответил я. — И, как вижу, ему у вас живется лучше некуда.
Старик раскурил трубку, и к почерневшим балкам низкого потолка поднялся клуб едкого дыма.
— Ага! Он ведь все больше снаружи околачивается. Такому большому псу надо же выход силе давать.
Но Седрик в эту минуту дал выход отнюдь не силе, потому что от него повеяло знакомой вонью, заглушившей даже вонь табака. Кон сохранял полное равнодушие, но мне в этом тесном пространстве чуть не стало дурно.
— Ну что же! — с трудом просипел я. — Мне пора. Я только на минутку завернул поглядеть, как вы с ним устроились.
Торопливо поднявшись с кресла, я устремился к двери, но душная волна накатила на меня с новой силой. Проходя мимо стола с остатками обеда, я увидел единственное украшение этого убогого жилища: надтреснутую вазу с великолепным букетом гвоздик. Чтобы перевести дух, я уткнулся лицом в их благоуханную свежесть.
Кон одарил меня одобрительным взглядом.
— Хороши, а? Хозяйка в «Лаврах» позволяет мне брать домой хоть цветы, хоть что там еще, а гвоздики — они самые мои любимые.
— И делают вам честь! — искренне похвалил я, все еще пряча нос среди душистых лепестков.
— Так-то так, — произнес он задумчиво, — только вот радости мне от них меньше, чем вам.
— Почему же, Кон?
Он попыхтел трубкой.
— Замечали, небось, как я говорю? Не по-человечески вроде?
— Да нет… нет… нисколько.
— Что уж там! Это у меня с детства так. Вырезали мне полипы, ну и подпортили малость.
— Вот как…
— Оно, конечно, пустяки, только кое-чего я лишился.
— Вы хотите сказать, что… — У меня в мозгу забрезжил свет: вот каким образом человек и собака обрели друг друга, вот почему им так хорошо друг с другом, и счастливое совместное будущее им обеспечено. Перст судьбы, не иначе.
— Ну да, — грустно докончил старик. — Обоняния у меня нет. Ну прямо никакого.
Этих телушек загоняют на ночь в коровник. Поскольку молока они еще не дают и достаточно закалены, то могли бы спокойно оставаться на лугу всю ночь; однако в коровнике можно собрать их навоз для удобрения тех участков, которые в этом особенно нуждаются. Зимой телят содержат в стойлах — также отчасти ради навоза.
Деревенский кузнец выполнял самые разные работы: подковывал лошадей, делал замки, дверные петли, всякую кухонную утварь, набивал железные шины на колеса (часто совмещая свое ремесло с ремеслом колесника) и изготовлял металлические части сбруи, пастушьих посохов, вил, мотыг, борон и кос. Выкованное лезвие косы затачивалось на точильном камне. Во время сенокоса косарю минимум раз в день приходилось затачивать лезвие бруском, а перед началом сенокоса — на точильном камне.
Этот немецкий родич английского бульдога с короткой смешной мордой был, как и бульдог, выведен для жестокой средневековой забавы — травли быков. С ее исчезновением сократилась и численность боксеров, пока немецкая полиция не стала их дрессировать как служебных собак. Боксер смышлен и склонен отстаивать свою территорию. Он свято следует правилам, внушенным ему дрессировкой, а потому крайне надежен и как служебная собака, и как сторож, и как добродушный товарищ детских игр.
Окраска этих свиней несколько варьирует в зависимости от того, к какой линии они принадлежат — эссекской или уэссекской. У эссекской свиньи белая полоса на плечах заметно шире, не только передние, но и задние ноги белые, на хвосте и на рыле есть белые отметины. Несмотря на южное происхождение, эта порода отлично прижилась в йоркширских холмах и широко разводилась там на мясо и сало, пока ее не вытеснили большие белые свиньи и ландрасы.
При старом способе железная шина прибивалась к ободу колеса отдельными изогнутыми полосами. В случае необходимости фермер мог сам заменить полосу. Легкие неровности на стыке полос обеспечивали колесу лучшую сцепляемость с поверхностью грунта на крутых подъемах и спусках, однако в конце XIX века этот способ был оставлен и на все колеса стали надевать сплошной железный обруч.
3. Трудная жизнь Уэсли Бинкса
Я увидел, как лондонский полицейский грозит пальцем угрюмому оборвышу, и мне вдруг вспомнился Уэсли Бинкс — тот случай, когда он сунул шутиху в щель для писем. Я побежал на звонок по темному коридору, и тут она взорвалась у самых моих ног, так что я от неожиданности просто взвился в воздух.
Распахнув дверь, я посмотрел по сторонам. Улица была пуста, но на углу, где фонарь отражался в витрине Робсона, мелькнула неясная фигура, и до меня донеслись отголоски ехидного смеха. Сделать я ничего не мог, хотя и знал, что где-то там прячется Уэсли Бинкс.
Я уныло вернулся в дом. Почему этот паренек с таким упорством допекает меня? Чем я мог так досадить десятилетнему мальчишке? Я никогда его не обижал, и тем не менее он явно вел против меня продуманную кампанию.
Впрочем, тут, возможно, не было ничего личного. Просто в его глазах я символизировал власть, установленный порядок вещей — или же просто оказался удобным объектом.
Бесспорно, я был прямо-таки создан для его излюбленной шуточки со звонком: ведь не пойти открывать я не мог — а вдруг это клиент? От приемной и от операционной до прихожей было очень далеко, и он знал, что всегда успеет удрать. К тому же он иногда заставлял меня спускаться из нашей квартирки под самой крышей. И как было не вспылить, если, проделав длиннейший путь до входной двери и открыв ее, я видел только гримасничающего мальчишку, который злорадно приплясывал на безопасном расстоянии!
Иногда он менял тактику и просовывал в щель для писем всякий мусор, или обрывал цветы, которые мы выращивали в крохотном палисаднике, или писал мелом на моей машине всякие слова.
Я знал, что кроме меня есть и другие жертвы. Мне приходилось слышать их жалобы — хозяина фруктовой лавки, чьи яблоки исчезали из лотка в витрине, бакалейщика, против воли угощавшего его печеньем.
Да, бесспорно, он был городской язвой, и непонятно, почему его нарекли в честь Уэсли, добродетельнейшего основателя методизма. В его воспитании явно не проглядывало никаких следов методистских заповедей. Впрочем, о его семье я ничего не знал. Жил он в беднейшей части Дарроуби, во «дворах», где теснились ветхие домишки, многие из которых стояли пустыми, потому что могли вот-вот рухнуть.
Я часто видел, как он бродит по лугам и проселкам или удит рыбу в тихих речных заводях в то время, когда должен был бы сидеть в школе на уроках. Стоило ему заметить меня, как он выкрикивал ядовитую насмешку, и если с ним были приятели, все они покатывались от хохота. Неприятно, конечно, но я напоминал себе, что ничего личного тут нет, — просто я взрослый, и этого достаточно.
Решающую победу Уэсли, бесспорно, одержал в тот день, когда снял защитную решетку с люка нашего угольного подвала. Она находилась слева от входной двери, а под ней был крутой скат, по которому в подвал ссыпали уголь из мешков.
Не знаю, была ли это случайность или тонкий расчет, но решетку он убрал в день местного праздника. Торжества начинались шествием через весь городок, и во главе шел Серебряный оркестр, приглашавшийся из Хоултона.
Выглянув в окно нашей квартирки, я увидел, что шествие выстраивается на улице внизу.
— Погляди-ка, Хелен, — сказал я. — Они, по-видимому, пойдут отсюда. Там полно знакомых лиц.
Хелен нагнулась через мое плечо, разглядывая длинные шеренги школьников, школьниц и ветеранов. На тротуарах теснилось чуть ли не все население городка.
— Очень интересно! Давай спустимся и посмотрим, как они пойдут.
Мы сбежали по длинным лестничным маршам, и вслед за ней я вышел на крыльцо. И тут же оказался в центре общего внимания. Зрителям на тротуарах представилась возможность в ожидании шествия поглазеть на что-то еще. Маленькие школьницы принялись махать мне из стройных рядов, люди вокруг и на противоположной стороне улицы улыбались и кивали.
Я без труда догадывался об их мыслях: «А вон из дома вышел новый ветеринар. Он на днях женился. Вон его хозяйка рядом с ним».
Меня охватило удивительно приятное чувство. Не знаю, все ли молодые мужья его испытывают, но в те первые месяцы меня не оставляло ощущение тихой и прочной радости. И я гордился тем, что я «новый ветеринар» и стал в городке своим. Возле на решетке как символ моей значимости висела дощечка с моей фамилией. Теперь я прочно стоял на ногах, я получил признание!
Поглядывая по сторонам, я отвечал на приветствия легкими, полными достоинства улыбками или любезно помахивал рукой, точно особа королевской крови во время торжественного выезда. Но тут я заметил, что мешаю Хелен смотреть, а потому сделал шаг влево, ступил на исчезнувшую решетку — и изящно скатился в подвал.
Эффектнее было бы сказать, что я внезапно исчез из виду, словно земля разверзлась и поглотила меня. Но, к большому моему сожалению, этого не случилось. Тогда я просто отсиделся бы в подвале и был бы избавлен от дальнейших испытаний. Увы, скат оказался коротким, и мои голова и плечи остались торчать над тротуаром.
Мое небольшое злоключение вызвало огромное оживление среди зрителей. Шествие было на время забыто. На некоторых лицах отразилась тревога, но вскоре хохот стал всеобщим. Взрослые хватались друг за друга, а маленькие школьницы, расстроив ряды, буквально валились с ног, и распорядители тщетно пытались восстановить порядок.
Маленькие школьницы, расстроив ряды, буквально валились с ног.
Я парализовал и музыкантов Серебряного оркестра, которые уже подносили к губам мундштуки своих труб, чтобы дать сигнал к выступлению. Им на время пришлось отказаться от этой идеи: вряд ли хоть у кого-нибудь хватило бы сил подуть даже в детскую свистульку.
Собственно говоря, на свет божий меня извлекли именно два музыканта, подхватив под мышки. А моя жена, вместо того чтобы протянуть мне руку помощи, изнемогала от смеха у дверного косяка под моим укоризненным взглядом, утирая глаза платочком.
Что произошло, я понял, когда вновь достиг уровня тротуара и начал с небрежным видом отряхивать брюки от угольной пыли. Вот тут я и увидел Уэсли Бинкса: согнувшись от хохота в три погибели, он показывал пальцем на меня и на угольный люк. Он был совсем близко, и я впервые мог как следует рассмотреть злобного бесенка, который так меня допекал. Наверное, я бессознательно шагнул в его сторону, потому что он мгновенно исчез в толпе, ухмыльнувшись напоследок по моему адресу.
Вечером я спросил про него у Хелен. Но она знала только, что отец Уэсли бросил семью, когда мальчику было лет шесть, а его мать потом снова вышла замуж, и он живет с ней и отчимом.
По странному стечению обстоятельств мне вскоре представился случай познакомиться с ним покороче. Примерно неделю спустя после этого падения в угольный подвал, когда рана, нанесенная моему самолюбию, еще не зажила, я, заглянув в приемную, увидел, что там в одиночестве сидит Уэсли, то есть в одиночестве, если не считать тощей черной собачонки у него на коленях.
Я просто не поверил своим глазам. Сколько раз отшлифовывал я фразы, приготовленные именно на этот случай! Однако из-за собаки я сдержался: если ему требовалась моя профессиональная помощь, я не имел права начинать с нотаций. Может быть, потом…
Я надел белый халат и вышел к нему.
— Чем могу служить? — спросил я холодно. Мальчик встал, и выражение вызова, смешанного с отчаянием, сказало, чего ему стоило прийти сюда.
— С собакой у меня неладно, — буркнул он.
— Хорошо. Неси ее сюда. — Я пошел впереди него в смотровую.
— Пожалуйста, положи ее на стол, — сказал я и, пока он укладывал собачонку на столе, решил, что не стоит упускать случая. Осматривая собаку, я небрежно коснусь недавних событий. Нет, никаких упреков, никаких язвительных уколов, а просто спокойный разбор ситуации. И я уже собрался сказать: «Почему ты все время устраиваешь мне пакости?» — но взглянул на собаку, и все остальное вылетело у меня из головы.
Собственно, это был полувзрослый щенок самых смешанных кровей. Свою черную, глянцевитую шерсть он, наверное, получил от ньюфаундленда, а острый нос и небольшие вздернутые уши говорили, что среди его предков присутствовал терьер, но длинный, тонкий, как веревочка, хвост и кривые передние ноги поставили меня в тупик. Тем не менее он был очень симпатичным, с доброй выразительной мордочкой.
Но все мое внимание поглотили желтые комочки гноя в уголках его глаз и гнойная слизь, текущая из носа. И боязнь света: болезненно зажмурившись, песик отвернулся от окна.
Классический случай собачьей чумы определить очень просто, но удовлетворения при этом не испытываешь ни малейшего.
— А я и не знал, что ты обзавелся щенком. Давно он у тебя?
— С месяц. Один парень спер его из живодерни в Хартингтоне и продал мне.
— Ах так! — Я смерил температуру и нисколько не удивился, увидев, что столбик ртути поднялся до 40 градусов.
— Сколько ему?
— Девять месяцев.
Я кивнул — самый скверный возраст.
И начал задавать все положенные вопросы, хотя знал ответы заранее. Да, последние недели песик вроде бы попритих. Да нет, не болел, а как-то заскучал и иногда кашлял. Ну и, разумеется, мальчик забеспокоился и принес его ко мне, только когда начались гнойные выделения из глаз и носа. Именно на этой стадии нам обычно и доводится осматривать чумных животных — когда уже поздно.
Уэсли отвечал настороженно и насупленно поглядывал на меня, словно в любую секунду ожидал получить затрещину. Но теперь, когда я рассмотрел его поближе, моя враждебность быстро рассеялась. Адский бесенок оказался просто ребенком, до которого никому не было дела. Грязный свитер с протертыми локтями, обтрепанные шорты и кисловатый запах детского, давно не мытого тела, который особенно меня ужаснул. Мне и в голову не приходило, что в Дарроуби могут быть такие дети.
Кончив отвечать мне, он собрался с духом и выпалил свой вопрос:
— Что с ним такое?
После некоторого колебания я ответил:
— У него чума, Уэс.
— Это что же?
— Тяжелая заразная болезнь. Наверное, он подхватил ее у другой, уже больной собаки.
— А он выздоровеет?
— Будем надеяться. Я сделаю все что можно. — У меня не хватило мужества сказать мальчику, что его четвероногий друг скорее всего погибнет.
Я набрал в шприц «мактериновую смесь», которую мы тогда применяли при чуме от возможных осложнений. Большого проку от нее не было, но ведь и теперь со всеми нашими антибиотиками мы почти не можем повлиять на окончательный исход. Если удается захватить болезнь на ранней стадии, инъекция гипериммунной сыворотки может дать полное излечение, но хозяева собак редко обращаются к ветеринару так рано.
От укола щенок заскулил, и мальчик ласково его погладил.
— Не бойся, Принц, — сказал он.
— Значит, ты его так назвал? Принцем?
— Ну да.
Он потрепал шелковистые уши, а песик повернулся, взмахнул нелепым хвостом-веревочкой и быстро лизнул его пальцы. Уэс улыбнулся, поглядел на меня, и вдруг с чумазого лица исчезла угрюмая маска, а в темных ожесточенных глазах я прочел выражение восторженной радости. Я выругался про себя: значит, будет еще тяжелее.
Я отсыпал в коробочку борной кислоты и протянул ее мальчику.
— Растворяй в воде и промывай ему глаза и нос. Видишь, ноздри у него совсем запеклись. Ему сразу станет полегче.
Уэс молча взял коробочку и почти тем же движением положил на стол три с половиной шиллинга — наш обычный гонорар за консультацию.
— А когда мне с ним опять прийти?
Я нерешительно посмотрел на мальчика. Конечно, можно было повторить инъекцию, но что она даст? Он истолковал мои колебания по-своему.
— Я заплачу! — воскликнул он. — Я заработаю сколько нужно!
— Да нет, Уэс. Я просто прикидывал, когда будет удобнее. Как насчет четверга?
Он радостно закивал и ушел.
Дезинфицируя стол, я испытывал гнетущее чувство беспомощности. Современный ветеринар реже сталкивается с собачьей чумой просто потому, что теперь люди стараются сделать щенку предохранительные прививки как можно раньше. Но в тридцатые годы такие счастливцы среди собак были редкостью. Чуму легко предупредить, но почти невозможно вылечить.
За следующие три недели Уэсли Бинкс преобразился самым волшебным образом. У него уже была прочная репутация заядлого бездельника, теперь же он стал образцом трудолюбия и усердия — разносил газеты по утрам, вскапывал огороды, помогал гуртовщикам гнать скот на рынок. Но, вероятно, только я знал, что делает он все это ради Принца.
Каждые два-три дня он являлся с щенком на прием и платил с щепетильной точностью. Разумеется, я брал с него чисто символическую сумму, но все остальные его деньги тоже уходили на Принца — на свежее мясо, молоко и сухарики.
— Принц сегодня выглядит настоящим щеголем, — сказал я, когда Уэс пришел в очередной раз. — А, да ты купил ему новый ошейник с поводком?
Мальчик застенчиво кивнул и напряженно посмотрел на меня:
— Ему лучше?
— Не лучше и не хуже, Уэс. Такая уж это болезнь — тянется и тянется без особых перемен.
— А когда… Вы это заметите?
Я задумался. Может быть, ему станет легче, если он поймет настоящее положение вещей.
— Видишь ли, дело обстоит так: Принц поправится, если ему удастся избежать нервных осложнений.
— А это что?
— Припадки, паралич и еще хорея — когда мышцы сами дергаются.
— Ну а если они начнутся?
— Тогда худо. Но ведь осложнения бывают не всегда. — Я попытался ободряюще улыбнуться. — И у Принца есть одно преимущество: он полукровка. У собак смешанных пород есть такая штука — гибридная стойкость, которая помогает им бороться с болезнями. Он же ест неплохо и не куксится, верно?
— Ага!
— Ну так будем продолжать. Сейчас я сделаю ему еще одну инъекцию.
Мальчик вернулся через три дня, и по его лицу я догадался, что ему не терпится сообщить замечательную новость.
— Принцу куда лучше! Глаза и нос у него совсем сухие, а ест, что твоя лошадь! — Он даже задыхался от волнения.
Я поднял щенка на стол. Да, действительно, он выглядел намного лучше, и я постарался поддержать ликующий тон.
— Просто замечательно, Уэс! — сказал я, а мозг мне сверлила тревожная мысль: если начнет развиваться нервная форма, то именно сейчас, когда собака как будто пошла на поправку. Я отогнал ее. — Ну, раз так, вам можно больше сюда не ходить, но внимательно следи за ним и, чуть заметишь что-нибудь необычное, сразу же веди его ко мне.
Маленький оборвыш сиял от восторга. Он буквально приплясывал в коридоре, а я до глубины души надеялся, что больше его и Принца не увижу.
Это произошло в пятницу вечером, а в понедельник вся история уже отодвинулась в прошлое, в категорию приятных воспоминаний. Но тут в приемную вошел Уэс, ведя на поводке Принца. Я сидел за письменным столом и заполнял ежедневник.
— Что случилось, Уэс? — спросил я, поднимая голову.
— Его дергает.
Я не пошел с ним в смотровую, а тут же сел на пол и стал вглядываться в щенка. Сначала я ничего не обнаружил, но потом заметил, что голова у него чуть-чуть подрагивает. Я положил ладонь ему между ушами и выждал. Да, вот оно: очень легкое, но непрерывное подергивание височных мышц, которого я так опасался.
— Боюсь, у него хорея, Уэс, — сказал я.
— А это что?
— Помнишь, я тебе говорил. Иногда ее называют пляской Святого Витта. Я надеялся, что она у него не начнется.
Мальчик неожиданно стал очень маленьким, очень беззащитным. Он стоял понурившись и вертел в пальцах новый поводок. Заговорить ему было так трудно, что он даже закрыл глаза.
— Он что, умрет?
— Иногда собаки выздоравливают от хореи, Уэс. — Но я не сказал ему, что сам видел только один такой случай. — У меня есть таблетки, которые могут ему помочь. Сейчас я тебе их дам.
Я отсыпал ему горсть таблеток с мышьяком, которые давал той единственной вылеченной мной собаке. Я даже не был уверен, что ей помогли именно они. Но никакого другого средства все равно не было. Следующие две недели хорея у Принца протекала точно по учебнику. Все, чего я так боялся, происходило с беспощадной последовательностью. Подергивание распространилось с головы на конечности, потом при ходьбе он начал вилять задом.
Уэсли чуть ли не каждый день приводил его ко мне, и я что-то делал, одновременно стараясь показать, что положение безнадежно. Но мальчик упрямо не отступал. Он с еще большей энергией разносил газеты, брался за любую работу и обязательно мне платил, хотя я не хотел брать денег. Потом он пришел один.
— Принца я не привел, — пробормотал он. — Он ходить не может. Вы бы не съездили посмотреть его?
Мы сели в машину. Было воскресенье, и, как всегда, к трем часам улицы обезлюдели. Уэс провел меня через мощенный булыжником двор и открыл дверь. В нос ударил душный запах. Сельский ветеринар быстро отучается от брезгливости, и все-таки меня затошнило. Миссис Бинкс, неряшливая толстуха в каком-то бесформенном балахоне, с сигаретой во рту читала журнал, положив его на кухонном столе между грудами грязных тарелок, и только тряхнула папильотками, когда мы вошли.
На кушетке под окном храпел ее муж, от которого разило пивом. Раковину, тоже заваленную грязной посудой, покрывал какой-то отвратительный зеленый налет. На полу валялись газеты, одежда и разный непонятный хлам, и над всем этим в полную мощь гремело радио.
Чистой и новой здесь была только собачья корзинка в углу. Я прошел туда и нагнулся над щенком. Принц бессильно вытянулся, его исхудавшее тело непрерывно дергалось. Ввалившиеся глаза, вновь залитые гноем, безучастно смотрели прямо перед собой.
— Уэс, — сказал я. — Его лучше усыпить.
Он ничего не ответил, а ревущее радио заглушило мои слова, когда я попытался объяснить. Я повернулся к его матери.
— Вы не могли бы выключить радио?
Она кивнула сыну, он подошел к приемнику и повернул ручку. В наступившей тишине я сказал Уэсли:
— Поверь мне, ничего другого не остается. Нельзя же допустить, чтобы он вот так мучился, пока не умрет.
Мальчик даже не посмотрел на меня, его взгляд был устремлен на щенка. Потом он поднес руку к лицу, и я услышал тихий шепот:
— Ладно…
Я побежал в машину за нембуталом.
— Не бойся, ему совсем не будет больно, — сказал я, наполняя шприц. И действительно, щенок только глубоко вздохнул. Потом он вытянулся, и роковая дрожь утихла навсегда. Я положил шприц в карман.
— Я его заберу, Уэс?
Он поглядел на меня непонимающими глазами, но тут вмешалась его мать:
— Забирайте, забирайте его! Я с самого начала не хотела эту дрянь в дом пускать! — И она снова погрузилась в свой журнал.
Я быстро поднял обмякшее тельце и вышел. Уэс вышел следом за мной и смотрел, как я бережно кладу Принца в багажник на мой черный сложенный халат. Когда я захлопнул крышку, он прижал кулаки к глазам и весь затрясся от рыданий. Я обнял его за плечи, и, пока он плакал, прижавшись ко мне, я подумал, что, наверное, ему еще никогда не доводилось плакать вот так — как плачут дети, когда их есть кому утешать.
Но вскоре он отодвинулся и размазал слезы по грязным щекам.
— Ты вернешься домой, Уэс? — спросил я.
Он замигал и взглянул на меня с прежним хмурым выражением.
— Не-а, — ответил он, повернулся и зашагал через улицу. Я смотрел, как он, не оглянувшись, перелез через ограду и побрел по лугу к реке.
И мне почудилось, что я вижу, как он возвращается к своему прежнему существованию. С тех пор он уже не разносил газет и никому не помогал в огороде. Меня он больше не допекал, но поведение его становилось все более ожесточенным. Он поджигал сараи, был арестован за кражу, а в тринадцать лет начал угонять автомобили.
В конце концов его отправили в специальную школу, и он навсегда исчез из наших краев. Никто не знал, что с ним сталось, и почти все забыли его. Среди тех, кто не забыл, был наш полицейский.
— Этот парнишка, Уэсли Бинкс, помните? — как-то сказал он мне задумчиво. — Второго такого закоренелого я еще не встречал. По-моему, он в жизни никого и ничего не любил. Ни единого живого существа.
— Я понимаю вас, — ответил я. — Но вы не вполне правы. Было одно живое существо…
Приготовив обитую железом ступицу из вяза, колесник вставляет в нее дубовые спицы. Обод собирается из нескольких ясеневых, вязовых или буковых косяков. При подгонке косяков две спицы немного стягиваются при помощи особого захвата с длинной ручкой. Чтобы колесо получилось крепкое, все пазы, шипы и штыри должны быть выточены с большой точностью. Когда все косяки установлены, на колесо можно надевать железную шину.
Форма лопат для выкапывания торфа варьирует от местности к местности, но у всех обязательно есть фланец, который расположен под прямым углом к лезвию; он обрезает кусок торфа сбоку, когда лезвие вонзается снизу. Деревянная ручка книзу расширяется, чтобы вырезанный кусок не соскочил с лопаты, пока ее заносят над тачкой. С такой лопатой опытный работник нарезал до двух тысяч кусков торфа в день.
Гусей продавали на рынке партиями с аукциона. Купившие их фермеры выпускали птиц кормиться на стерне, чтобы они были пожирнее, когда настанет время приготовить из них жаркое. По традиции гусей гнали на рынок большими партиями перекупщики, которые приобретали их на фермах и смазывали им лапы дегтем с песком, чтобы они сумели пройти километров 30, если не больше, до рыночного городка, например Ричмонда. Деревенские жители также держали гусей (на выгоне или на берегу ручья) и продавали гусят перекупщикам по 3 шиллинга за штуку.
Выкопанный картофель укладывался на зимнее хранение в бурты, которые в Йоркшире назывались «картофельным пирогом». На рисунке с повозки граблями сбрасывают последние клубни, завершающие длинную кучу, и уже приготовлены связки соломы, чтобы укрыть бурт от морозов и влаги, обеспечив при этом вентиляцию. Картофель извлекали из-под соломы, когда приходило время его продавать на рынке. Теперь картофель чаще всего хранят в помещениях.
На протяжении зимы картофель время от времени забирают из бурта для продажи. Клубни пропускают через сортировочную машину, отделяющую крупные от более мелких и ссыпающую их в мешки для доставки на рынок. К весне картофеля в буртах почти не остается да и клубни прорастают и уже не годятся для продажи.
4. Рождественский котенок
Этот Сочельник я встречал в большой компании. Нас расквартировали в «Гранд-отеле», по-викториански массивное здание которого, все в башенках и шпилях, царило над Скарборо, так как воздвигнуты эти великолепные чертоги были на холме. В огромном банкетном зале орали и хохотали несколько сотен будущих летчиков. Суровая дисциплина на несколько часов была смягчена, чтобы не стеснять дух веселого Рождества. Так Рождество мне праздновать не приходилось ни до, ни после, и, казалось бы, оно должно было запомниться мне особенно ярко. Но нет! Стоит мне подумать о Рождестве, и на память приходит совсем другое, неразрывно связанное с одной кошечкой.
В первый раз я увидел ее однажды осенью, когда приехал посмотреть какую-то из собак миссис Эйнсворт и с некоторым удивлением заметил на коврике перед камином пушистое черное существо.
— А я и не знал, что у вас есть кошка, — сказал я. Миссис Эйнсворт улыбнулась:
— Она вовсе не наша. Это Дебби.
— Дебби?
— Да. То есть это мы так ее называем. Она бездомная. Приходит к нам раза два-три в неделю, и мы ее подкармливаем. Не знаю, где она живет, но, по-моему, на одной из ферм дальше по шоссе.
— А вам не кажется, что она хотела бы у вас остаться?
— Нет, — миссис Эйнсворт покачала головой, — это очень деликатное создание. Она тихонько входит, съедает, что ей дают, и тут же исчезает. В ней есть что-то трогательное, но держится она крайне независимо.
Я снова взглянул на кошку.
— Но ведь сегодня она пришла не только, чтобы поесть?
— Вы правы. Как ни странно, она время от времени проскальзывает в гостиную и несколько минут сидит перед огнем. Так, словно устраивает себе праздник.
— Да… понимаю…
Несомненно, в позе Дебби было что-то необычное. Она сидела совершенно прямо на мягком коврике перед камином, в котором рдели и полыхали угли. Она не свернулась клубком, не умывалась — вообще не делала ничего такого, что делают в подобном случае все кошки, — а лишь спокойно смотрела перед собой. И вдруг тусклый мех, тощие бока подсказали мне объяснение. Это было особое событие в ее жизни, редкое и чудесное: она наслаждалась уютом и теплом, которых обычно была лишена.
Пока я смотрел на нее, она встала и бесшумно выскользнула из комнаты.
— Вот так всегда, — миссис Эйнсворт засмеялась. — Дебби сидит тут не более десяти минут, а потом исчезает.
Миссис Эйнсворт — полная симпатичная женщина средних лет — была таким клиентом, о каких мечтают ветеринары: состоятельная заботливая владелица трех избалованных бассетов. Достаточно было, чтобы привычно меланхолический вид одной из собак стал чуть более скорбным, и меня тут же вызывали. Сегодня какая-то из них раза два почесала лапой за ухом, и ее хозяйка в панике бросилась к телефону.
Таким образом, мои визиты к миссис Эйнсворт были частыми, но не обременительными, и мне представлялось много возможностей наблюдать за странной кошечкой. Однажды я увидел, как она изящно лакала из блюдечка, стоявшего у кухонной двери. Пока я разглядывал ее, она повернулась и легкими шагами почти проплыла по коридору в гостиную.
Три бассета вповалку похрапывали на каминном коврике, но, видимо, они уже давно привыкли к Дебби: два со скучающим видом обнюхали ее, а третий просто сонно покосился в ее сторону и снова уткнул нос в густой ворс.
Дебби села между ними в своей обычной позе и сосредоточенно уставилась на полыхающие угли. На этот раз я попытался подружиться с ней и, осторожно подойдя, протянул руку, но она уклонилась. Однако я продолжал терпеливо и ласково разговаривать с ней, и в конце концов она позволила мне тихонько почесать ее пальцем под подбородком. В какой-то момент она даже наклонила голову и потерлась о мою руку, но тут же ушла. Выскользнув за дверь, она молнией метнулась вдоль шоссе, юркнула в пролом в изгороди, раза два мелькнула среди гнущейся под дождем травы и исчезла из виду.
— Интересно, куда она ходит? — пробормотал я.
— Вот этого-то нам так и не удалось узнать, — сказала миссис Эйнсворт, незаметно подойдя ко мне.
Миновало, должно быть, три месяца, и меня даже стала несколько тревожить столь долгая бессимптомность бассетов, когда миссис Эйнсворт вдруг мне позвонила. Было рождественское утро, и она говорила со мной извиняющимся тоном:
— Мистер Хэрриот, пожалуйста, простите, что я беспокою вас в такой день. Ведь в праздники всем хочется отдохнуть.
Но даже вежливость не могла скрыть тревоги, которая чувствовалась в ее голосе.
— Ну что вы, — сказал я. — Которая на сей раз?
— Нет-нет, это не собаки… а Дебби.
— Дебби? Она сейчас у вас?
— Да, но с ней что-то очень неладно. Пожалуйста, приезжайте сразу же.
Пересекая рыночную площадь, я подумал, что рождественский Дарроуби словно сошел со страниц Диккенса. Снег толстым ковром укрыл булыжник опустевшей площади, фестонами свешивается с крыш поднимающихся друг над другом домов, лавки закрыты, а в окнах цветные огоньки елок манят теплом и уютом.
Рождественский Дарроуби словно сошел со страниц Диккенса.
Дом миссис Эйнсворт был щедро украшен серебряной мишурой и остролистом; на серванте выстроились ряды бутылок, а из кухни веяло ароматом индейки, начиненной шалфеем и луком. Но в глазах хозяйки, пока мы шли по коридору, я заметил жалость и грусть.
В гостиной я действительно увидел Дебби, но на этот раз все было иначе. Она не сидела перед камином, а неподвижно лежала на боку, и к ней прижимался крохотный, совершенно черный котенок.
Я с недоумением посмотрел на нее:
— Что случилось?
— Просто трудно поверить, — ответила миссис Эйнсворт. — Она не появлялась у нас уже несколько недель, а часа два назад вдруг вошла на кухню с котенком в зубах. Она еле держалась на ногах, но донесла его до гостиной и положила на коврик. Сначала мне это даже показалось забавным. Но она села перед камином и против обыкновения просидела так целый час, а потом легла и больше не шевелилась.
Я опустился на колени и провел ладонью по шее и ребрам кошки. Она стала еще более тощей, в шерсти запеклась грязь. Она даже не попыталась отдернуть голову, когда я осторожно открыл ей рот. Язык и слизистая были ненормально бледными, губы — холодными как лед, а когда я оттянул веко и увидел совершенно белую конъюнктиву, у меня в ушах словно раздался похоронный звон.
Я ощупал ее живот, заранее зная результат, и поэтому, когда мои пальцы сомкнулись вокруг дольчатого затвердения глубоко внутри брюшной полости, я ощутил не удивление, а лишь грустное сострадание. Обширная лимфосаркома. Смертельная и неизлечимая. Я приложил стетоскоп к сердцу и некоторое время слушал слабеющие частые удары. Потом выпрямился и сел на коврик, рассеянно глядя в камин и ощущая на своем лице тепло огня.
Голос миссис Эйнсворт донесся словно откуда-то издалека:
— Мистер Хэрриот, у нее что-нибудь серьезное? Ответил я не сразу.
— Боюсь, что да. У нее злокачественная опухоль. — Я встал. — К сожалению, я ничем не могу ей помочь.
Она ахнула, прижала руку к губам и с ужасом посмотрела на меня. Потом сказала дрогнувшим голосом:
— Ну так усыпите ее. Нельзя же допустить, чтобы она мучилась.
— Миссис Эйнсворт, — ответил я, — в этом нет необходимости. Она умирает. И уже ничего не чувствует.
Миссис Эйнсворт быстро отвернулась и некоторое время пыталась справиться с собой. Это ей не удалось, и она опустилась на колени рядом с Дебби.
— Бедняжка! — плача, повторяла она и гладила кошку по голове, а слезы струились по ее щекам и падали на свалявшуюся шерсть. — Что она, должно быть, перенесла! Наверное, я могла бы ей помочь — и не помогла.
Несколько секунд я молчал, сочувствуя ее печали, столь не вязавшейся с праздничной обстановкой в доме.
— Никто не мог бы сделать для нее больше, чем вы. Никто не мог быть добрее.
— Но я могла бы оставить ее здесь, где ей было бы хорошо. Когда я подумаю, каково ей было там, на холоде, безнадежно больной… И котята… Сколько у нее могло быть котят?
Я пожал плечами.
— Вряд ли мы когда-нибудь узнаем. Не исключено, что только этот один. Ведь случается и так. Но она принесла его вам, не правда ли?
— Да, верно… Она принесла его мне… она принесла его мне.
Миссис Эйнсворт наклонилась и подняла взъерошенный черный комочек. Она разгладила пальцем грязную шерстку, и крошечный ротик раскрылся в беззвучном «мяу».
— Не правда ли, странно? Она умирала и принесла своего котенка сюда. Как рождественский подарок.
Наклонившись, я прижал руку к боку Дебби. Сердце не билось.
Я посмотрел на миссис Эйнсворт:
— Она умерла.
Оставалось только поднять тельце, совсем легкое, завернуть его в расстеленную на коврике тряпку и отнести в машину.
Когда я вернулся, миссис Эйнсворт все еще гладила котенка. Слезы на ее щеках высохли, и, когда она взглянула на меня, ее глаза блестели.
— У меня еще никогда не было кошки, — сказала она.
Я улыбнулся:
— Мне кажется, теперь она у вас есть.
И в самом деле, у миссис Эйнсворт появилась кошка. Котенок быстро вырос в холеного красивого кота с неуемным веселым нравом, а потому и получил имя Буян. Он во всем был противоположностью своей робкой, маленькой матери. Полная лишений жизнь бродячего кота была не для него — он вышагивал по роскошным коврам Эйнсвортов как король, а красивый ошейник, который он всегда носил, придавал ему особую внушительность.
Я с большим интересом наблюдал за его судьбой, но случай, который особенно врезался мне в память, произошел на Рождество, ровно через год после его появления в доме.
У меня, как обычно, было много вызовов. Я не припомню ни единого Рождества без них — ведь животные не считаются с нашими праздниками… Но с годами я перестал раздражаться и философски принял эту необходимость. Как-никак после такой вот прогулки на морозном воздухе по разбросанным на холмах сараям я примусь за свою индейку с куда большим аппетитом, чем миллионы моих сограждан, посапывающих в постелях или дремлющих у каминов. Аппетит подогревали и бесчисленные аперитивы, которыми усердно угощали меня гостеприимные фермеры.
Я возвращался домой, уже несколько окутанный розовым туманом. Мне пришлось выпить не одну рюмку виски, которое простодушные йоркширцы наливают словно лимонад, а напоследок старая миссис Эрншо преподнесла мне стаканчик домашнего вина из ревеня, которое прожгло меня до пят. Проезжая мимо дома миссис Эйнсворт, я услышал ее голос:
— Счастливого Рождества, мистер Хэрриот! Она провожала гостя и весело помахала мне рукой с крыльца:
— Зайдите, выпейте рюмочку, чтобы согреться.
В согревающих напитках я не нуждался, но сразу же свернул к тротуару. Как и год назад, дом был полон праздничных приготовлений, а из кухни доносился тот же восхитительный запах шалфея и лука, от которого у меня сразу засосало под ложечкой. Но на этот раз в доме царила не печаль — в нем царил Буян.
Поставив уши торчком, с бесшабашным блеском в глазах он стремительно наскакивал на каждую собаку по очереди, слегка ударял лапой и молниеносно удирал прочь.
Миссис Эйнсворт засмеялась:
— Вы знаете, он их совершенно замучил! Не дает ни минуты покоя!
Она была права. Для бассетов появление Буяна было чем-то вроде вторжения жизнерадостного чужака в чопорный лондонский клуб. Долгое время их жизнь была чинной и размеренной: неторопливые прогулки с хозяйкой, вкусная обильная еда и тихие часы сладкого сна на ковриках и в креслах. Один безмятежный день сменялся другим… И вдруг появился Буян.
Я смотрел, как он бочком подбирается к младшей из собак, поддразнивая ее, но когда он принялся боксировать обеими лапами, это оказалось слишком даже для бассета. Пес забыл свое достоинство, и они с котом сплелись, словно два борца.
— Я сейчас вам кое-что покажу.
С этими словами миссис Эйнсворт взяла с полки твердый резиновый мячик и вышла в сад. Буян кинулся за ней. Она бросила мяч на газон, и кот помчался за ним по мерзлой траве, а мышцы так и перекатывались под его глянцевой черной шкуркой. Он схватил мяч зубами, притащил назад, положил у ног хозяйки и выжидательно посмотрел на нее.
Я ахнул. Кот, носящий поноску!
Бассеты взирали на все это с презрением. Ни за какие коврижки не снизошли бы они до того, чтобы гоняться за мячом. Но Буян неутомимо притаскивал мяч снова и снова.
Миссис Эйнсворт обернулась ко мне:
— Вы когда-нибудь видели подобное?
— Нет, — ответил я. — Никогда. Это необыкновенный кот.
Миссис Эйнсворт схватила Буяна на руки, и мы вернулись в дом. Она, смеясь, прижалась к нему лицом, а кот мурлыкал, изгибался и с восторгом терся о ее щеку.
Он был полон сил и здоровья, и, глядя на него, я вспомнил его мать. Неужели Дебби, чувствуя приближение смерти, собрала последние силы, чтобы отнести своего котенка в единственное известное ей место, где было тепло и уютно, надеясь, что там о нем позаботятся? Кто знает…
По-видимому, не одному мне пришло в голову такое фантастическое предположение. Миссис Эйнсворт взглянула на меня, и, хотя она улыбалась, в ее глазах мелькнула грусть.
— Дебби была бы довольна, — сказала она. Я кивнул:
— Конечно. И ведь сейчас как раз год, как она принесла его вам?
— Да. — Она снова прижалась к Буяну лицом. — Это самый лучший подарок из всех, какие я получала на Рождество.
На Рождество выпекалось гораздо больше обычного всяких лепешек, кексов и булок, а также особый «хлеб со специями» к праздничному столу. В тесто добавляли масло, яйца, сушеные фрукты и специи: мускатный орех, корицу или гвоздику. В некоторых семьях его называли «рождественской сдобой». Он нарезался на ломти, которые намазывались маслом. Чтобы приготовить хлеб со специями, добавьте в 1 кг муки полчайной ложки соли, чайную ложку толченого мускатного ореха, чайную ложку порошка корицы и хорошо перемешайте. Разотрите с 350 г сливочного масла, а затем с 350 г сахара. Влейте в 0,4 л теплого молока 2 взбитых яйца и добавьте немного этой смеси к 45 г свежих дрожжей, размешав их, чтобы получилась паста. Соедините разведенные дрожжи с мукой и влейте туда оставшееся молоко с яйцами. Вымесите тесто, и пусть оно около часа поднимается. Снова вымесите, пока оно не станет упругим, добавив 700 г изюма и 120 г нарубленных цукатов. Разложите тесто по трем 0,5-килограммовым формам для выпечки хлеба и оставьте на 30 минут подниматься. Выпекайте 50 минут при температуре 200 °C.
Нос, уставленный в землю, — обычная поза бассета, подчеркивающая общее выражение тихой грусти, свойственное этой породе, — печальные глаза под наморщенным бархатистым лбом, большие обвисающие уши, расположенные низко за удлиненной мордой. Короткие ноги бассета обманчивы: на самом деле это довольно крупная собака с большой головой и длинным крепким туловищем. По следу бассет идет медленно и терпеливо — в Европе с XVI века пешие охотники брали свору бассетов, выслеживавших барсуков, кабанов и мелких зверьков. В Англии бассеты появились на исходе XIX века; их использовали для охоты на зайцев в открытой местности.
На Рождество йоркширские фермеры радушно встречают всех, кто заглядывал к ним на ферму в течение года. Гостям предлагается рождественское угощение — хлеб со специями, сыр и горячий пивной пунш. В Ричмонде в эль добавляли мякоть печеных яблок, которую называли «шерсткой агнца». Чтобы приготовить пивной пунш на шестерых, подогрейте полтора литра крепкого темного эля в большой кастрюле, добавив 120 г нерафинированного тростникового сахара, 3 стакана рома или коньяка, чайную ложку толченого имбиря и по полчайной ложки толченой гвоздики, корицы и мускатного ореха. Когда смесь начнет закипать, перелейте ее в большую жароупорную чашу, предварительно положив туда горячую мякоть трех печеных яблок.
На севере Йоркшира певцов, являвшихся петь рождественские песни, и всех гостей потчевали сыром и кексом со специями. В одних семьях выпекали круглый кекс и подавали его на большом сыре, в других — квадратный, в третьих его подавали со специально сделанным сыром, помеченным знаком креста. Обычной специей была молотая гвоздика, но раньше в тесто добавлялись еще имбирь, тмин и кориандр. Чтобы испечь кекс со специями, смешайте чайную ложку пищевой соды и 30 г молотой гвоздики с 350 г муки. Растопите 350 г патоки с 120 г нерафинированного тростникового сахара и 120 г сливочного масла. Перемешайте с мукой, затем добавьте, тщательно размешивая, 3 взбитых яйца и какой-нибудь кислоты. Выпекайте в глубокой, смазанной жиром форме для кексов — глубиной около 20 см — при температуре 170°C примерно полтора часа, пока не затвердеет середина.
5. Такой красивый мальчик!
Наши недели в Лондоне были на исходе. Общую подготовку мы почти завершили и ждали отправления в учебно-тренировочное авиационное крыло (УАК).
Один слух сменялся другим. Нас посылают в Аберистуит в Уэльсе. Нет, для меня далековато. Мне бы где-нибудь на севере. Очередная новость: Ньюки в Корнуолле. Еще хуже! Я отдавал себе полный отчет в том, что надвигающееся рождение первенца у рядового второго класса ВВС Джеймса Хэрриота на ход войны никак не влияет, тем не менее мне хотелось быть как можно ближе к Хелен, когда подойдет ее время.
Лондонский период окружен в моей памяти густым туманом. Возможно, все было настолько новым и необычным, что толком не воспринималось, а возможно, меня придавила неимоверная усталость. И не только меня, но всех нас. Мало кто был подготовлен к тому, чтобы ежедневно вскакивать с постели в шесть утра, а потом до вечера непрерывно заниматься всяческими физическими упражнениями. В перерывах нас строем вели в столовую, на занятия, на беседы. Последние годы я провел главным образом в автомобиле и теперь заново привыкал пользоваться ногами, что оказалось довольно-таки мучительным процессом.
Временами к тому же я испытывал тягостное недоумение: что, собственно, происходит и зачем все это нужно? Подобно любому мальчишке, я воображал, что после очень недолгой, но очень интересной предварительной подготовки сразу сяду за штурвал самолета и буду учиться летать, но теперь выяснилось, что о штурвале пока лучше забыть — в таком отдаленном будущем он маячил. В УАК нам прежде предстояло изучить штурманское дело, принципы полета, азбуку Морзе и еще много всякой всячины.
Но одно меня радовало. Экзамен по математике был уже позади! Я всегда считал (и считаю) на пальцах и до того боялся этого экзамена, что перед призывом посещал в Дарроуби открытые ВВС подготовительные курсы, возобновляя жуткое знакомство школьных лет с поездами, мчащимися навстречу друг другу на разных скоростях, и водой, втекающей и вытекающей по трубам бассейна. Но экзамен я все-таки сдал и теперь был готов к чему угодно.
В Лондоне неприятных сюрпризов хватало. Я уж никак не предполагал, что буду целыми днями возиться в одном из самых грязных свинарников, какие только видел за свою жизнь. Видимо, кому-то в голову пришла блестящая мысль превращать все пищевые отходы ВВС в ветчину и бекон, тем более что даровой рабочей силы было хоть отбавляй. И вот точно в дурном сне я и другие кандидаты в летчики-истребители час за часом убирали навоз и разливали пойло по корытам.
Это же чувство мне довелось испытать и по другому поводу. Как-то вечером мы с двумя приятелями сговорились сходить в кино. Чтобы успеть к началу фильма, мы сумели занять место во главе очереди ожидавших ужина. Когда распахнулись двери огромной столовой в Зоопарке, мы влетели в них первыми, и нас тут же перехватил сержант-повар со словами:
— Мне требуются три добровольца мыть посуду! Ты, ты и ты — ткнул он в нас пальцем. Но, видимо, сердце у него было доброе, так как он поспешил утешить нас, когда мы грустно напяливали засаленные комбинезоны: — Ничего, ребятки, зато уж потом накормлю вас до отвала!
Моих приятелей он куда-то увел, и я остался в одиночестве в узкой темнице у нижнего конца жестяного желоба. Вскоре по нему заскользили грязные тарелки — я должен был очищать их от объедков и укладывать в механическую мойку.
На ужин в этот вечер был деревенский рулет с картофельной соломкой — комбинация, которая запечатлелась в моей памяти навеки. Битых два часа на меня обрушивался нескончаемый каскад тысяч и тысяч фаянсовых тарелок с крошками рулета, застывшими следами мясного соуса и прилипшими к нему обломками картофельной соломки.
Я как маятник покачивался в клубах пара, попахивающего мясным бульоном, а в голове у меня звенели строки песенки, которую мы с Зигфридом постоянно мычали, дожидаясь призыва в ВВС, — модной песенки, описывающей, как нам по простоте душевной казалось, ожидающую нас новую жизнь.
— Если б крыльями я мог обзавестись, До чего ж прекрасной стала б жизнь! В синем небе целый день кружил бы, С птичками веселыми дружил бы!
Но как далеки от меня были эти птички здесь, в душной пещере, где мои руки, лицо, волосы, каждая пора кожи все больше пропитывались запахом деревенского рулета и картофельной соломки!
Но всему наступает конец: каскад заметно поиссяк, а затем и вовсе прекратился. Вошел, сияя улыбкой, сержант, похвалил меня за отличную работу и отвел в обеденный зал, огромный и совсем пустой, если не считать двух моих приятелей. Вид у них был несколько обалделый, как, наверное, и у меня.
— Садитесь, ребятки, — сказал сержант, и мы уселись в углу перед пустым, уходящим в бесконечность столом. — Я же обещал накормить вас до отвала, верно? Ну, так, навались! — И он поставил перед нами три полные доверху тарелки.
— Кушайте на здоровье, — докончил он. — Деревенский рулет с картофельной соломкой. Двойная порция.
Мое разочарование, возможно, перешло бы все границы, но на следующий день нам объявили официально, куда нас отправляют, и все остальное вылетело у меня из головы. Даже не верилось: я еду в Скарборо! Конечно, я знал, что это красивый курортный город на море. Но возликовал я по другой причине — он же в Йоркшире!
Вероятно, вести преступную жизнь раз от разу становится все легче. Лиха беда — начало, а потом совесть умолкает навсегда.
Так, во всяком случае, казалось мне, когда я, улизнув в самоволку, сел в автобус. Уйти из казарм не составило ни малейшего труда, на улицах Скарборо — ни единого военного полицейского, и, когда я небрежной походкой вошел в помещение автобусного вокзала, никто не обратил на меня ни малейшего внимания.
Была суббота, 13 февраля. Роды у Хелен могли начаться с минуты на минуту, так как же я мог усидеть на месте всего в нескольких милях от нее? Ни в субботу, ни в воскресенье занятий у нас не было, значит, я ничего не пропущу и меня никто не хватится. Это чисто формальное нарушение дисциплины, убеждал я себя, но все равно выбора у меня не было: любой ценой мне надо увидеться с Хелен!
Да и ждать долго не придется, думал я, взбегая на знакомое крыльцо Хестон-Грейнджа. Я ворвался в кухню и обвел ее разочарованным взглядом. Никого! А я почему-то был уверен, что Хелен ждет меня здесь с заранее распростертыми объятиями. Я во весь голос окликнул ее по имени — никакого ответа. Я застыл на месте, напряженно прислушиваясь, но тут из внутренней двери появился ее отец.
— Сын у тебя, — сказал он.
Я уцепился рукой за спинку стула.
— Как…
— Сын у тебя.
До чего же он спокоен!
— Когда?..
— Минут десять назад. Сестра Браун как раз позвонила. Интересно, что ты так сразу и вошел.
Я все еще держался за стул, и он внимательно на меня посмотрел.
— Плеснуть тебе виски?
— Виски? А зачем?
— Да так. Очень ты побелел. Ну уж перекусить тебе надо обязательно.
— Нет, нет, нет! Спасибо. Я сейчас же туда. Он улыбнулся.
— Торопиться некуда. И не до тебя им сейчас. Лучше сначала поешь.
— Спасибо, не хочу. Можно… можно я возьму вашу машину?
Выруливая на дорогу, я все еще дрожал. Ну почему мистер Олдерсон не подготовил меня постепенно? Сказал бы для начала: «А у меня для тебя новость» или еще что-нибудь такое, вместо того чтобы оглушить с места в карьер. Когда я остановил машину перед домом сестры Браун, то все еще по-настоящему не понял, что я — отец.
Гринсайдский родильный дом — название звучное и внушительное, хотя на самом деле это было просто жилище сестры Браун. На свою практику она имела официальное разрешение, и случалось, что у нее одновременно лежали две-три роженицы из Дарроуби и его окрестностей.
Дверь мне открыла она и всплеснула руками.
— Мистер Хэрриот! Ну, за вами дело не стало! Откуда вы взялись?
Была она бодрой энергичной женщиной невысокого роста с насмешливыми глазами. Я смущенно улыбнулся:
— Да вот… Заехал к мистеру Олдерсону, а он мне и сказал.
— Могли бы дать нам все-таки время искупать маленького, — заметила она. — Ну что поделаешь, поднимитесь, посмотрите на него. Просто молодчага — девять фунтов!
По-прежнему словно во сне я поднялся следом за ней в маленькую спальню. Хелен лежала на кровати, лицо у нее раскраснелось.
— Здравствуй, — сказала она. Я подошел и поцеловал ее.
— Как это было? — спросил я боязливо.
— Ужасно, — ответила Хелен без особого удовольствия и кивнула на колыбель рядом с кроватью.
И я впервые узрел моего сына. Малютка Джимми был кирпично-красного цвета, лицо у него выглядело оплывшим, как у пропойцы. Пока я наклонялся над ним, он стиснул крохотные кулачки под подбородком, казалось, в нем происходит отчаянная внутренняя борьба. Лицо его раздулось и побагровело — такие гримасы он строил. Затем из глубины складочек в меня злобным взглядом впились его глаза, и он высунул кончик языка из уголка губ.
— Господи! — вскричал я.
Сестра Браун с недоумением посмотрела на меня:
— Что с вами?
— Он какой-то страшненький…
— Что-о?! — Она смерила меня свирепым взглядом. — Мистер Хэрриот! Да как у вас язык повернулся? Такой красивый мальчик!
Я снова заглянул в колыбель. Джимми приветствовал меня кривой злоехидной усмешкой, полиловел и пустил несколько пузырей.
— Вы уверены, что с ним ничего такого нет?
С кровати донесся слабый смешок, но сестра Браун не сочла мои слова сколько-нибудь забавными.
— Такого? Что, собственно, вы имеете в виду? — Она негодующе выпрямилась.
— Ну, э… — сказал я, переминаясь с ноги на ногу. — Может быть, с ним что-то не так?
Мне почудилось, что она вот-вот меня ударит.
— Что-то… Да как вы смеете! О чем вы говорите? В жизни не слышала подобной чепухи! — Она умоляюще оглянулась на кровать, но глаза Хелен были закрыты, хотя она чуть-чуть улыбалась.
Я отвел взбешенную хозяйку дома в сторону.
— Сестра Браун, а у вас случайно еще одного тут нет?
— Одного — чего? — спросила она ледяным тоном.
— Ну младенца. Так сказать, новорожденного. Мне хотелось бы сравнить Джимми с каким-нибудь таким же.
Глаза у нее полезли на лоб:
— Сравнить его? Мистер Хэрриот, я не хочу вас больше слушать. Вы святого выведете из терпения!
— Но я же вас прошу, — повторил я. — Еще одного у вас не найдется?
Она молча уставилась на меня, как на нечто доселе неведомое и немыслимое.
— Ну… в соседней спальне лежит миссис Дьюберн. Малютка Сидни родился почти одновременно с Джимми.
— Можно я на него посмотрю? — умоляюще воззвал я к ней.
Она заколебалась, но ее губы сложились в сострадательную улыбку:
— Вы… вы… Хорошо, погодите минутку. Сестра Браун вышла в соседнюю комнату, и до меня донеслись неясные голоса, потом она вернулась и сделала мне знак войти.
С миссис Дьюберн, супругой мясника, я был давно знаком. Ее обрамленное подушкой лицо было усталым и раскрасневшимся, как у Хелен.
— Мистер Хэрриот, вот уж не ждала вас увидеть! Я думала, вы в армии.
— Точнее говоря, в ВВС, миссис Дьюберн. У меня… э… увольнительная.
Я заглянул в колыбель. Сидни тоже был темно-красный и оплывший, и в нем тоже происходила какая-то внутренняя борьба, выражавшаяся в нелепых гримасах, которые завершились оскалом беззубых десен. Я невольно попятился и сказал:
— Какой красивый мальчик!
— Да, ведь правда ужасно миленький? — с нежностью произнесла его мать.
— Нет, просто чудесный, — подхватил я, еще раз ошарашенно заглядывая в колыбель. — Большое спасибо, миссис Дьюберн, что вы разрешили мне посмотреть на него.
— Ну что вы, мистер Хэрриот. Я так тронута, что вам захотелось на него взглянуть.
За дверью я перевел дух и вытер мокрый лоб. С меня точно гора свалилась — Сидни был даже пострашнее Джимми.
Когда я вернулся к Хелен, сестра Браун сидела рядом с ней на кровати и обе они явно потешались на мой счет. (Разумеется, задним числом я должен согласиться, что мог показаться смешным. Теперь Сидни Дьюберн и мой сын высокие, широкоплечие, очень красивые молодые мужчины, так что мои страхи оказались беспочвенными.)
Сестра Браун поглядела на меня с веселой усмешкой, видимо даровав мне свое прощение:
— Наверное, вы считаете своих телят и жеребят красавцами уже в ту минуту, когда они появляются на свет?
— Ну да, — ответил я. — Не буду отрицать. По-моему, они удивительно красивы.
Как мне не раз приходилось упоминать, находчивостью я не отличаюсь, но на обратном пути в Скарборо у меня в уме начал складываться адский план.
Роды жены давали мне право на отпуск, но для чего он мне сейчас? Хелен пробудет у сестры Браун еще две недели. Так какой толк томиться в Дарроуби одному, а с ней видеться урывками? Нет, лучше через две недели послать себе телеграмму с извещением, что у меня родился сын, и тогда отпуск мы проведем вместе.
Небезынтересно, как мои нравственные принципы не выдерживали соблазна. Но, сказал я себе, кому от этого какой вред? Я ведь ничего лишнего не присваиваю, а просто меняю время. Ни ВВС, ни положение на фронтах не понесут никакого морального ущерба. Задолго до того, как затемненный автобус въехал на затемненные улицы Скарборо, я уже твердо знал, что не отступлю. На следующее же утро я написал в Дарроуби одному приятелю и объяснил ему, что и как следует сделать.
Однако выяснилось, что я все-таки не такой закоснелый преступник, каким считал себя, ибо день ото дня меня все сильнее мучили сомнения. Правила в УАК были строгими, и, попадись я на таком обмане, мне пришлось бы туго. Но надежда на отпуск, проведенный с Хелен, заслоняла все остальное.
В роковой день мы после обеда валялись на койках, как вдруг в коридоре загремел зычный голос:
— Рядовой второго класса Хэрриот! Ну-ка, Хэрриот, давай сюда!
У меня сердце ушло в пятки. Я как-то не думал, что мне придется иметь дело с самим старшим сержантом Блакеттом. Ну, там со старшим рядовым, с капралом, на худой конец с кем-нибудь из младших сержантов, но не с таким же начальством!
Старший сержант Блакетт был беспощадным блюстителем дисциплины, никогда не улыбался и обладал внутренней внушительностью, которую усугубляли высокая сухопарая фигура, широкие костлявые плечи и рубленая физиономия. Обычно нашими дисциплинарными проступками занимались младшие сержанты, но уж если воздаяние исходило от старшего сержанта Блакетта, оно запоминалось надолго.
И вновь я услышал зычный голос, раскатывавшийся над нашими головами на плацу каждое утро:
— Хэрриот! Давай-давай сюда, Хэрриот!
Я уже выскочил из спальни и рысил по натертому полу коридора. Перед высокой фигурой я остановился как вкопанный и вытянулся.
— Есть, старший сержант!
— Ты Хэрриот?
— Да, старший сержант.
Он помахивал рукой, и зажатая в его пальцах телеграмма зашуршала о голубую шерсть его брюк. Я ждал, а сердце у меня колотилось все отчаяннее.
— Так вот, рад тебе сказать, что твоя жена разрешилась благополучно. — Он поднес телеграмму к глазам. — Значит, так: «Мальчик, оба чувствуют себя хорошо. Сестра Браун». Позволь, я тебя первый поздравлю. — Он протянул мне руку, а когда я ее пожал, вдруг улыбнулся. И внезапно стал удивительно похож на Гэри Купера, тогдашнего короля американского экрана.
— Теперь, конечно, тебе не терпится помчаться к ним, а?
Я тупо кивнул и, наверное, показался ему на редкость бесчувственным отцом и мужем. Тем не менее он положил мне руку на плечо и повел меня в канцелярию.
— Ну-ка, ребята, пошевеливайтесь! — Басовые органные ноты обрушились на писарей за столами. — Сверхсрочное дело. Вот новоиспеченный папаша. Увольнительная, железнодорожный пропуск, жалованье — и поживей!
— Есть, старший сержант! Сию минуту, старший сержант!
А он отошел к железнодорожному расписанию на стене и начал его изучать.
— Ехать тебе ведь недалеко. Ну-ка, посмотрим. Дарроуби… Дарроуби… Ага! Поезд на Йорк отходит в три двадцать. — Он взглянул на свои часы. — Можешь успеть, если поторопишься.
Когда он снова заговорил, нарастающие волны стыда уже захлестывали меня почти с головой.
— Бегом марш собираться! А мы тем временем закончим с документами.
Я переоделся в парадную форму, кое-как запихал все необходимое в вещмешок, вскинул его на плечо и кинулся назад в канцелярию.
Старший сержант уже ждал меня с длинным конвертом в руке.
— Тут все, сынок, и времени у тебя полно. — Он оглядел меня с ног до головы, потом обошел со всех сторон и поправил белую эмблему на моей фуражке. — Так-то лучше. Надо ведь, чтобы твоей хозяйке тебя не стыдно было, верно? — Он снова одарил меня гэрикуперовской улыбкой. Как это я раньше не замечал, что он очень красивый мужчина, а глаза у него добрые?
Мы пошли по коридору к выходу.
— Это у тебя первый, так?
— Да, старший сержант.
Он кивнул:
— Знаменательный для тебя день. У меня их трое. Совсем уже взрослые стали, но все равно я по ним стосковался. Чертова война! Знаешь, я тебе завидую: войдешь вечером в дверь и увидишь своего сына, в самый что ни на есть первый раз.
У меня даже уши горели, таким виноватым я себя почувствовал. Мы остановились на верхней площадке лестницы, и я не сомневался, что бегающие глаза и смущенный вид выдадут меня с головой. Но старший сержант Блакетт смотрел куда-то поверх моей головы.
— Знаешь, малый, — сказал он негромко, — самое лучшее время в твоей жизни подошло.
По парадной лестнице нам ходить не разрешалось, и, сбегая по узким каменным ступенькам черного хода, я снова услышал зычный голос:
— Кланяйся от меня обоим!
Мне было донельзя хорошо с Хелен. Мы отправлялись на долгие прогулки, и я узнал, какое это удовольствие — катить перед собой коляску. А Джимми каким-то чудом преобразился в очень даже симпатичного младенца. Получи я отпуск в положенное время, всего этого счастья мне не видать бы, так что мой план увенчался бесспорным успехом.
Но никакого торжества я не испытывал. Что-то меня грызло. И грызет по сей день.
Старший сержант Блакетт испортил мне всю радость.
Эта белая порода, произошедшая от неприхотливых свиней, которых в старину держали жители уэльских холмов, очень напоминает ландрасов длинным туловищем и длинным рылом, прикрытым опущенными на него ушами. Как и у других пород, опорос бывает дважды в год. Свиноматка приносит до десяти поросят и кормит их два месяца. Когда свинью откармливают на продажу, в ее рацион вводят большое количество отходов молочного производства, и прежде всего сыворотку.
Во время второй мировой войны на бензин были введены строжайшие нормы и на улицах вновь появились конные экипажи. Этот фургон, запряженный парой шайров, обслуживал одну из лондонских товарных станций в 1942 году. Возникший спрос на лошадей привел к повышению цен на них с 40 фунтов стерлингов до 60.
На протяжении второй мировой войны повсюду в йоркширских холмах по 50 часов в неделю трудились одетые в комбинезоны и зеленые джемперы молодые женщины и девушки — доили, пахали, жали, косили сено и выполняли всякие другие сельскохозяйственные работы. Это были члены Женской земледельческой армии, насчитывавшей к 1943 году 80 тысяч человек. Они заменили работников, призванных в армию. Более трети составляли горожанки — и призванные, и уехавшие в деревню добровольно. Опыта у них не было никакого: одни прошли краткосрочные курсы, другие учились в процессе работы. Они ехали туда, куда их посылали, но оставались гражданской организацией, и труд их оплачивали фермеры, которым требовалась их помощь.
В северной, более холодной и влажной части страны основная зерновая культура не пшеница, а овес. Имбирная коврижка сочетает вкус овсяного печенья со сладостью патоки и имбирной душистостью. Это излюбленное лакомство детей да и взрослых, собирающихся у костров 5 ноября в День Гая Фокса. Чтобы испечь имбирную коврижку, смешайте 120 г блинной муки с чайной ложкой молотого имбиря, чайной ложкой пищевой соды и порядочной щепоткой соли. Осторожно растопите в кастрюле 120 г патоки с 50 г сахара и 50 г сливочного масла. Вылейте на муку, добавьте 1 яйцо и хорошенько размешайте, разведя примерно 2 столовыми ложками молока. Выложите в хорошо смазанную квадратную форму со стороной около 15 см и выпекайте при температуре 170°C около часа, пока не затвердеет посередине. Когда коврижка остынет, нарежьте ее кубиками.
У масла, вынутого из маслобойки, внутри обычно остаются пузырьки пахты. Избавиться от них очень трудно, но сделать это надо было непременно, так как пахта быстро приобретает кислый вкус. Чтобы отжать пахту, масло отбивали и месили в деревянной лохани вроде этой, выдолбленной из расколотого пополам вязового чурбака до 1,5 м в длину.
Из только что сбитого масла можно было относительно легко удалить пахту, если пропустить его через отжим. Выгнутый лоток (длиной в метр) снабжен деревянным в желобках катком, который, когда его вращают за ручку, движется по лотку взад-вперед, отжимая масло. Пахта стекает к обоим концам лотка. Ее сливают в маслобойку к остальной пахте, которая идет на корм свиньям или добавляется в тесто для лепешек и овсяного хлеба.
6. Миссис Бек не упускает своего
Миниатюрная старушка протянула мне чашку с чаем, а меня пробрала холодная дрожь: ну вылитая миссис Бек!
Соседняя церковь устроила званый чай для нас, будущих летчиков, скучающих по родному дому. Я поблагодарил, взял чашку и машинально сел, не в силах отвести глаз от лица милой старушки.
Миссис Бек! Вот она стоит в приемной у окна.
— О-хо-хонюшки! Вот уж не думала, что вы такой бессердечный, мистер Хэрриот! — Подбородок у нее задрожал, и она посмотрела на меня с кротким упреком.
— Миссис Бек! Вовсе я не бессердечен, поверьте, но я не могу сделать полостную операцию вашей кошке за десять шиллингов.
— А я-то думала, что уж бедной вдове вы не откажете.
Я окинул взглядом кругленькую, крепко сбитую фигурку, румяные щечки, седые волосы, стянутые на затылке в аккуратный пучок. Вдова-то она вдова, но вот бедная ли? Основания сомневаться у меня кое-какие были. Например, ее сосед в деревушке Рейтон относился к такой идее весьма скептически.
— Одна брехня, мистер Хэрриот, — объявил он. — Ее только послушать! А у самой чулок битком набит. Одной недвижимости у нее тут сколько!
Я набрал в грудь побольше воздуха.
— Миссис Бек, мы часто делаем скидку тем, кому нечем заплатить. Но ведь эта операция не первой необходимости…
— Как так, не первой? — возмутилась старушка. — Я же вам толкую: Джорджина то и дело котится. Только одними разродится, а уж глядишь, вот-вот других принесет. Я прямо сна лишилась: все жду, когда опять… — Она утерла глаза.
— Я все понимаю и очень вам сочувствую. Но могу только повторить: есть лишь один выход — стерилизовать вашу кошку, и стоит это один фунт.
— Столько у меня нету.
Я развел руками.
— Вы же просите меня прооперировать ее за полцены. Это смешно. Надо удалить матку и яичники. Под общей анестезией. И за все — десять шиллингов? Абсурд.
— Жестокий вы человек! — Она отвернулась к окну, и плечи у нее затряслись. — Бедной вдовы не жалеете!
Продолжалось это уже десять минут, и я более не сомневался, что имею дело с волей куда более твердой, чем моя. Взгляд на часы сказал мне, что я опаздываю на вызовы, выйти же победителем из этого спора надежды не было никакой. Я вздохнул. А вдруг она и правда бедная вдова?
— Ну хорошо, миссис Бек, я прооперирую ее за десять шиллингов. В виде исключения. Днем во вторник вам удобно?
Она мгновенно отвернулась от окна, уже сияя улыбкой.
— Удобно, как не удобно? Вот одолжили, так одолжили!
Она просеменила мимо меня в коридор. Я последовал за ней.
— Только вот что, — сказал я, распахивая перед ней парадную дверь. — С середины дня понедельника Джорджину не кормите. Желудок у нее, когда вы ее привезете, должен быть совершенно пустым.
— Как так — привезу? — Недоумение ее было неописуемым. — У меня автомобиля нету. Я думала, вы за ней заедете.
— Заеду? Но ведь до Рейтона пять миль!
— Ну да. И назад потом привезете. Мне ведь не на чем.
— Заехать… прооперировать… отвезти назад — и все за десять шиллингов?
Миссис Бек еще улыбалась, но в глазах у нее появился стальной блеск.
— Цену-то вы сами назначили. Десять шиллингов.
— Но… но…
— Вот вы опять за свое! — Улыбка погасла окончательно, и миссис Бек наклонила голову набок. — Я ведь бедная вдова…
— Хорошо, хорошо, — поспешно перебил я. — Во вторник заеду.
А днем во вторник я клял себя за мягкотелость. Будь кошка в операционной в два, в половине третьего, я бы с ней разделался и поехал по вызовам. Поработать полчаса в убыток еще так-сяк, но сколько времени отнимет вся эта возня?
Проходя по коридору, я заглянул в открытую дверь гостиной. Тристан крепко спал в своем любимом кресле, вместо того чтобы штудировать учебники. Я вошел и залюбовался безмятежной расслабленностью, которая отличает любителей поспать. Лицо у него было ясным и беззаботным, как у младенца, поперек его груди лежала «Дейли миррор», раскрытая на странице с комиксами, пальцы свесившейся руки сжимали окурок сигареты. Я осторожно подергал его за плечо.
— Хочешь со мной, Трис? Мне надо съездить за кошкой.
Очнулся он не сразу, долго потягивался, морщился, но природная доброта взяла верх.
— Само собой, Джим, — выговорил он на заключительном зевке. — С большим удовольствием.
Дом миссис Бек стоял посредине Рейтона слева от шоссе. На свежевыкрашенной калитке я прочел название «Жасмины». Мы пошли по дорожке к крыльцу, дверь распахнулась, и кругленькая старушка приветливо помахала нам.
— Добрый день, добрый день! Рада видеть вас обоих.
Она проводила нас в гостиную, обставленную хорошей мебелью, которая никак не свидетельствовала о бедности. За открытой нижней дверцей буфета я увидел рюмки и строй бутылок. Прежде чем миссис Бек небрежным движением колена захлопнула дверцу, я успел разглядеть этикетки дорогого шотландского виски, черри-бренди и хереса.
Кивнув на картонную коробку, обвязанную веревкой, я сказал:
— Отлично! Можно ее забрать?
— Господь с вами! Она в садике. У нее так уж заведено: днем там гулять.
— В садике? — повторил я нервно. — Будьте добры, сходите за ней, мы торопимся.
Через выложенную плиткой кухню мы вышли на заднее крыльцо. К деревенским домам часто примыкают обширные участки, и у миссис Бек он был очень ухожен. Цветочные бордюры окаймляли газон, на который ложились золотистые отблески яблок и груш, отягощавших ветви деревьев.
— Джорджина! — сладко пропела миссис Бек. — Где ты, дусенька?
Зов ее остался безответен, и она оглянулась на меня с лукавой улыбкой: — Видно, чертовочка затеяла с нами в прятки поиграть. Она это страх как любит.
— Неужели? — сказал я без всякого умиления. — Но лучше бы она вышла к нам. У меня совершенно нет…
Вдруг из хризантем выскочила на редкость толстая кошка и устремилась через газон к рододендронам. Тристан рванулся в погоню. Едва он скрылся за зеленой купой, как кошка стремглав вылетела назад на газон, дважды обежала его и вскарабкалась по корявому стволу на длинный сук. Тристан, чьи глаза азартно блестели, поднял с земли пару паданцев.
— Она у меня сейчас оттуда слезет, Джим, — шепнул он и прицелился.
Я ухватил его за руку и прошипел:
— Ты с ума сошел, Трис! Ни в коем случае. Брось сейчас же!
— Так ведь… Ну ладно, ладно. — Он уронил паданцы и направился к дереву. — Не беспокойся, я ее и так сниму.
— Погоди! — Я вцепился ему в пиджак. — Я сам! А ты стой тут и хватай ее, если она спрыгнет.
Тристан посмотрел на меня с горькой укоризной, но получил в ответ свирепый взгляд. Судя по резвости Джорджины, она, дай Тристан волю своему энтузиазму, мигом оказалась бы в соседнем графстве.
Я начал карабкаться на дерево. Кошек я люблю и всегда любил, а так как животные, по моему твердому убеждению, инстинктивно понимают, кто к ним относится с симпатией, то мне обычно удается справиться с самыми сварливыми представителями кошачьего племени. Откровенно говоря, я гордился своим умением приводить кошек к одному знаменателю и никаких затруднений не предвидел. Слегка отдуваясь, я добрался до сука и протянул руку к припавшей к нему Джорджине.
— Кисонька-киса! — проворковал я самым обольстительным своим кошачьим тоном.
Она холодно поглядела на меня и круче выгнула спину.
Я протянул руку как мог дальше.
— Кис-кис-кис! — Мой голос лился жидким медом, а пальцы уже подобрались к ее мордочке. Вот сейчас я легонько почешу у нее под подбородком, и она будет моя. Беспроигрышный прием!
— Пф! — предостерегающе произнесла Джорджина, но я ничтоже сумняшеся коснулся ее шеи.
— Пф-пф! — фыркнула Джорджина, и молниеносный удар левой лапой оставил кровавую борозду на тыльной стороне моей руки.
Я отступил, бормоча себе под нос не слишком лестные эпитеты, и вытер кровь. Снизу донесся веселый смех миссис Бек.
— Вот плутовка! Уж такая игрунья, такая игрунья!
Я выпустил воздух сквозь стиснутые зубы и вновь начал тянуть руку по суку. На этот раз, угрюмо решил я, обойдемся без тонкостей. Ухвачу за шкирку — и дело с концом. Словно прочитав мои мысли, Джорджина попятилась на тонкую ветку, которая прогнулась под ее тяжестью, и грациозно соскочила на землю.
Тристан тигром бросился на нее и ухватил за заднюю ногу. Джорджина умело извернулась и погрузила зубы в подушечку его большого пальца. И вот тут Тристан показал, чего он стоит. Испустив истошный, но краткий вопль, он выпустил ногу и сразу же поймал Джорджину за шкирку. Секунду спустя он выпрямился: в его высоко поднятой руке извивалась мохнатая фурия.
— Все в порядке, Джим. Вот она!
— Молодчага! Только не упусти! — пропыхтел я и соскользнул по стволу как мог быстрее. Даже чересчур быстро: зловещий треск возвестил, что мой рукав украсился треугольной прорехой. Но мне было не до пустяков — я галопом увлек Тристана в дом и открыл картонку. В те дни еще не изобрели специальных корзин для перевозки кошек, и запихнуть в картонку Джорджину, которая била во все стороны лапами и протестующе выла отвратным голосом, было нелегкой задачей.
Упаковывали мы ее минут десять, и, направляясь к машине с хлипкой картонкой, пусть и обмотанной шпагатом, я отнюдь не испытывал спокойствия.
Мы уже собрались ехать, но тут миссис Бек махнула нам, и, воспользовавшись паузой, прежде чем она заговорила, я снова стер кровь с руки, а Тристан пососал большой палец.
— Мистер Хэрриот, — проникновенно сказала миссис Бек, — вы уж с ней поласковее, она же у меня такая робкая.
Мы не проехали и полумили, как у меня за спиной послышалась отчаянная возня.
— Назад! Кому говорят! Назад, дрянь ты эдакая. Я оглянулся. Тристану приходилось туго. Видимо, ездить в машине Джорджине не нравилось, и из всех щелей картонки высовывались когтистые лапы. А один раз почти целиком протиснулась разъяренная мордочка. Тристан упорно запихивал назад все, что возникало из щелей, но в его криках нарастала безнадежность — он явно проигрывал неравный бой.
Заключительный вопль я принял как фатальную неизбежность:
— Джим, она выбралась! Выбралась, сволочь!
Чудесно! Тот, кому доводилось водить машину, когда в ней мечется ополоумевшая кошка, сумеет оценить мое положение по достоинству. Я припал к баранке, а мохнатый комок прыгал на дверцы, царапал крышу, ударялся о ветровое стекло. Тристан тщетно пытался его ухватить, привставая и изгибаясь самым невероятным образом.
Однако судьбе-злодейке и этого показалось мало. Выкрики и охи у меня за спиной внезапно оборвались, и тут же Тристан взвыл:
— Джим, чертова бестия обгадилась! И продолжает!
Кошка явно пускала в ход все виды оружия, какими располагала, о чем Тристан мог бы и не сообщать: мой нос его опередил, и я поспешно опустил стекло — для того лишь, чтобы поднять его вдвое быстрее: перед моим умственным взором проплыл образ Джорджины, выпрыгивающей в окно и исчезающей в неизвестном направлении.
У меня нет желания подробно вспоминать конец поездки. Я старался дышать ртом, Тристан усердно дымил одной сигаретой за другой, но эти меры мало что меняли. Завидев Дарроуби, я остановил машину, и мы дружными усилиями, а также ценой еще нескольких ран, включая на редкость болезненную царапину по всей длине моего носа, все-таки водворили Джорджину назад в картонку.
Даже на операционном столе Джорджина так просто не сдалась. Для анестезии мы пользовались эфиром с кислородом, но эта киса умудрялась под маской не дышать и, когда мы решали, что она все-таки уснула, вновь принималась буйствовать. В конце концов мы кое-как ее усыпили, но оба были насквозь мокры от пота.
Овариогистерэктомия[10] — операция не очень сложная, когда речь идет о кошке, и теперь мы проделываем их сотни без малейших осложнений, но в тридцатые годы к ней прибегали редко, а уж тем более в сельских краях, так что я еще не успел набить руку.
Однако свои предпочтения и идиосинкразии у меня уже выработались: например, с худыми кошками я управлялся легко и просто, но толстые доставляли мне много хлопот. Джорджина же была на редкость толстой.
Когда я вскрыл ее брюшную полость, оттуда, скрыв под собой все, поднялась океанская волна жира. И уж не знаю, сколько времени я, изнемогая от нервного напряжения, приподнимал пинцетом то петлю кишки, то сальник, уныло их разглядывал и убирал обратно. Мной все больше овладевала томительная слабость, но тут наконец-то металлические кончики подцепили розовый яичник и вытянули наружу узкую ленточку матки. Дальше все пошло как по маслу, но странную мою слабость не рассеял даже последний стежок.
Я уложил спящую кошку в картонку и кивнул Тристану.
— Поехали, пока она не проснулась, — и направился к двери, как вдруг он меня остановил.
— Джим, — произнес он торжественно, — ты же знаешь, что я твой друг.
— Естественно, Трис.
— Я для тебя на все готов, Джим.
— Верю.
— За одним исключением: в эту чертову машину я больше не сяду!
Я устало кивнул: ах, как я его понимал!
— Твоя воля, — ответил я. — Ну а мне пора.
Прежде чем сесть за руль, я обрызгал машину внутри обеззараживающей жидкостью с сосновым ароматом, но толку от нее было мало. Впрочем, уповал я только на то, что Джорджина проспит до самого Рейтона, но и эта надежда разлетелась прахом еще до того, как я пересек рыночную площадь. Из картонки на заднем сиденье донесся зловещий звук, словно где-то в отдалении гудел пчелиный рой. Я знал, что сие означает: действие анестезии подходило к концу.
Выбравшись на шоссе, я выжал газ, что делал крайне редко — ведь стоило моему драндулету набрать скорость свыше сорока миль в час, как и мотор, и кузов поднимали такой протестующий грохот, что казалось, они вот-вот рассыплются на части. Но в эту минуту мне было все равно: пусть себе рассыпаются. Стиснув зубы, выпучив глаза, я мчался по шоссе, но не видел ни полосы асфальта впереди, ни убегающих по сторонам каменных стенок. Мое внимание было сосредоточено у меня за спиной: гудение пчелиного роя там словно бы приближалось, становилось все более гневным.
Когда оно перешло в злобное мяуканье, сопровождавшееся треском картона под рвущими его когтями, я затрепетал. И как только с лязганьем влетел в Рейтон, рискнул покоситься через плечо. Джорджина наполовину выбралась из картонки. Закинув руку назад, я сдавил ей шею, а когда добрался до «Жасминов», свободной рукой вытянул тормоз, Джорджину же водворив к себе на колени.
Сгорбившись, я испустил невероятный вздох облегчения, и мои окостеневшие губы почти разошлись в улыбке, когда я увидел, что к нам по садовой дорожке семенит миссис Бек.
С радостным возгласом она выхватила у меня Джорджину, но тут же охнула от ужаса, узрев на ее боку выбритый участок кожи и два стежка.
— У-у-у, дусенька моя! Что с тобой сделали эти гадкие дядьки? — Прижав кошку к груди, она смерила меня негодующим взглядом.
— Она прекрасно себя чувствует, миссис Бек, — сказал я. — Вполне нормально. На ночь дайте ей немного молока, а завтра она уже может есть твердую пищу. Никаких причин тревожиться нет.
— Ну что же… — Она нахмурилась. — А теперь вы небось хотите деньги получить? — добавила она, косо взглянув на меня.
— Собственно говоря… э….
— Ладно, погодите, сейчас схожу. — Она повернулась и ушла в дом. Я стоял, прислонясь к смрадной машине, чувствовал, как саднят царапины на руках и на носу, поглаживал прореху на рукаве и ощущал себя полностью вымотанным — и физически, и морально. За всю вторую половину дня я всего-то стерилизовал одну-единственную кошку, но ни на что больше у меня не осталось сил. Я тупо смотрел на приближающуюся миссис Бек. В руке она держала кошелек и, выйдя за калитку, встала прямо напротив меня.
— Десять шиллингов, так, что ли?
— Совершенно верно.
Она пошарила в кошельке, после паузы извлекла из него на свет десятишиллинговую бумажку и устремила на нее грустный взгляд.
— Ах, Джорджина, Джорджина, дорого же ты мне стоишь! — произнесла она печально.
Я робко протянул руку, но миссис Бек отдернула бумажку.
— Минутку! Я было и не вспомнила. Вы же будете швы снимать?
— Да. Через десять дней.
— Вот тогда и рассчитаемся. Ведь вам все равно еще раз приезжать. — Она сурово поджала губы.
— Как… еще раз? Не можете же вы требовать…
— Платить за неоконченную работу — это несчастье накликать, я так считаю. Я вам деньги, а с Джорджиной беда случится?
— Но… но…
— Нет уж, мое слово твердое, — сказала она, убрала бумажку в кошелек и защелкнула его с неумолимым видом. А потом повернулась и засеменила к дому. Но на полпути посмотрела на меня через плечо, улыбнулась и сказала:
— Вот так и сделаем. Уплачу, как вы приедете швы снимать.
До конца пятидесятых годов и позже на йоркширских фермах каждую неделю обязательно пекли домашний хлеб на дрожжах. Чайные лепешки, мягкие, в хрустящей корочке, разрезались пополам и либо намазывались топленым салом или мясным паштетом, либо прокладывались куском холодного мяса с маринадом. Это было очень сытное угощение к чаю. Чтобы испечь чайные лепешки, положите в 1 кг муки две чайные ложки соли и хорошо сотрите все это с 120 г топленого сала. Согрейте 0,5 л молока, разведенного водой. Отлейте немножко, добавьте туда две чайные ложки сахара и разведите 60 г дрожжей. Смешайте дрожжевую массу с мукой, постепенно добавляя разведенное молоко. Полученному тесту дайте подняться вдвое, затем хорошенько вымесите его и разрежьте на 12 порций. Из каждого куска сделайте плоскую лепешку и свободно разложите их на смазанном жиром противне.
Дайте им снова подняться вдвое. Выпекайте 15 минут при 230 °C.
Пастух, обходясь без помощи ветеринара, производил над каждым ягненком небольшую операцию — обрубал ему хвост до 5-сантиметровой длины. Длинный хвост пачкался в экскрементах, его облепляли мухи, откладывавшие яйца в шерсти. Личинки внедрялись в кожу, и ягненок серьезно заболевал. Перед тем как ампутировать хвост, пастух нагревал железный или стальной резак на рукоятке длиной около 30 см и затем нажимал им на хвост, положенный на чурбак. Горячий металл рассекал хвост мгновенно.
У основания каменной стенки толщиной около метра каменщик оставлял сквозные дыры непосредственно над длинными камнями, поддерживавшими двойную кладку. Главным назначением их было давать сток воде на склоне, которая иначе скоплялась бы у стены и медленно просачивалась бы сквозь нее по всей длине. Небольшие зверьки использовали водостоки как проходы, и в поставленные под ними ловушки попадало немало кроликов.
7. Вопли и шепотки
По-моему, сержанты всегда вопят. Если орали не на меня, так на кого-нибудь другого. И все-таки ни один сержант не мог бы потягаться мощью голоса с Леном Хэмпсоном.
По дороге на ферму Лена мне захотелось остановиться. Я свернул к обочине и положил локти на руль. День выдался жаркий и тихий, а этот удивительно красивый уголок был защищен холмами от резких ветров, которые иссушали на вершинах все, кроме вереска и жесткой травы пустошей.
Тут в зеленых ложбинах и овражках поднимали к небу свои могучие ветви величавые дубы, вязы, тополя, и их пышная листва даже не трепетала — таким неподвижным был воздух.
В зеленых просторах вокруг — ни единого движения, тишину нарушают только жужжание пролетающей пчелы и блеяние овец где-то вдали.
В открытые окна машины лились запахи лета — дыхание нагретой травы и клевера, ароматы невидимых цветов. Но в машине им приходилось вступать в соперничество с густым коровьим запахом. Перед этим я целый час вакцинировал вольно пасущееся стадо в пятьдесят голов и теперь сонно взирал на безмятежный пейзаж, сидя в замызганных брюках и заскорузлой от пота рубашке.
Я открыл дверцу. Сэм, наш с Хелен пес, радостно спрыгнул на землю и скрылся в лесочке. Я последовал за ним в прохладную тень, где среди толстых темных стволов веяло сосновой хвоей и сыростью опавших листьев. Откуда-то сверху, из сплетения ветвей, доносилось воркование горлицы — самые мирные звуки в мире.
И вот тут, хотя от фермы нас отделяли два луга, я услышал голос Лена Хэмпсона. Нет, он не скликал разбредшихся коров, а просто беседовал с членами своей семьи — как обычно, на пределе мощности своих неутомимых голосовых связок.
Когда я подъехал к ферме, Лен открыл мне ворота.
— Доброе утро, мистер Хэмпсон, — сказал я.
— ВАША ПРАВДА, МИСТЕР ХЭРРИОТ, — загремел он. — УТРО РАСЧУДЕСНОЕ.
Я даже попятился, но трое его сыновей только весело ухмыльнулись. К чему, к чему, а уж к голосу отца они, конечно, привыкли.
Вы хотели показать мне свинью? — сказал я, держась на почтительном расстоянии.
— АГА. ХОРОШИЙ ТАКОЙ БОРОВОК. ЧТО-ТО С НИМ ПРИКЛЮЧИЛОСЬ. ДВА ДНЯ НИЧЕГО НЕ ЕСТ.
Мы вошли в хлев, и я сразу же определил, кого мне предстоит лечить. Все дородные бело-розовые обитатели хлева заметались при виде чужого человека — все, кроме одного, который, понурившись, стоял в углу.
Свиньи обычно сопротивляются попыткам смерить им температуру, но этот боровок даже не пошевелился, когда я вставил термометр в прямую кишку. Температура оказалась лишь немного выше нормальной, но вид у животного был обреченный. Он застыл в неподвижности, чуть выгнув спину, избегая любых движений, а глаза у него были мутные и испуганные.
Я поглядел на красную физиономию Лена Хэмпсона, который всем весом навалился на загородку.
— Это началось сразу или постепенно? — спросил я.
— ЗА ОДНУ МИНУТУ! — В тесном помещении рев был совершенно оглушительным. — вечером в понедельник БЫЛ ЗДОРОВЕХОНЕК, А УТРОМ ВО ВТОРНИК — НА ТЕБЕ!
Я ощупал живот боровка. Мышцы были напряжены и тверды, как доски, так что обнаружить что-либо определенное с помощью пальпации не удалось, но брюшная стенка была болезненна повсюду.
— Мне уже приходилось видеть их в таком состоянии, — сказал я. — У него разрыв кишечника. Это случается, когда свиньи дерутся или толкают друг друга, особенно сразу после кормежки.
— И ЧТО ТЕПЕРЬ БУДЕТ?
— Дело в том, что содержимое кишечника попало в брюшину и вызвало перитонит. Я вскрывал таких свиней — в брюшной полости сплошные спайки, словно все органы срослись. Боюсь, шансов на выздоровление почти нет.
Лен снял кепку, почесал лысый затылок и водрузил потрепанный головной убор на место.
— УЖ ОЧЕНЬ ХОРОШИЙ БОРОВОК! ТАК ЧТО ДЕЛО БЕЗНАДЕЖНОЕ, ЧТО ЛИ? — Несмотря на огорчение, он не понизил голоса ни на полтона.
— Боюсь, что так. Они обычно едят очень мало и стремительно худеют. Разумней будет теперь же его забить.
— НЕ НРАВИТСЯ МНЕ ЭТО! НЕ ЛЮБЛЮ ТАК ПРЯМО СДАВАТЬСЯ, МОЖЕТ, НАЙДЕТСЯ КАКОЕ СРЕДСТВО? ПОКА ЕСТЬ ЖИЗНЬ, ЕСТЬ И НАДЕЖДА, ВЕРНО? Я улыбнулся.
— Ну, какая-то надежда всегда есть, мистер Хэмпсон.
— А РАЗ ТАК, ДАВАЙТЕ ПОПРОБУЕМ. ПОПЫТКА НЕ ПЫТКА, А?
— Ну хорошо. — Я пожал плечами. — Боли он особой не испытывает, просто чувствует себя неважно. Значит, можно попытаться. Я оставлю вам порошки.
Пробираясь наружу из хлева, я невольно залюбовался остальными свиньями.
— Просто загляденье! — сказал я. — Таких отличных свиней мне, честное слово, видеть еще не приходилось. Видно, что вы хорошо их кормите.
Это была ошибка: удовольствие добавило к его голосу много лишних децибелов.
— АГА! — взревел он. — КОРМИ ИХ КАК СЛЕДУЕТ, И УЖ ОНИ ТЕБЯ ОТБЛАГОДАРЯТ!
Когда я добрался до машины и открыл багажник, у меня все еще звенело в голове. Я вручил Лену пакет моих верных сульфаниламидных порошков. Они не раз выручали меня, но тут я от них особых чудес не ждал.
По иронии судьбы мне пришлось отправиться от чемпиона по крику среди наших клиентов к чемпиону по шепоту. Элайджа Уэнтворт общался с себе подобными только на пониженных тонах.
Когда я подъехал, мистер Уэнтворт мыл из шланга коровник. Он обернулся и поглядел на меня с обычным своим глубоко серьезным выражением. Этот высокий худой человек отличался чрезвычайной правильностью речи, чинностью манер и внешне совершенно не походил на небогатого фермера, работающего в поте лица своего с утра до ночи. Такому впечатлению способствовала и его одежда, которая больше годилась для канцелярской работы, чем для его тяжелого труда.
На голове у него была аккуратно надета почти новая фетровая шляпа, которую я волей-неволей изучил во всех деталях, потому что он подошел ко мне почти вплотную, быстро оглянулся по сторонам и зашептал:
— Мистер Хэрриот, боюсь, это что-то очень серьезное. — Он всегда говорил так, словно сообщал нечто чрезвычайно важное и секретное.
— Очень жаль. А в чем дело?
— Отличный бычок, мистер Хэрриот, и тает прямо на глазах. — Он придвинулся ко мне еще ближе и шепнул мне прямо в ухо: — Подозреваю туберкулез! — Потом попятился, страдальчески хмурясь.
— Действительно нехорошо, — сказал я. — А где он?
Мистер Уэнтворт поманил меня пальцем, и я последовал за ним в стойло. Бычок был герефордским гибридом и, если бы не исхудал и не ослабел, должен был бы весить около полутонны. Тревога мистера Уэнтворта была мне понятна, но у меня уже выработалось диагностическое чутье, и я ни на секунду не усомнился, что туберкулез тут ни при чем.
— Он кашляет? — спросил я.
— Нет, совсем не кашляет. А вот понос наблюдается.
Я внимательно осмотрел бычка, и типичные симптомы — отечность в подчелюстной области, вздутость живота, желтушность слизистых оболочек — сразу подсказали мне диагноз.
— По-моему, мистер Уэнтворт, это фасциолез. Причина его состояния — печеночный сосальщик. Я пошлю пробу навоза для анализа на яйца сосальщика, но лечить начну немедленно.
— Печеночный сосальщик? Где же он мог его подхватить?
— На сыром пастбище. Вы где его последнее время пасли?
— Вон там, — фермер указал куда-то за дверь. — Пойдемте, я вам покажу.
Через несколько сотен шагов мы прошли через ворота, потом через вторые и оказались на широком ровном лугу у подножия холма. Упругость дерна под ногами и растущая кое-где болотная трава говорили сами за себя.
— Самое подходящее место, — сказал я. — Как вам известно, это паразит, внедряющийся в печень, но на протяжении своего жизненного цикла он некоторое время развивается в малом прудовике, а эта улитка обитает поблизости от воды.
Мистер Уэнтворт несколько раз торжественно кивнул и принялся оглядываться по сторонам, из чего я заключил, что он намеревается что-то сказать. Он вновь вплотную придвинулся ко мне и внимательно осмотрел горизонт. На мили вокруг раскинулись луга, нигде не было видно ни единой живой души, и тем не менее он как будто опасался, что его подслушают.
Почти касаясь щекой моей щеки, он шепнул мне на ухо:
— Я знаю, кто в этом виноват.
— Неужели? И кто же?
Он вновь быстро удостоверился, что рядом никто не возник из-под земли, и опять обдал меня жарким дыханием:
— Помещик, у которого я арендую землю.
— Но при чем тут он?
— Палец о палец не ударит. — Мистер Уэнтворт повернул ко мне лицо с широко раскрытыми глазами, а затем вновь прильнул к моему уху: — Сколько лет обещает осушить этот луг — и ничего не делает.
Я отступил на шаг.
— Тут я ничем вам помочь не могу, мистер Уэнтворт. Но в любом случае у вас есть и другой выход — истребить улиток медным купоросом. Потом я объясню вам как, но для начала займусь бычком.
У меня в багажнике был гексахлорэтан. Я разболтал его в бутылке воды и подошел к бычку. Могучее животное без сопротивления позволило открыть ему рот и влить лекарство в глотку.
— Он очень ослабел, — заметил я.
— Очень! — Мистер Уэнтворт тревожно посмотрел на меня. — Я думаю, он скоро ноги протянет.
— Зачем же так мрачно, мистер Уэнтворт! Выглядит он, конечно, очень плохо, но, если это сосальщик, лекарство должно помочь. Сообщите мне, как он будет себя чувствовать.
Примерно месяц спустя я прохаживался в базарный день между ларьками, установленными на булыжнике. У дверей «Гуртовщиков», как всегда, толпились фермеры, разговаривая между собой, заключая сделки с торговцами скотом и зерном, но все заглушали зазывные выкрики продавцов.
Меня прямо-таки заворожил продавец сластей. Он горстями сыпал их в бумажные пакеты, бойко приговаривая:
— Мятные лепешки, лучше не найти! Лакричные палочки всех сортов! Леденчики тоже не помешают! Вложим парочку шоколадок! Подсыплем ирисок! Добавим рахат-лукумчику! — И, помахивая набитым пакетом, торжествующе выкликал: — Давай налетай! Шесть пенсов все удовольствие!
«Поразительно! — подумал я, отходя. — Как это у него ловко получается!»
И тут от дверей «Гуртовщиков» меня окликнул знакомый голос:
— ЭЙ, МИСТЕР ХЭРРИОТ! — Не узнать Лена Хэмпсона было невозможно. Он надвинулся на меня, краснолицый И бодрый. — ПОМНИТЕ БОРОВКА, КОТОРОГО ВЫ У МЕНЯ ПОЛЬЗОВАЛИ? — Он, несомненно, выпил по поводу базарного дня пару-другую кружек пива, и его голос не стал от этого тише.
Фермеры кругом навострили уши. Болезни чужого скота — извечная тема, полная животрепещущего интереса.
— Конечно, помню, мистер Хэмпсон, — ответил я.
— ОН ТАК И ЗАЧАХ, — взревел Лен.
Я заметил, как вспыхнули глаза фермеров. Плохой исход — это даже еще интереснее.
— Да? Мне очень жаль.
— АГА! В ЖИЗНИ НЕ ВИДЕЛ, ЧТОБ СВИНЬЯ ТАК ХУДЕЛА!
— Да?
— ТАЯЛ, МОЖНО СКАЗАТЬ, НЕ ПО ДНЯМ, А ПО ЧАСАМ!
— Очень жаль. Но, если помните, я предупреждал…
— ТОЛЬКО КОЖА ДА КОСТИ ОСТАЛИСЬ! — громовой рев раскатывался по рыночной площади, заглушая жалкие выкрики продавцов. А торговец сластями даже умолк и слушал с таким же жадным любопытством, как и все вокруг.
Я тревожно посмотрел по сторонам.
— Что же, мистер Хэмпсон, я ведь сразу объяснил…
— НУ НИ ДАТЬ НИ ВЗЯТЬ ЖИВОЙ СКЕЛЕТ! ПРЯМО ЖУТЬ БРАЛА, НА НЕГО ГЛЯДЯ.
Я понимал, что Лен вовсе не жалуется, а просто делится со мной впечатлениями, но я предпочел бы, чтобы он воздержался.
— Спасибо, что вы мне рассказали, — пробормотал я. — Но мне пора…
— УЖ НЕ ЗНАЮ, ЧТО ЗА ПОРОШОЧКИ ВЫ ЕМУ ОСТАВИЛИ…
Я откашлялся.
— В них входили…
— …ТОЛЬКО ПОЛЬЗЫ ОНИ ЕМУ НИКАКОЙ НЕ ПРИНЕСЛИ!
— Ах, так. Но мне действительно пора…
— НА ТОЙ НЕДЕЛЕ Я СДАЛ ЕГО ЖИВОДЕРУ.
— К сожалению…
— ПОШЕЛ НА СОБАЧЬЕ МЯСО, БЕДНЯГА!
— Да, конечно…
— НУ ТАК ВСЕГО ВАМ ХОРОШЕГО, МИСТЕР ХЭРРИОТ!
Он повернулся и ушел, а кругом воцарилась вибрирующая тишина. Чувствуя себя центром нежелательного внимания, я собрался было улизнуть, но тут кто-то мягко потрогал меня за локоть. Обернувшись, я увидел Элайджу Уэнтворта.
— Мистер Хэрриот, — шепнул он. — Помните бычка?
Я уставился на него. Только этого мне не хватало! Фермеры тоже уставились на него, но с явным предвкушением.
— Так что же, мистер Уэнтворт?
— Знаете, — он нагнулся и прошелестел мне в ухо, — это же просто чудо. Начал поправляться, как только вы дали ему это лекарство.
Я отступил на шаг.
— Прекрасно! Но если можно, говорите погромче. Очень трудно что-нибудь расслышать! — Я торжествующе поглядел по сторонам.
Он настиг меня и положил подбородок мне на плечо.
— Я, конечно, не знаю, что вы ему дали, но лекарство чудесное. Просто поверить трудно. Каждый день глядел на него, а он все тучнее становится.
— Отлично! Но не могли бы вы говорить чуточку погромче? — настойчиво попросил я.
— Такой стал жирный, хоть на хлеб намазывай! — Еле слышный шепот защекотал мне ухо. — На аукционе за него дадут высшую цену.
Я снова попятился.
— Да… Да… Простите, я не расслышал.
— Я уж думал, ему не выжить, мистер Хэрриот, но вы спасли его своим искусством, — сказал он, произнося каждое слово мне в ухо самым нежным пианиссимо.
Фермеры ничего не услышали, их интерес угас, и они начали разговаривать между собой. Продавец сластей принялся снова наполнять пакеты и восхвалять их содержимое, и тут мистер Уэнтворт доверил мне свою главную тайну:
— Такого блистательного, можно сказать, волшебного исцеления мне еще видеть не доводилось!
Эта порода свиней была выведена в Йоркшире и заметно преобладала там над остальными. Она распространилась по всей Англии. А когда ее стали разводить за границей, у породы появилось второе название йоркширы. Большие белые свиньи и ландрасы составляют основу современного свиноводства, а остальные постепенно исчезают. Фермерам требуется свинья с длинным туловищем, нагуливающая внушительные окорока. Большие белые свиньи отвечают именно этим требованиям, как и спросу на нежирную грудинку и нежирную ветчину.
Широкая белая голова с желтыми рогами, чуть волнистая рыжая шерсть и белое брюхо позволяют сразу узнать мясной скот герефордской породы, который можно увидеть в Англии повсюду. Разводят его также в Канаде, Австралии, Аргентине и на ранчо американского Запада. По выносливости он остается непревзойденным. Выведены герефордцы были столетия назад в пограничной области Уэльса, круглый год живут под открытым небом, не боятся ни холодов, ни засухи, быстро и отлично нагуливают вес на подножном корму без каких-либо добавок. Эти качества передаются потомству герефордских быков, полученному и от коров другой породы. Такие гибриды обязательно имеют белую морду и плотное сложение.
8. Сладость мести
— У Хэрриота этого молоко на губах не обсохло. Дурак круглый, одно слово.
От такой характеристики носа не задерешь, и добрый эль у меня во рту вдруг стал кислее уксуса. На пути домой я заглянул в «Корону и якорь» и уютно расположился в полном одиночестве в «кабинете». Фразы эти донеслись до меня из общего зала сквозь неплотно притворенную дверь.
На это неприятное воспоминание меня натолкнул вывод, к которому я пришел в тот момент: мой летный инструктор лейтенант Будем явно считает меня человеком, стоящим на крайне низком уровне умственного развития.
А тогда, в «Короне и якоре», я подвинулся так, чтобы заглянуть сквозь щель в ярко освещенный зал. Ораторствовал Сет Пиллинг, чернорабочий, субъект, всем в Дарроуби известный. Хотя именовался он рабочим, но лишней работой предпочитал себя не утруждать, и его дюжую фигуру и мясистую физиономию можно было регулярно созерцать на бирже труда в дни, когда он являлся туда расписаться в получении пособия по безработице.
Ораторствовал Сет Пиллинг, чернорабочий, субъект, всем в Дарроуби известный.
— Пустая башка. А уж про собак и вовсе ничего не знает! — Верзила влил себе в глотку полпинты разом.
— В коровах он ничего, разбирается, — вмешался другой голос.
— И пусть его. Я же не про чертовых коров толкую, — со жгучим презрением ответил Сет. — Я про собак говорю. Чтоб собак лечить, голова на плечах нужна.
Тут раздался третий голос:
— Так он же ветеринар или нет? Должен в своем деле разбираться.
— Ну и что? Ветеринары, они всякие бывают. А уж этот — пустое место. Я бы мог вам про него кое-чего порассказать.
Народная мудрость гласит, что тот, кто подслушивает, ничего хорошего про себя не услышит, и благоразумие требовало, чтобы я поскорее выбрался оттуда и не слушал, как этот тип поносит меня на весь переполненный зал. Но, конечно, я остался и с болезненным интересом навострил уши, всем существом вслушиваясь в разговор.
— А что, Сет?
Общество сгорало от любопытства не меньше меня.
— Уж найдется что! — ответствовал он. — Это же не перечесть, сколько мне собак приносили, после того как он их портил!
— Уж ты-то про собак все знаешь, а, Сет?
Возможно, сарказм в этой фразе мне только почудился от злости, но в любом случае мистер Пиллинг принял ее за чистую монету. Его крупное лунообразное лицо расползлось в самодовольной ухмылке.
— Что есть, то есть. Я с собаками всю жизнь прожил да и подучился малость. — Снова в его глотку с бульканьем полилось пиво. — У меня дома книг полным-полно, и я каждую прочел от корки до корки. Так что и про болезни, и как их лечить, я все знаю.
— И ни разу у тебя с собакой неудачи не было? Так, что ли, Сет? — спросил еще кто-то.
Наступила пауза.
— Не скажу, чтоб уж так ни разу не было, — ответил верзила важно. — Я редко когда в тупик встаю. Но уж если встану, так к Хэрриоту не пойду. — Он покачал головой. — Ну нет. Я сразу в Бротон и советуюсь с Деннаби Брумом. Мы с ним закадычные дружки.
В тишине «кабинета» я отхлебнул эля. Деннаби принадлежал к племени шарлатанов и знахарей, которым в те времена жилось очень вольготно. Начал жизнь он строительным рабочим, а точнее — штукатуром, и таинственным образом без какого-либо специального образования развернулся на поприще ветеринарии, зарабатывая весьма недурно.
Этого я ему в упрек не ставил. Всем нам надо как-то жить. Да и вообще он мне редко досаждал — Бротон лежал вне нашей с Зигфридом профессиональной орбиты. Но вот тамошние коллеги имели обыкновение награждать его не слишком лестными эпитетами. Про себя я не сомневался, что в немалой степени преуспеянием он был обязан своему звучному имени. Деннаби Брум — что могло быть внушительнее?
— Вот что я делаю, — продолжал Сет. — Мы с Деннаби закадычные дружки и часто советуемся друг с другом насчет собак. По правде сказать, пришлось мне как-то свозить к нему своего пса. Выглядит неплохо, а?
Я привстал на цыпочки и заглянул в зал. Теперь мне удалось увидеть у ног Сета его кеесхонда. Ну просто красавец, весь в пышном глянцевитом меху. Верзила нагнулся и погладил острую морду.
— Это ценная собака. Уж Хэрриоту я ее не доверю!
— Да чем Хэрриот так тебе не угодил? — спросил кто-то.
— Я тебе отвечу. — Сет постучал себя по лбу. — Вот тут у него маловато, только и всего.
С меня было достаточно. Я поставил кружку и тихонько выбрался на темную улицу.
После этого эпизода я стал обращать больше внимания на Сета Пиллинга. Он чуть ли не каждый день неторопливо прогуливался по улицам — несмотря на разносторонние свои познания, работы он лишался постоянно. А знатоком он был отнюдь не только собак. В «Короне и якоре» он важно рассуждал о политике, садоводстве, содержании певчих птиц в клетке, сельском хозяйстве, экономическом положении, крикете, ужении и еще о многом другом. Мало нашлось бы тем, которые не мог бы объять его широкий интеллект, притом без малейших усилий, но как ни странно, наниматель за нанимателем словно торопились избавиться от его услуг.
Обычно он брал на прогулку свою собаку, и очаровательный песик начал казаться мне символом моих недочетов, а потому я инстинктивно старался избегать этих встреч. Но однажды утром столкнулся с ними нос к носу.
Произошло это под навесом на рыночной площади, где несколько человек ожидали автобуса в Бротон. Среди них были Сет Пиллинг и кеесхонд. Я проходил мимо, направляясь на почту, и невольно остановился, не сводя глаз с пса. Его невозможно было узнать. Густой пепельный мех, так хорошо мне знакомый, сильно поредел, утратил глянец. Роскошная грива, типичный признак этой породы, почти вся вылезла.
— Вы на мою собаку смотрите? — Мистер Пиллинг натянул поводок и подтащил пса к себе, словно опасаясь, что я наложу на него кощунственную руку.
— Да… Извините, я невольно… У него какое-то кожное заболевание?
Верзила окинул меня презрительным взглядом:
— Есть немножко. Вот я и везу его в Бротон к Деннаби Бруму.
— Ах, так!
— Да. Уж показывать, так тому, кто про собак кое-что кумекает. — Он ухмыльнулся, косясь на людей под навесом, которые с интересом прислушивались. — Собака-то ценная.
— Бесспорно, — сказал я.
Сет повысил голос:
— Конечно, я и сам его подлечил. — Он мог бы мне этого и не говорить: от песика несло дегтем, а на шерсти виднелись маслянистые пятна. — Ну да для верности хочу его Деннаби Бруму показать. Нам, можно сказать, везет, что есть к кому обратиться.
— Да, конечно.
Он победоносно оглядел слушателей.
— Особенно, когда собака ценная. Не вести же ее к такому, кто только напортит.
— Ну, — сказал я, — надеюсь вы его вылечите.
— Уж не сомневайтесь! — Верзила извлек из нашей беседы большое удовольствие. — Вам тут беспокоиться не о чем.
Эта встреча не привела меня в восторг, но опять заставила выглядывать мистера Пиллинга на улицах. И в течение двух недель я наблюдал за ним с большим интересом. А пес лысел с ужасающей быстротой. И не только это. Куда девалась его былая бойкость? Теперь он не бежал, натягивая поводок, а еле плелся, с трудом переставляя лапы, словно находился при последнем издыхании.
Через две недели я с ужасом заметил, что мистер Пиллинг ведет на поводке какое-то подобие начисто остриженного ягненка. Вот все, что осталось от красавца кеесхонда. Но едва я направился к ним, как верзила заметил меня и поспешил в противоположном направлении, волоча за собой злополучного пса.
Однако несколько дней спустя я получил возможность осмотреть его самым подробным образом. Он явился к нам в приемную, но в сопровождении не хозяина, а хозяйки.
Миссис Пиллинг сидела, выпрямившись, а когда я пригласил ее в смотровую, она вскочила, раньше меня вышла в коридор и быстро зашагала впереди.
Она была низенькая, но широкобедрая и крепко сбитая. Ходила она всегда быстро, выставив вперед подбородок и вызывающе дергая головой при каждом шаге. Она никогда не улыбалась.
Мне доводилось слышать, что Сет Пиллинг пыжился только на людях, а дома он и пикнуть не смел — такой страх ему внушала его маленькая жена. И, глядя на плотно сжатые губы и свирепые глаза, когда в смотровой она повернулась ко мне, я без труда этому поверил.
Она нагнулась, подхватила пса могучими руками и поставила на стол.
— Вы только поглядите на мою собачечку, мистер Хэрриот.
Я поглядел и ахнул.
Пес совершенно лишился шерсти. Кожа была сухая, сморщенная. Она шелушилась, а голова его бессильно свисала, словно он был под наркозом.
— Удивлены, а? — рявкнула миссис Пиллинг. — Само собой. Жутко выглядит, а?
— Боюсь, что да. Я бы его не узнал.
— Ни вы, ни кто другой. Собака была просто чудо, а теперь вы поглядите на него! — Она несколько раз гневно фыркнула. — Я-то знаю, кто тут причиной. А вы?
— Ну-у…
— Знаете, еще как знаете-то! Муженек мой, кто же еще! — Она помолчала и сердито уставилась на меня, тяжело дыша. — Что вы про моего муженька думаете, а, мистер Хэрриот?
— Но я же с ним почти незнаком, и…
— Зато я знакома. Бахвал он и дурень. Все-то он знает, да только все не то и не про то. Он в свои игры играл с моей собачечкой, да вот и доигрался!
Я промолчал, вглядываясь в кеесхонда. В первый раз он был прямо у меня перед глазами, и мне сразу стало ясно, что с ним.
Миссис Пиллинг выставила подбородок еще воинственнее и продолжала:
— Сперва мой муженек сказал, что это экзема. Верно?
— Нет.
— Потом он сказал, что это парша. Верно?
— Нет.
— А вы знаете, что это?
— Да.
— Ну, так что же?
— Микседема.
— Миксе…
— Погодите, — перебил я. — Надо окончательно удостовериться. — Я взял стетоскоп и прижал его к груди песика. Да, брадикардия, как и следовало ожидать. Замедленные удары сердца, характерные при недостаточности функции щитовидной железы. — Да, так и есть. Без всякого сомнения.
— Но как вы сказали-то?
— Микседема. Пониженная деятельность щитовидной железы. Есть такая железа у него на горле, и она плохо работает.
— И от этого шерсть повылезла?
— О да. И от этого же морщинистость кожи и шелушение. Типичнейший случай.
— А почему он все время прямо спит на ходу?
— Еще один классический симптом. Собаки в этом состоянии практически впадают в летаргию. Вся живость у них пропадает.
Она протянула руку и потрогала обнаженную сухую кожу, еще недавно скрытую под пышным мехом.
— А вылечить его вы можете?
— Да.
— Мистер Хэрриот, только не обижайтесь. А вы не ошиблись? Вы совсем уверены, что у него эта микси… микса… как ее там?
— Абсолютно. Тут все ясно.
— Вам-то, может, и ясно! — Она побагровела и словно бы даже зубами скрипнула. — А вот моему муженьку ничего не ясно. У, дурень жирный! Чуть вспомню, как он мою собачечку мучил, ну прямо убила бы его!
— Он, наверное, хотел как лучше, миссис Пиллинг.
— Хотел не хотел, а бедную собачку совсем извел, дубина стоеросовая. Погоди, вот я до тебя доберусь!
Я дал ей коробочку таблеток.
— Это экстракт гормона щитовидной железы. Давайте ему по штуке на ночь и утром.
К коробочке я присоединил флакон с йодистым калием, который тоже помогает в таких случаях. Миссис Пиллинг посмотрела на меня с сомнением.
— Но в кожу-то ему втирать что-то ведь надо?
— Нет, — ответил я. — От этого никакого толку не бывает.
— Так, по-вашему, выходит… — Она полиловела и снова несколько раз фыркнула. — По-вашему, выходит, что всю эту пакость мой муженек на него бутылками лил совсем зазря?
— Боюсь, что да.
— Убить его мало! — взорвалась она. — Липкая такая масляная дрянь. А этот зазнайка в Бротоне прописал протирание. Жуть что такое: желтое, до небес воняет. Все ковры мне погубили, все чехлы на креслах!
Сера, китовый жир и креозот, подумал я. Великолепное старинное снадобье, но в данном случае абсолютно бесполезное и, разумеется, не для жилых помещений.
Миссис Пиллинг спустила кеесхонда на пол и пошла широким шагом по коридору, опустив голову, набычив могучие плечи. Я услышал, как она бормотала себе под нос:
— Ну, погоди, дай домой добраться! Я тебе покажу, будешь знать!
Естественно, мне было интересно, какие успехи делает мой пациент, но прошли две недели, а я так ни разу его и не встретил, из чего сделал вывод, что Сет Пиллинг от меня прячется. И действительно, как-то утром мне показалось, что он вместе с собакой стремительно исчез за углом. Но, возможно, я ошибся.
Затем совершенно случайно увидел их обоих: я выехал из-за угла на площадь и прямо передо мной возник мужчина с собакой на поводке, только что отошедший от рыночного ларька. Я прищурился сквозь стекло, и у меня даже дух захватило: хотя времени прошло совсем немного, но кожу пса уже покрывал пушок новой шерсти и шагал он почти с прежней жизнерадостностью.
Его хозяин обернулся, когда я притормозил, бросил на меня затравленный взгляд, дернул поводок и опрометью кинулся прочь.
Я представил себе его смятение, бурю противоположных чувств. Конечно, он хотел, чтобы его собака выздоровела — да только не так! Но судьба ополчилась на беднягу: выздоровление шло семимильными шагами. Мне доводилось видеть эффектные излечения микседемы, но этот кеесхонд побил все рекорды.
Вести о страданиях мистера Пиллинга доходили до меня разными путями. Например, я узнал, что он переменил трактир и теперь просиживает вечера в «Рыжем медведе». В городке вроде Дарроуби новости расходятся быстро, и я прекрасно представлял себе, как завсегдатаи «Короны и якоря» на тихий йоркширский манер прохаживались бы по адресу всезнайки.
Но главные мучения он терпел у домашнего очага. Примерно через полтора месяца после того, как я прописал кеесхонду курс лечения, миссис Пиллинг вдруг явилась с ним на прием.
Как и в первый раз, она подняла его на стол, точно пушинку, а потом повернула ко мне лицо, как всегда угрюмое, без тени улыбки.
— Мистер Хэрриот, — начала она, — я пришла сказать вам «спасибо», и еще я подумала, что вам будет интересно посмотреть теперь на мою собачечку.
— Еще как, миссис Пиллинг! Очень рад, что вы зашли. — Я с изумлением смотрел на новую шубу кеесхонда — пушистую, глянцевитую, на редкость густую, и на его блестящие глаза и бойкое выражение морды. — Полагаю, можно твердо сказать, что он совсем здоров.
Она кивнула.
— Я так и думала, и большое вам спасибо, что вы его вылечили.
Я проводил их до дверей, но на крыльце она снова повернула ко мне суровое маленькое лицо. Взгляд ее стал грозным.
— Еще одно, — сказала она. — Я этому дураку никогда не прощу, что он вытворял с моей собачечкой. Я ему, дубине, хорошую взбучку задала. Он у меня еще увидит.
Глядя как она удаляется по улице, а песик бодро бежит рядом, я испытал прилив необыкновенно приятных чувств. На сердце всегда теплеет, когда видишь, что твой пациент снова совсем здоров, но на этот раз тут была и дополнительная радость.
Маленькая миссис Пиллинг еще долго будет устраивать своему муженьку адскую жизнь!
Много веков обязанностью этих красивых собак было сторожить баржи на голландских каналах. Шерсть серая, густая и жесткая, а изящная лисья морда окаймлена пышной гривой. На ногах мохнатые «штанины», похожий на плюмаж хвост туго закручен на спину. Энергия так и бурлит в этом неугомонном псе почти полуметрового роста. Движения его целенаправленны, вид бдительный, лай деловой. В Англии кеесхонды появились на рубеже века, но не как сторожевые собаки, а просто домашними друзьями и участниками выставок.
Из-за узких крутых дорог со скверным покрытием междугородные автобусы довольно долго объезжали селения на севере Йоркшира стороной. Однако в 1926 году появилась Уэнслидейлская автобусная служба, а к 1930-му — автобусы «Юнайтед аутомобил сервис» уже связали с внешним миром удаленные районы йоркширских холмов. С тех пор в субботу и воскресенье туда начали приезжать экскурсии из промышленного Уэст-Райдинга, и местным жителям стало проще добираться до рыночных городов, а за особыми покупками — в Ричмонд, Рипон, Харрогит и даже в Лидс.
Топливом на будущую зиму запасались весной после окота. Торф резали в ямах или брали с поверхности в зависимости от того, какого в данной местности было больше. Во втором случае резчик надевал кожаный фартук с деревянными брусками, предохранявший его от синяков. Он налегал всем телом на поперечную ручку лопаты, отделял прямоугольные пластины торфа и переворачивал их, чтобы нижняя сторона просохла перед укладкой в штабеля. Если они были очень влажными, их ставили по три на ребро и оставляли так на неделю. Сложенные в штабеля, они сохли еще недели три, а потом их отвозили на ферму или в сарай.
Стальные лезвия лопат делались местными кузнецами — формы у них бывали разными, а плотники подгоняли длину рукоятки по росту резчика. Лезвием «петух», с одним фланцем, пласт подрезался снизу и сбоку, более редким лезвием «курица», с двумя изогнутыми фланцами, подрезали пласт снизу и с обоих боков; им пользовались там, где пласт был уже нарушен. Двузубые грабли служили для вытаскивания прямоугольников дерна из штабеля.
9. Вечер охотничьего бала
Не знаю ничего умилительней собаки, когда она присаживается на задние лапы, а передними просительно машет. Эта была привязана к фонарному столбу напротив входа в лавку. Она не спускала глаз с дверей, точно безмолвно призывая хозяина, а иногда принималась умоляюще служить.
Дело происходило в Виндзоре. Дневные полеты были отменены, и мы все радовались приятной передышке — а больше всех, несомненно, ликовали истерзанные нервы наших инструкторов. Но пока я наблюдал за служащей собакой, все летные неприятности куда-то исчезли и я перенесся в Дарроуби — в тот базарный день, когда мы с Зигфридом отправились побродить по рыночной площади и на глаза нам попалась собачонка, крутившаяся возле ларьков.
Если выпадал спокойный час, мы нередко отправлялись туда, болтали с фермерами, толпившимися у дверей «Гуртовщиков», иногда получали деньги по давним счетам или набирали вызовы на ближайшую неделю — в любом случае совершали приятную прогулку на свежем воздухе.
Собачонку мы заметили потому, что около кондитерского ларька она встала на задние лапы и принялась служить.
— Поглядите-ка на этого песика, — сказал Зигфрид. — Интересно, откуда он тут взялся.
В этот момент хозяин ларька бросил собачонке половинку печенья. Она быстро сгрызла угощение, но, когда он вышел из-за прилавка и протянул руку, чтобы ее погладить, увернулась и убежала.
Правда, недалеко. Остановившись перед ларьком с яйцами, сыром, домашними лепешками и булочками, она снова села столбиком и заболтала передними лапами, выжидательно задрав голову.
Я подтолкнул Зигфрида.
— Глядите-ка! Она опять за свое! Мой патрон кивнул.
— Забавная псина, правда? Какой она, по-вашему, породы?
— Помесь. Эдакая миниатюрная каштановая овчарка с оттенком еще кого-то. Возможно, терьера.
Вскоре песик уже впился зубами в булочку. Мы подошли к нему. Шагах в двух от него я присел на корточки и сказал ласково:
— Ну-ка, малыш, дай на тебя посмотреть.
Он повернул удивительно симпатичную мордочку и секунду-другую смотрел на меня карими дружелюбными глазами. Мохнатый хвост завилял, но стоило мне сделать движение вперед, как песик вскочил, затрусил прочь и скрылся среди рыночной толпы. Я сделал равнодушный вид, потому что отношение Зигфрида к мелким животным оставалось для меня загадкой. Его любовью были лошади, и частенько он словно посмеивался над тем, как я хлопочу вокруг собак и кошек.
В то время, собственно говоря, Зигфрид был принципиальным противником содержания животных в домашних условиях просто как друзей. Он произносил целые речи, утверждая, что это полнейшая глупость (хотя в его машине с ним повсюду разъезжали пять разношерстных собак). Ныне, тридцать пять лет спустя, он с такой же убежденностью отстаивает идею домашних любимцев, хотя в машине с ним ездит теперь только одна собака. Но в те дни предугадать, как он отнесется к бродячей собачонке, было трудно, а потому я не пошел за ней.
Вскоре меня окликнул молодой полицейский.
— Я все утро смотрел, как этот песик снует между ларьками, — сказал он. — Но меня он тоже к себе не подпустил.
— Вообще-то это странно. Пес, по-видимому, ласковый, но явно пуглив. Интересно, чей он.
— По-моему, бездомный. Я собак люблю, мистер Хэрриот, и всех здешних знаю наперечет. А его в первый раз вижу.
Я кивнул.
— Конечно, вы правы. И как знать, откуда он тут взялся? Возможно, с ним дурно обращались, и он убежал, или его оставил тут какой-нибудь автомобилист.
— Верно, — сказал он. — Удивительные бывают люди! Просто в толк не возьму, как это можно бросить беспомощное животное на произвол судьбы. Я раза два пробовал его поймать, но ничего не вышло.
Весь день эта встреча не выходила у меня из головы, и даже ночью в постели меня преследовал образ симпатичного каштанового песика, который скитается в чужом ему мире и трогательно служит, прося помощи единственным известным ему способом.
В то время я был еще холост, и вечером в пятницу на той же неделе мы с Зигфридом облачались в парадные костюмы, чтобы отправиться на охотничий бал в Ист-Хердсли, милях в десяти от Дарроуби.
Процедура была не из легких, ибо тогда еще не миновали дни крахмальных манишек и воротничков, и из спальни Зигфрида до меня то и дело доносились взрывы цветистых выражений по адресу упрямых запонок.
Мое положение было даже хуже, потому что я вырос из своего костюма, и, когда мне наконец удалось справиться с воротничком, предстояло еще втиснуться в смокинг, который беспощадно резал под мышками. Я только-только завершил парадный туалет и попытался осторожно вздохнуть, как затрещал телефон.
Звонил молодой полицейский, с которым я разговаривал на рыночной площади.
— Мистер Хэрриот, этот пес сейчас у нас. Ну тот, который выпрашивал подачки, помните?
— Ах, так? Значит, кому-то удалось его поймать? Он ответил не сразу.
— Да не совсем. Патрульный нашел его на обочине в миле от города и привез сюда. Попал под машину.
Я сказал об этом Зигфриду. Он посмотрел на часы.
— Вот всегда так, верно, Джеймс? Именно в тот момент, когда мы соберемся куда-нибудь. — Он задумался. — Загляните туда и проверьте, что с ним, а я вас подожду. На бал нам лучше приехать вдвоем.
По дороге до полицейского участка я от всего сердца надеялся, что работа окажется несложной. Этот охотничий бал значил для моего патрона так много: там соберутся все окрестные любители лошадей, и, хотя он почти никогда не танцевал, ему достаточно будет разговоров за рюмкой с родственными душами. Кроме того, он утверждал, что светское общение с владельцами пациентов полезно для практики.
Конуры находились в глубине заднего двора. Мой знакомый полицейский проводил меня туда и отпер одну из дверей. Каштановый песик неподвижно лежал под единственной электрической лампочкой, но, когда я нагнулся и погладил густую шерсть, его хвост задвигался по соломенной подстилке.
— Во всяком случае, у него хватило сил поздороваться, — сказал я.
Полицейский кивнул.
— Да, очень ласковый.
Сперва я просто оглядел его, чтобы не причинять ему напрасной боли, пока не выяснил, насколько он покалечен. Впрочем, и такого осмотра было для начала достаточно: многочисленные кровоточащие ссадины и царапины, задняя нога неестественно вывернута, как бывает только при переломе, губы в крови.
Кровь могла сочиться из разбитых зубов, и я осторожно приподнял мордочку, чтобы осмотреть их. Он лежал на правом боку, и, когда я повернул его голову, меня словно хлестнули по лицу.
Правый глаз выскочил из орбиты и торчал над скулой, словно безобразный вырост — большой, влажно поблескивающий шар. Белая выпуклость склеры заслоняла ресницы.
Мне показалось, что я просидел на корточках очень долго — настолько ошеломило меня это страшное зрелище. Секунда шла за секундой, а я смотрел на песика, и он смотрел на меня — доверчиво ласковым карим глазом слева, бессмысленно и злобно жутким глазом справа…
Очнуться меня заставил голос полицейского:
— До чего же его изуродовало!
— Да… да… Конечно, на него наехала машина и, судя по всем этим ранам, некоторое время волокла по асфальту.
— Ну так, что же, мистер Хэрриот?
Смысл его вопроса был понятен. Разумнее всего было бы положить конец страданиям этого бесприютного, никому не нужного существа. Страшно искалеченная ничья собака. Быстрая инъекция большой дозы снотворного — и все его беды кончатся, а я смогу поехать на бал.
Однако вслух полицейский ничего подобного не сказал: возможно, как и я, он перехватил доверчивый взгляд уцелевшего кроткого глаза.
Я быстро выпрямился:
— Можно мне воспользоваться вашим телефоном? В трубке раздался нетерпеливый голос Зигфрида:
— Джеймс, какого черта? Уже половина десятого! Либо ехать сейчас же, либо вообще можно не ехать! Бродячая собака с тяжелыми повреждениями. В чем, собственно, проблема?
— Да, конечно, Зигфрид. И я очень сожалею, что задерживаю вас. Но я не могу прийти ни к какому выводу. Вот если бы вы приехали и сказали свое мнение…
Молчание. Потом долгий вздох.
— Ну хорошо, Джеймс. Через пять минут я буду там.
Его появление в участке произвело небольшой фурор. Даже в рабочей одежде Зигфрид умудрялся выглядеть аристократом, а уж чисто выбритый, после ванны, в верблюжьем пиджаке, ослепительно белой рубашке и черном галстуке, он и вовсе мог сойти за герцога. Все, кто был в участке, почтительно уставились на него.
— Вот сюда, сэр! — сказал мой молодой полицейский и повел его на задний двор.
Зигфрид молча осматривал песика, не дотрагиваясь до него, как и я. Затем он бережно приподнял мордочку и увидел чудовищный глаз.
— Боже мой! — почти прошептал он, но при звуке его голоса пушистый хвост заерзал по полу.
Несколько секунд Зигфрид напряженно всматривался в изуродованную мордочку, а хвост все шуршал и шуршал соломой.
Наконец мой патрон выпрямился и пробормотал:
— Заберем его к себе.
В операционной мы дали песику наркоз и, когда он уснул, смогли наконец осмотреть его как следует. Затем Зигфрид сунул стетоскоп в карман своего халата и оперся ладонями о стол.
— Выпадение глаза, перелом ноги, многочисленные глубокие порезы, сломанные когти. Работы здесь хватит до полуночи, Джеймс.
Я промолчал.
Зигфрид развязал черный галстук, отстегнул запонку, сдернул крахмальный воротничок и повесил его на кронштейн хирургической лампы.
— Фу-у-у! Так-то лучше, — пробормотал он и начал раскладывать шовный материал.
Я поглядел на него через стол.
— Но охотничий бал?
— А ну его в болото! — ответил Зигфрид. — Давайте работать.
Работали мы долго. Я повесил свой воротничок рядом с зигфридовским, и мы занялись глазом. Я знаю, нами обоими владело одно чувство: сначала разделаться с этим ужасом, а уж потом перейти к остальному.
Я смазал глазное яблоко, оттянул веки и Зигфрид аккуратно ввел его назад в глазницу. Когда страшный шар исчез и на виду осталась только радужная оболочка, я испустил вздох облегчения.
Зигфрид удовлетворенно усмехнулся.
— Ну вот, опять глаз как глаз, — сказал он, схватил офтальмоскоп и заглянул в зрачок. — И обошлось без серьезных повреждений, так что есть шанс, что все будет в порядке. Но мы все-таки на несколько дней зашьем веки — во избежание всяких случайностей.
Сломанные концы большой берцовой кости разошлись, и нам пришлось долго повозиться, прежде чем мы сумели совместить их и наложить гипс. Теперь предстояло зашить бесчисленные раны и порезы.
Эту работу мы поделили, и теперь тишину в операционной нарушало только позвякивание ножниц, когда кто-нибудь из нас выстригал каштановую шерсть вокруг очередного повреждения. Я, как и Зигфрид, знал, что работаем мы наверняка бесплатно, но тягостной была совсем другая мысль: а вдруг после таких усилий нам все-таки придется его усыпить? Он по-прежнему находился в ведении полиции, и, если в течение десяти дней его никто не востребует, он будет подлежать уничтожению как бродячее животное. Но если его бывшим хозяевам он небезразличен, то почему они уже не наводили справки в полиции?..
Когда мы все закончили и вымыли инструменты, время перевалило далеко за полночь. Зигфрид бросил последнюю иглу на поднос и поглядел на спящего песика.
— По-моему, снотворное перестает действовать. Давайте-ка уложим его у огня и выпьем, пока он будет просыпаться.
Мы унесли песика на одеяле в гостиную, а там уложили на коврике перед камином, в котором ярко пылал уголь. Мой патрон протянул длинную руку к стеклянному шкафчику над каминной полкой, достал бутылку и две рюмки. Без воротничков и пиджаков — лишь одни крахмальные манишки и брюки от вечернего костюма напоминали о бале, на котором нам так и не довелось побывать, — мы удобно расположились в креслах по сторонам камина, а между нами мирно посапывал наш пациент.
Теперь он выглядел куда приятнее. Правда, веки одного глаза стягивал защитный шов, а задняя нога в гипсе торчала неестественно прямо, но вид у него был чистенький, прямо-таки ухоженный. Казалось, его ждет заботливый хозяин… Но только казалось.
Шел второй час ночи, и содержимое бутылки заметно поубавилось, когда каштановая головка приподнялась.
Зигфрид наклонился, потрогал ухо, и тут же хвост захлопал по коврику, а розовый язык нежно лизнул его пальцы.
— Симпатичная псина, — пробормотал Зигфрид, но тон его был странным. Я понял, что и его тревожит дальнейшая судьба бездомной собачки.
Два дня спустя я снял швы, стягивавшие веко, и, к большой своей радости, увидел совершенно здоровый глаз. Молодой полицейский был доволен не меньше меня.
— Нет, вы только посмотрите! — воскликнул он. — Словно ничего и не было.
— Да. Все зажило превосходно. Ни отека, ни воспаления. — Я нерешительно помолчал. — О нем так никто и не справлялся?
Он покачал головой:
— Пока нет. Но остается еще восемь дней, а ему у нас тут неплохо.
Я несколько раз заглядывал в участок, и песик встречал меня с неуемным восторгом. Прежняя боязливость исчезла бесследно: опираясь на загипсованную заднюю ногу, он передними обхватывал мое колено и бешено вилял хвостом.
А меня все больше одолевали зловещие предчувствия, и на десятый день я лишь с трудом заставил себя пойти в участок. Ничего нового не произошло, и у меня не было иного выхода, кроме как… Усыпляя одряхлевших или безнадежно больных собак, утешаешься мыслью, что конец все равно близок и ты лишь избавляешь их от ненужных страданий. Но убить молодую здоровую собаку — мысль об этом внушала мне отвращение. Однако я был обязан исполнить свой долг.
В дверях меня встретил молодой полицейский.
— Опять ничего? — спросил я, и он покачал головой.
Я прошел мимо него в сарай, и песик, по обыкновению, обхватил мое колено, радостно глядя мне в глаза и приоткрыв пасть, словно от смеха.
Я поспешно отвернулся. Либо сейчас, либо у меня не хватит духа…
— Мистер Хэрриот! — Полицейский потрогал меня за локоть. — Я, пожалуй, возьму его себе.
— Вы? — Я уставился на него с изумлением.
— Ну да. Вообще-то у нас тут часто сидят бродячие собаки, и как их ни жалко, но ведь всех себе не возьмешь!
— Конечно, — ответил я. — У меня тоже бывает такое чувство.
Он кивнул.
— Только этот почему-то словно особенный и попал к нам в самое подходящее время. У меня две дочки, и они меня просто замучили: подари им собачку — и все тут. А он вроде бы совсем такой, как требуется.
У меня вдруг стало удивительно тепло на душе.
— Совершенно с вами согласен. Он на редкость ласковый. Как раз то, что нужно для детей.
— Отлично. Так и решим. Я ведь только хотел спросить ваше мнение. — Он весело улыбнулся. Я смотрел на него так, словно видел впервые.
— Простите, а как вас зовут? — спросил я.
— Фелпс. П. Ч. Фелпс.
Он показался мне настоящим красавцем — смешливые голубые глаза, свежее румяное лицо и ощущение надежности, пронизывавшее весь его облик. Я с трудом подавил желание горячо потрясти ему руку и дружески хлопнуть по спине. Но мне удалось сохранить профессиональное достоинство.
— Ну что же, лучше и не придумаешь. — Я нагнулся и погладил песика. — Не забудьте привести его к нам через десять дней, чтобы снять швы, а гипс уберем через месяц.
Швы снимал Зигфрид, а я увидел нашего пациента лишь четыре недели спустя.
П. Ч. Фелпс привел не только песика, но и двух своих дочек — одной было шесть лет, а другой четыре года.
— Вроде бы уже пора снимать гипс, верно? — сказал он.
Я кивнул. И он, поглядев на дочек, скомандовал:
— Ну-ка, девочки, поднимите его на стол.
Они старательно ухватили нового товарища своих игр и взгромоздили его на стол, а тот отчаянно вилял хвостом и ухмылялся во всю пасть.
— По-видимому, все вышло неплохо, — заметил я.
Фелпс улыбнулся.
— Слабо сказано. Их с ним водой не разольешь. Даже выразить не могу, сколько нам от него радости. Просто еще один член семьи.
Я достал маленькую пилу и начал кромсать гипс.
— Думаю, это взаимно. Собаки любят чувствовать себя под надежным кровом.
— Ну, надежнее ему не найти! — Фелпс погладил каштановую шерсть и, усмехнувшись, сказал песику: — Будешь знать, как клянчить у ларьков на рынке. Вот полицейский тебя и забрал!
Это неказистое, но эффективное приспособление ограничивало возможности овцы, склонной отбиваться от стада. Три легкие палки скреплялись у нее на шее в ярмо с шестью торчащими концами, которые не позволяли ей протиснуться сквозь фигурный перелаз, проскользнуть под нижней перекладиной загона либо воспользоваться щелью в каменной стенке или живой изгороди.
Сыр раскладывали сушиться на открытых полках. Первое время его переворачивали дважды в день, затем на протяжении двух недель — раз в день и наконец через день, пока не отсылали на рынок или не продавали скупщику в октябре-ноябре готовым для продажи на Рождество. Влага из дозревающего сыра поначалу сочится в большом количестве, так что полки приходится постоянно вытирать.
Веники из вереска или дрока связывались узкими полосками коры вяза длиной около метра. Стебли зажимали в металлических клещах и плотно обматывали лыком — шло на это от 4 до 9 полосок. Некоторые фермеры изготовляли веники для собственного пользования, но работники и их семьи вязали их на продажу в больших количествах — иногда до двухсот штук в день. На фермах этими вениками очищали сапоги, а также подметали коровники и конюшни. В литейных ими снимают сор с поверхности расплавленного металла.
Колесник сгибает железную полосу в кольцо в вальцах, затем нагревает концы, чтобы склепать их. Готовую шину раскаляют докрасна и надевают на деревянный обод установленного на земле колеса, а потом обливают водой, чтобы она крепко его сжала.
Машина для переворачивания сена, в которую запрягалась лошадь, избавляла от необходимости ворошить сено вручную с помощью грабель, что было очень трудоемким процессом. Когда валки подсыхали сверху, сеноворошилка переворачивала их нижней стороной вверх, чтобы и та просохла. В употребление сеноворошилка вошла в самом начале века, и ею продолжают пользоваться и теперь, но с 40-х годов ее тащит не лошадь, а трактор.
Чтобы направлять и удерживать в нужном положении такой плуг без опорных колес, требовался сильный и опытный пахарь, зато можно было не опасаться, что колеса увязнут в тяжелой почве. Пахать на нем было трудно и для человека, и для лошади, особенно на полях в холмах, расположенных на довольно крутых склонах. Обычно в такой плуг запрягали пару лошадей. Треугольное лезвие лемеха подрезало пласт снизу горизонтально, острый нож на нем вел вертикальный разрез, а отвал позади лемеха поднимал и переворачивал пласт.
Крепкий дубовый каркас, сбитый из досок, похожий на ящик кузов, единственная ось с двумя колесами не слишком отличали такую тележку от других повозок, которыми пользовались на фермах. Особенностью ее было приспособление на передке. Когда его отмыкали, передний конец поднимался так, что выпрягать лошадь нужды не было: груз — будь то навоз, сено, брюква или овцы — без труда разгружался с заднего конца. Такие тележки были удобнее четырехколесных повозок — короткий кузов больше подходил для крутых и петляющих дорог в йоркширских холмах, где их предпочитали повозкам.
10. Беседа с мистером Харкортом
Хотя авиацию я выбрал сам, меня терзал тайный страх. Всю мою жизнь я страдал боязнью высоты, и даже сейчас — стоит мне посмотреть вниз, пусть с небольшого обрыва, как на меня накатывает головокружение, а с ним и паника. Так что же я буду чувствовать, когда начну летать?
Но я не почувствовал ровным счетом ничего. Выяснилось, что можно смотреть из открытой кабины вниз с высоты в несколько тысяч футов, и даже под ложечкой не засосет. Так мой страх оказался беспочвенным.
В моей ветеринарной практике тоже были свои безотчетные страхи, и в первые годы я больше всего боялся Министерства сельского хозяйства.
Быть может, кому-то это покажется странным, но я не преувеличиваю. Страх мне внушала всяческая писанина — все эти извещения, сводки и анкеты. Что касается непосредственно работы, то, как мне казалось, я со всей скромностью мог сказать, что справляюсь с ней. В моей памяти еще живы туберкулиновые пробы, которые я делал в неимоверном количестве. Выстригаешь крохотный, точно выбранный участок на коровьей шее, вводишь иглу строго в толщу кожи и впрыскиваешь одну десятую кубика туберкулина.
Это было на ферме мистера Хилла, и я смотрел, как под иглой вздувается вполне удовлетворительная внутрикожная «горошина». Именно так и полагалось — «горошина» свидетельствовала, что ты добросовестно выполняешь свои обязанности и проверяешь животное на туберкулез.
— Шестьдесят пятый, — объявил фермер и обиженно покосился на меня, когда я посмотрел номер в ухе.
— Напрасно только время теряете, мистер Хэрриот. У меня тут весь список, и в нужном порядке. Нарочно для вас составил, чтобы с собой забрали.
Однако меня грызли сомнения. Все фермеры свято верили, что содержат свою документацию в полном порядке, но я уже на этом попадался. Сам я по числу промахов в составлении документов бил все рекорды, и дополнительная помощь фермеров мне совершенно не требовалась.
И все же… все же… соблазн был велик. Я взглянул на зажатый в мозолистых пальцах лист с длинными столбцами цифр. Если я его возьму, то сэкономлю массу времени. Оставалось более пятидесяти животных, а до обеда надо еще проверить два стада.
Я взглянул на часы. Черт! Уже порядочно отстаю от графика! Меня захлестнуло знакомое чувство безнадежной беспомощности.
— Хорошо, мистер Хилл, я его возьму. И большое спасибо. — Я сунул лист в карман и двинулся дальше по коровнику, торопливо выстригая шерсть и втыкая иглу.
Неделю спустя на открытой странице ежедневника я увидел страшную запись: «Позв. мин.». По обыкновению, у меня кровь застыла в жилах, хотя эта криптограмма, написанная почерком мисс Харботтл, просто означала, что меня просят позвонить в местный отдел Министерства сельского хозяйства. Но, с другой стороны, из этой просьбы следовало, что у меня снова рыльце в пушку. Я протянул дрожащую руку к телефону.
Как всегда, трубку сняла Китти Паттисон, и я уловил в ее голосе нотку жалости. Она была очень симпатичной молодой женщиной, заведовала штатами и знала о моих безобразиях все. Когда погрешности оказывались не слишком велики, Китти нередко сама доводила о них до моего сведения, но если за мной числился тяжкий грех, за меня брался лично Чарлз Харкорт, региональный инспектор.
— А, мистер Хэрриот! — весело сказала Китти. (Я понимал, что она мне сочувствует, но ничем помочь не может.) — Мистер Харкорт хотел бы поговорить с вами.
Ну все! Эта зловещая фраза всегда вызывала у меня сердцебиение.
— Спасибо, — хрипло пробормотал я в трубку и целую вечность ждал, пока она переключит телефон.
— Хэрриот! — Зычный голос заставил меня подпрыгнуть.
Я сглотнул.
— Доброе утро, мистер Харкорт. Как вы себя чувствуете?
— Я скажу вам, как я себя чувствую. Доведенным до исступления. — Я живо представил себе породистое холерическое лицо, не розовое, как всегда, а побагровевшее, и горящие гневом зеленоватые глаза. — Проще говоря, я зол как черт!
— А-а…
— Нельзя ли без ваших «а»? Вы тоже сказали «а», когда сделали прививку корове Франкленда, хотя она покойница уже два года! В толк не возьму, как вам это удалось. Чудотворец, да и только! А сейчас я проверял результаты вашей работы у Хилла в Хайвью и среди коров, прошедших пробу, обнаружил номера семьдесят четыре и сто три. А, согласно нашим данным, он продал их полгода назад на ярмарке в Бротоне, и, следовательно, вы сотворили очередное чудо.
— Я очень сожалею…
— Не сожалейте, это же просто диву достойно! Вот передо мной цифры — измерения кожи и прочее. Как я вижу, вы установили, что у обеих кожа тонкая, — установили, хотя они находились от Хайвью в пятнадцати милях. Поразительная сноровка!
— Ну, я…
— Ладно, Хэрриот, я кончаю шутить. И намерен сказать вам в очередной и последний раз… Надеюсь, вы слушаете? — Он перевел дух, и я словно увидел, как он ссутулил тяжелые плечи, прежде чем рявкнуть в трубку: — Впредь смотрите их чертовы уши!
Я беспомощно залепетал:
— Да, конечно, мистер Харкорт, обязательно! Уверяю вас, что теперь…
— Хорошо, хорошо. Но это еще не все.
— Не все?
— Да, я не кончил. — В его голосе появилась тягостная усталость. — Могу ли я попросить, чтобы вы припомнили корову, которую вы изъяли как туберкулезную у Уилсона в Лоу-Парксе?
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Начало было грозным.
— Я ее помню.
— Ну так, милый мой Хэрриот, может быть, вы помните и нашу небольшую беседу о документации? — Чарлз был весьма порядочным человеком и всячески пытался сдержать свое негодование, но это ему трудно давалось. — Хоть что-нибудь из нее запало в вашу память?
— Ну разумеется.
— В таком случае почему, ну почему вы не прислали мне квитанцию о сдаче на убой?
— Квитанцию о… Разве я не…
— Нет, вы не! — перебил он. — И я просто не в силах этого понять. Ведь в прошлый раз, когда вы забыли переслать копию соглашения об оценке, я разобрал с вами всю процедуру по порядку.
— Я, право, крайне сожалею…
В трубке раздался тяжелый вздох.
— И ведь это так просто! — Он помолчал. — Ну вот что: давайте еще раз пробежимся по всей процедуре, согласны?
— Да-да, конечно.
— Отлично, — сказал он. — Итак, обнаружив больное животное, вы вручаете владельцу извещение Б-двести пять Д.Т., форму А, то есть извещение о выбраковке и изоляции указанного животного. Затем (я слышал, как он ударяет пальцем по ладони, перечисляя пункт за пунктом) следует Б-двести семь Д.Т., форма В, извещение о забое. Затем Б-двести восемь Д.Т., форма Г, свидетельство о вскрытии. Затем Б-сто девяносто шесть Д.Т., справка ветеринарного инспектора. Затем Б-двести девять Д.Т., соглашение об оценке, а в случае разногласия с владельцем еще и Б-двести тринадцать Д.Т. — назначение оценщика. Затем Б-двести двенадцать Д.Т., извещение владельцу о времени и месте забоя, а также Б-двести двадцать семь, квитанция о сдаче животного для забоя, и, наконец, Б-двести тридцать Д.Т., извещение о приведении в порядок и дезинфекции помещения. Черт побери, любой ребенок сразу усвоил бы такую процедуру. Она же на редкость проста, вы согласны?
— Да-да, конечно, несомненно.
На мой взгляд, простой ее назвать было никак нельзя, но я предпочел обойти этот факт молчанием. Он уже спустил пары, и не стоило вновь доводить его до кипения.
— Благодарю вас, мистер Харкорт, — сказал я. — Постараюсь, чтобы это не повторилось.
Я положил трубку, чувствуя, что все сошло сравнительно благополучно, но тем не менее меня еще долго била нервная дрожь. Беда была в том, что министерские контракты имели для нас огромную важность. В те трудные дни мы сводили концы с концами главным образом благодаря им.
Уж эта выбраковка туберкулезных животных! Когда ветеринар обнаруживал корову с открытой формой туберкулеза, она подлежала немедленному уничтожению, поскольку ее молоко представляло опасность для населения. Казалось бы, чего проще! Но, к несчастью, закон требовал, чтобы кончина каждой злополучной коровы сопровождалась настоящим вихрем всевозможных извещений и справок.
Страшнее всего было даже не обилие самих документов, а количество лиц, которым полагалось их рассылать. Порой мне начинало казаться, что тех моих соотечественников, кто их не получает, можно пересчитать по пальцам. Помимо Чарлза Харкорта среди адресатов значились: фермер, которому принадлежало больное животное, полицейское управление, канцелярия министерства, живодер, а также местные власти. И конечно, всякий раз я кого-нибудь да забывал. В ночных кошмарах мне чудилось, что я стою посреди рыночной площади и с истерическим хохотом швыряю извещениями в прохожих.
Теперь мне даже трудно поверить, что за такое выматывание нервов плата была одна гинея плюс десять с половиной шиллингов за вскрытие.
Через каких-нибудь два дня после этой беседы с региональным инспектором мне снова пришлось выбраковывать туберкулезную корову. Когда настало время составлять документы, я сел за письменный стол перед кипой бланков и принялся их заполнять, а потом, перечитывая каждый по два раза, судорожно запечатывал его в надлежащий конверт. Нет, на этот раз я не допущу ни единой ошибки!
На почту я отнес их сам и, вознося безмолвную молитву, собственноручно опустил в ящик. Харкорт должен был получить их утром, после чего мне быстро станет ясно — напутал я снова или нет. Два дня прошли без осложнений, и я было возрадовался, но на исходе третьего утра меня в приемной ожидала весть, начертанная огненными буквами: «Позв. мин.»!
В голосе Китти Паттисон чувствовалась напряженность. Она даже не пыталась ее скрыть.
— Да-да, мистер Хэрриот, — сразу же сказала она. — Мистер Харкорт просил, чтобы я вам позвонила. Соединяю вас с ним.
С замирающим сердцем я ждал, что в трубке раздастся знакомый рев, но спокойный, тихий голос, который я услышал, напугал меня даже еще больше.
— Доброе утро, Хэрриот! — Харкорт был краток и холоден. — Мне хотелось бы выяснить вопрос о последней выбракованной вами корове.
— Да? — просипел я.
— Но не по телефону. Будьте добры приехать в отдел.
— В… отдел?
— Да. И, пожалуйста, немедленно.
Я положил трубку и побрел к машине. Ноги у меня подгибались. На этот раз Чарлз Харкорт явно был выведен из себя. В его лаконичности чувствовалось еле сдерживаемое бешенство, а вызов в отдел… это был очень грозный признак.
Двадцать минут спустя мои шаги уже отдавались эхом в коридоре отдела. Я шел, как приговоренный к смерти, мимо стеклянных панелей, за которыми усердно стучали машинистки, к двери с табличкой «Региональный инспектор».
Судорожно вздохнув, я постучал.
— Войдите! — Голос все еще был тихим и сдержанным.
Харкорт поднял голову от бумаг, указал мне на стул и вперил в меня ледяной взгляд.
— Хэрриот, — сказал он бесстрастно, — на этот раз вы перешли все пределы.
Прежде он был майором Пенджабского стрелкового полка и в эту минуту выглядел типичным английским офицером индийской армии: породистый здоровяк с тяжелыми скулами над квадратным подбородком. В его глазах горели опасные огоньки, и мне пришло в голову, что, имея дело с подобным человеком, только круглый дурак позволил бы себе пренебречь его инструкциями…»Вот как, например, ты», — шепнул мне мерзкий внутренний голос.
Пока я ждал, что последует дальше, у меня пересохло во рту.
— Видите ли, Хэрриот, — продолжал он, — после нашего последнего телефонного разговора о туберкулезной документации я надеялся, что вы дадите мне хоть небольшую передышку.
— Передышку?..
— Да-да, как ни глупо, но, во всех подробностях объясняя вам процедуру, я наивно полагал, что вы меня слушаете.
— Но я слушал. Очень внимательно!
— Неужели? Отлично! — Он одарил меня невеселой улыбкой. — В таком случае я был еще более наивен, полагая, что в дальнейшем вы будете следовать моим указаниям. По простоте душевной я считал, что вы примете их к сведению.
— Право же, мистер Харкорт, я принял… поверьте мне…
— Тогда почему же, — внезапно взревел он, хлопнув широкой ладонью по столу так, что чернильный прибор затанцевал, — тогда почему же вы устраиваете из них балаган?!
— Балаган? Простите, я не понимаю… — Больше всего мне хотелось выскочить из кабинета и убежать, но я сдержался.
— Не понимаете? — Он продолжал хлопать ладонью по столу. — Ну так я вам объясню. Сотрудник ветеринарной службы побывал на этой ферме и обнаружил, что вы не вручили там извещения о приведении помещения в порядок и его дезинфекции!
— Разве?
— Вот именно, черт вас дери. Фермеру вы его не вручили, а прислали мне. Или вы хотите, чтобы я продезинфицировал этот коровник? Не съездить ли мне туда и не поработать ли шлангом? Я немедленно отправлюсь, если вас это устроит!
— Что вы… что вы…
По-видимому, стучать одной ладонью Харкорту показалось мало — он пустил в ход вторую руку с совсем уж оглушительным результатом.
— Хэрриот! — загремел он. — Я хотел бы получить от вас ответ только на один вопрос: нужна вам эта работа или нет? Скажите только слово, и я передам ее другой ветеринарной фирме. Тогда, быть может, и вам, и мне жить будет спокойнее.
— Даю вам слово, мистер Харкорт, я… мы… нам очень нужна эта работа! — Я говорил с полной искренностью.
Инспектор откинулся на спинку кресла и несколько секунд молча смотрел на меня, а потом покосился на свои часы.
— Десять минут первого! — буркнул он. — «Красный Лев» уже открылся. Пойдемте выпьем пива.
В зале пивной он припал к кружке, потом аккуратно поставил ее перед собой на столик и устало взглянул на меня.
— Ей-богу, Хэрриот, кончили бы вы небрежничать! Просто сказать не могу, как это меня выматывает.
Я ему поверил: лицо его побледнело, а рука, снова взявшая кружку, заметно подрагивала.
— Право же, я искренне сожалею, мистер Харкорт. Не понимаю, как это получилось. Вроде бы я все проверял и перепроверял. Во всяком случае, я постараюсь больше не доставлять вам лишних затруднений.
Он кивнул и хлопнул меня по плечу.
— Ну ладно, ладно. Давайте выпьем по второй. Он пошел к стойке, вернулся с кружками и выудил из кармана небольшой квадратный пакет.
— Маленький свадебный подарок, Хэрриот. Ведь, кажется, скоро ваша свадьба? Так это от моей жены и от меня с нашими наилучшими пожеланиями.
Не зная, что сказать, я кое-как развязал веревочку и извлек из оберточной бумаги небольшой барометр.
Я бормотал слова благодарности, чувствуя, как у меня горят уши. Он был представителем министерства в наших краях, а я — самым новым и самым скромным из его подчиненных. Не говоря уж о том, что хлопот я ему, наверное, доставлял больше, чем все остальные, вместе взятые, — просто кара божья. И у него не было никаких причин дарить мне барометр.
Это последнее злоключение еще более усугубило мой страх перед заполнением бесчисленных бланков, и я мог только надеяться, что очередное туберкулезное животное попадется мне не скоро. Однако судьба не замедлила послать мне несколько напряженных дней клинических проверок, и на исходе очередного из них я с самыми дурными предчувствиями осматривал одну из айрширских коров мистера Моверли.
Легкое покашливание — вот что привлекло к ней мое внимание. Я остановился, и сердце у меня упало: костяк, туго обтянутый кожей, чуть ускоренное дыхание и этот глубокий сдерживаемый кашель! К счастью, теперь таких коров не увидишь, но тогда они были привычным зрелищем.
Я прошел вдоль ее бока и оглядел стену перед ее мордой. На грубой каменной кладке ясно виднелись роковые капли мокроты, и я быстро размазал одну на предметном стеклышке.
Вернувшись в Скелдейл-Хаус, я окрасил мазок по методике Циль-Нельсона и положил стеклышко под микроскоп. Среди одиночных клеток краснели скопления туберкулезных бацилл — крохотных, радужных, смертельных. Собственно говоря, я не нуждался в этом роковом подтверждении моего диагноза, и все-таки настроение у меня испортилось еще больше.
Когда на следующее утро я объявил мистеру Моверли, что корову придется забить, это его отнюдь не обрадовало.
— Наверняка простуда у нее и ничего больше, — проворчал он. (Фермеры, естественно, возмущались, когда мелкие бюрократишки вроде меня забирали их удойных коров.) — Да только ведь спорить с вами без толку.
— Уверяю вас, мистер Моверли, ни малейших сомнений нет. Я взял мокроту для анализа и…
— Да что уж тут разговаривать! — Фермер нетерпеливо махнул рукой. — Коли правительство, прах его побери, хочет забить мою корову, значит, ее забьют. Но ведь мне положено возмещение, верно?
— Да, конечно.
— Сколько это будет?
Я быстро прикинул. Согласно инструкции, животное оценивалось так, словно продавалось на рынке в нынешнем его состоянии. Минимальная компенсация составляла пять фунтов, и назначить больше за этот живой скелет явно было нельзя.
— Пять фунтов! — ответил я.
— А, пошли вы! — сказал мистер Моверли.
— Если вы не согласны, будет назначен оценщик.
— Да черт с ним! Чего тут возиться-то!
Он был явно очень раздражен, и я счел неблагоразумным сообщать ему, что он получит лишь часть из этих пяти фунтов — в зависимости от вскрытия.
— Вот и хорошо, — сказал я. — Так я переговорю с Джеффом Мэллоком, чтобы он забрал ее как можно скорее.
Мистер Моверли явно не испытывал ко мне нежных чувств, но это тревожило меня куда меньше, чем предстоящая возня с заполнением всех этих жутких бланков. При одной мысли, что вскоре мне предстоит отправить к Чарлзу Харкорту новую их партию, я обливался холодным потом.
И тут на меня снизошло озарение. Подобное случается со мной редко, но на этот раз идея действительно выглядела удачно: я сначала проверю все документы с Китти Паттисон и уж потом отошлю их официально.
Мне не терпелось привести свой план в исполнение. Почти с удовольствием я разложил заполненные бланки в один длинный ряд, подписал их и накрыл конвертами с соответствующими адресами. Затем позвонил в отдел.
Китти была очень мила и терпелива. По-моему, она не сомневалась в моей добросовестности, но понимала, что делопроизводитель я никуда не годный, и жалела меня. Когда я исчерпал список, она сказала одобрительно:
— Молодцом, мистер Хэрриот! На этот раз все в порядке. Вам остается только получить подпись живодера, оформить протокол вскрытия, и можете больше ни о чем не беспокоиться.
— Спасибо, Китти! — ответил я. — Вы сняли с моей души огромную тяжесть!
И я не преувеличивал. Все во мне пело от радости. Мысль, что на этот раз Чарлз на меня не обрушится, была словно солнце, вдруг засиявшее из черных туч. В самом безмятежном настроении я отправился к Мэллоку и договорился с ним, что он заберет корову.
— Приготовьте мне ее завтра для вскрытия, Джефф, — закончил я и поехал дальше с легким сердцем.
И когда на следующий день мистер Моверли отчаянно замахал мне от ворот своей фермы, для меня это явилось полной неожиданностью. Подъехав к нему, я заметил, что он крайне взволнован.
— Э-эй! — крикнул он, не дожидаясь, пока я вылезу из машины. — Я только с рынка вернулся, а хозяйка говорит, что тут побывал Мэллок!
— Совершенно верно, мистер Моверли, — ответил я с улыбкой. — Помните, я предупредил вас, что пришлю его за вашей коровой…
— Как же, помню! — Он умолк и смерил меня свирепым взглядом. — Только он не ту забрал!
— Не ту… что значит — не ту?
— Не ту корову, вот что! Увез лучшую мою корову. Элитную айрширку. Я купил ее в Дамфрисе на прошлой неделе, и ее только нынче утром доставили.
Ужас сковал меня. Я велел живодеру забрать айрширскую корову, которая будет заперта в отдельном стойле. А новую корову, конечно, для начала тоже заперли в отдельном стойле… С пронзительной четкостью я увидел, как Джефф и его подручный ведут ее по доске в фургон.
— Вина-то ваша! — Фермер грозно ткнул в меня пальцем. — Если он прикончит мою здоровую корову, вы за это ответите!
Последнего он мог бы и не говорить: да, я за нее отвечу множеству людей, и Чарлзу Харкорту в том числе.
— Звоните же на живодерню! — прохрипел я. Он безнадежно махнул рукой:
— Уже звонил. Там не отвечают. Застрелит ее он, как пить дать. А вы знаете, сколько я за нее заплатил?
— Неважно! Куда он поехал?
— Хозяйка говорит, в сторону Грамптона… минут десять назад.
Я включил мотор.
— Возможно, ему надо забрать и других животных… Я его догоню.
Стиснув зубы, я помчался по грамптонской дороге. Эта катастрофа была настолько немыслимой, что просто не укладывалась в мозгу. Не то извещение — уже беда, но не та корова… Даже представить себе невозможно. И все-таки это произошло! Уж теперь Харкорт меня уничтожит. Он неплохой человек, но у него нет выбора: такая промашка обязательно дойдет до министерского начальства и оно потребует голову виновника.
Мчась по деревушке Грамптон, я лихорадочно, но тщательно оглядывал въезды на каждую ферму. Вот за ними открылись луга, и я уже оставил всякую надежду, как вдруг далеко впереди над шпалерой деревьев мелькнула знакомая крыша мэллокского фургона.
Это было высокое сооружение с деревянными стенками, ошибиться я не мог. С торжествующим воплем я выжал газ до отказа и, охваченный охотничьим азартом, помчался туда. Но нас разделяло слишком большое расстояние, и уже через милю я понял, что сбился со следа.
Среди накопившихся за многие годы воспоминаний, пожалуй, ни одно не запечатлелось в моей душе с такой живостью и яркостью, как Великая Погоня За Коровой. Я и сегодня ощущаю пережитый тогда ужас. Фургон время от времени мелькал в лабиринте проселков, но, когда я добирался туда, моя добыча успевала скрыться за очередным холмом или в какой-нибудь глубокой лощине. К тому же я строил свои расчеты на том, что, миновав еще одну деревню, Мэллок повернет в Дарроуби, однако он продолжал ехать вперед. По-видимому, его вызвали откуда-то издалека.
Длилось это бесконечно, и я совсем изнемог. Приступы ледяного отчаяния сменялись взрывами надежды, и эта лихорадка вымотала мои нервы. И когда наконец я увидел перед собой на прямой дороге покачивающийся грузовик, у меня не оставалось уже никаких сил.
Ну теперь, во всяком случае, он никуда не денется! Выжав из старенькой машины все, на что она была способна, я поравнялся с грузовиком и непрерывно сигналил, пока он не остановился. Я проскочил вперед, затормозил и побежал к грузовику, чтобы объяснить, в чем дело, и извиниться. Но едва я взглянул в кабину, улыбка облегчения сползла с моих губ. Это был не Джефф Мэллок! Я гнался не за тем!
Я узнал мусорщика, который в совершенно таком же фургоне, как у Джеффа, объезжал здешние края, подбирая падаль, не интересовавшую даже живодера. Странная работа и странный человек! На меня из-под обтрепанной армейской фуражки глядели блестящие пронзительные глаза.
— Чего надо-то? — Он вынул изо рта сигарету и дружелюбно сплюнул на дорогу.
У меня перехватило дыхание.
— Я… Извините. Я думал, это фургон Джеффа Мэллока.
Выражение его глаз не изменилось, но уголки рта чуть-чуть дернулись.
— Коли вам Джефф требуется, так он небось давно у себя на живодерне. — И, снова сплюнув, он сунул сигарету обратно в рот.
Я тупо кивнул. Да, конечно, Джефф вернулся к себе на живодерню… и давным-давно. За мусорщиком я гонялся больше часа, и, значит, корова уже разделана и висит на крючьях. Джефф работал умело и быстро. И, забрав обреченных животных, не имел привычки тянуть.
— Ну, мне тоже домой пора, — сказал мусорщик. — Бывайте! — Он подмигнул мне, включил мотор и загромыхал по дороге.
Я побрел к своей машине. Торопиться больше было некуда. И как ни удивительно, теперь, когда все погибло, мне стало легче. Охваченный каким-то невозмутимым спокойствием, я вел машину и хладнокровно прикидывал, что мне сулит будущее. Во всяком случае, министерство с позором вычеркнет меня из своих списков. Я даже начал фантазировать: быть может, для этого существует какая-то церемония — торжественное сожжение министерского удостоверения или другой ритуал в том же духе.
Я попытался отогнать мысль, что мой последний подвиг может возмутить не только министерство. А Королевский ветеринарный колледж? Вдруг за подобные штучки человека лишают права заниматься практикой? Не исключено. И я со вкусом принялся размышлять, какие поприща остаются для меня открытыми. Мне часто казалось, что владельцы букинистических лавок должны вести весьма приятную жизнь, и теперь, серьезно взвешивая такую возможность, я решил восполнить отсутствие в Дарроуби этого очага культуры. Мне не без приятности рисовалось, как я сижу под ярусами пыльных томов, порой снимаю с полки какой-нибудь фолиант или просто гляжу на улицу из своего уютного мирка, где нет ни бланков, ни телефонных звонков, ни записок «Позв. мин.».
Въехав в Дарроуби, я не торопясь свернул к живодерне и вылез из машины у закопченного строения, из трубы которого поднимался черный дым. Отодвинув скользящую дверь, я увидел, что Джефф с удобством расположился на груде коровьих шкур, держа в окровавленных пальцах кусок яблочного пирога. И… да-да: позади него висели две половины коровьей туши, а на полу валялись легкие, кишки и другая требуха — печальные останки элитной айрширской коровы мистера Моверли.
— Здравствуйте, Джефф, — сказал я.
— Наше вам, мистер Хэрриот! — И он одарил меня безмятежной улыбкой, точно выражавшей его личность. — Вот закусываю. Всегда меня в эту пору на еду тянет! — Он с наслаждением запустил зубы в пирог.
— Да, конечно. — Я грустно оглядел разделанную тушу. Собачье мясо, да и его не так уж много. Впрочем, айрширы никогда особенно не жиреют. Мне никак не удавалось найти слова, чтобы объяснить Джеффу, что произошло, но тут он заговорил сам:
— Извиняюсь, мистер Хэрриот, только я нынче не поспел, — сказал он, беря видавшую виды кружку с чаем.
— Про что вы?
— Ну я же люблю все для вас приготовить, да только нынче вы раненько пожаловали.
Я ошеломленно уставился на него.
— Но… но ведь все готово? — Я махнул рукой на разделанную тушу.
— Да нет, это не она.
— Как не она? Значит, это не корова с фермы Моверли?
— Во-во. — Он отпил четверть кружки и утер рот. — Пришлось начать с этой. А та еще в фургоне на заднем дворе.
— Живая?!
Он как будто слегка удивился:
— А как же? Я же за нее еще не брался. Хорошая коровка, хоть и больная.
От радости я чуть не потерял сознание.
— Да она здорова, Джефф. Вы не ту корову забрали!
— Не ту? — Его ничем нельзя было поразить, но он явно ждал объяснения, и я сообщил ему, как все произошло.
Когда я кончил, его плечи подрагивали, а ясные красивые глаза на розовом лице весело блестели.
— Это же надо! — пробормотал он и продолжал посмеиваться. Мой рассказ нисколько не нарушил его душевного равновесия, и смех этот был мягким и дружеским. Пусть он съездил напрасно, а фермер переволновался — ни то ни другое его совершенно не трогало.
И глядя на Джеффа Мэллока, я в который раз подумал, что постоянная возня с заразными тушами среди смертоносных бактерий, как ничто другое, дарит человеку безмятежное внутреннее спокойствие.
— Вы съездите сменить корову? — спросил я.
— Немножко погодя. Спешить-то особо некуда. А я с едой торопиться не люблю. — Он удовлетворенно вздохнул. — Может, и вы перекусите, мистер Хэрриот? Подкрепитесь-ка маленько! — Он налил еще одну кружку и, отломив солидный кусок пирога, протянул его мне.
— Нет… нет… э… спасибо, Джефф. Вы очень любезны, но я… спасибо… мне пора.
Он пожал плечами, улыбнулся и взял трубку, которая покоилась на овечьем черепе. Смахнув с мундштука налипшие мышечные волоконца, он чиркнул спичкой и блаженно развалился на шкурах.
— Ну, так пока до свидания. Загляните вечером, все будет готово. — Он смежил веки, и его плечи вновь задергались. — Уж теперь-то я не промахнусь.
Пожалуй, прошло больше двадцати лет с тех пор, как я в последний раз выбраковал туберкулезную корову — туберкулез теперь большая редкость. И короткая запись «Позв. мин.» уже не леденит мне кровь, и грозные бланки, так меня травмировавшие, тихо желтеют на дне какого-то ящика.
Все это навсегда исчезло из моей жизни. Как и Чарлз Харкорт. Но его я вспоминаю каждый день, когда смотрю на маленький барометр, который все еще висит у меня над столом.
Некоторые ветеринары, кроме того, исполняют обязанности местных инспекторов Министерства сельского хозяйства и в этой роли должны, в частности, проверять рогатый скот на туберкулез, опасный не только для самих животных, но и для людей, пьющих их молоко. Для проверки животному по отдельности вводят в кожу две небольшие дозы туберкулина двух типов, полученного из туберкулезных бактерий. Через 72 часа измеряют припухлость вокруг места инъекции. Сравнивая ее с нормальной толщиной кожи и следуя определенной формуле истолкования результатов, инспектор способен обнаружить больное животное, которое подлежит немедленному забою.
Еженедельные аукционы в Боробридже (и Ярме) возникли на одной из старых гуртовых дорог, по которым перегоняли скот. Владельцы молочных ферм продавали бычков и покупали телушек; животных мясных пород фермеры покупали для откорма или ради получения телят, а мясники — на убой. Большие аукционы устраивались также в Либерне, Йорке, Хосе, Норталлертоне и в Терске. Примерно на пятидесяти таких рынках в Йоркшире ежегодно в 30-е годы продавалось и покупалось более полумиллиона голов скота.
Обычно фермер для этой тяжелой работы старался выбрать погожий осенний день. Запряженный лошадьми плуг вел по полю борозду за бороздой, запахивая стерню и готовя землю под корнеплоды в будущем году. Лошадей в плуг чаще запрягали бок о бок, причем у каждой была своя любимая сторона — уже вспаханная или не вспаханная.
Вирус, вызывающий эту болезнь, обычно завозится в страну с импортируемым мясом. Ящур не всегда смертелен, но заболевшие парнокопытные животные — будь то крупный рогатый скот, овцы, свиньи или козы — испытывают большие страдания, причем болезнь очень заразна. Лечению она не поддается, и в Англии фермы, где обнаруживается ящур, подвергают строгому карантину; всех заболевших животных и тех, с которыми они соприкасались, забивают, а в районе запрещаются охота и прогон или провоз скота. О каждом подозрительном случае полагается извещать Министерство сельского хозяйства и полицию, которая принимает необходимые меры.
Если на какой-то ферме появился ящур, на всех соседних вводятся строгие меры предосторожности. Проезд машин и повозок разрешается только после того, как их колеса будут тщательно промыты дезинфицирующей жидкостью. Все это проделывается не за страх, а за совесть, так как эпидемия ящура обходится очень дорого. Тяжелые его эпидемии в Англии в 1922–1924 годах причинили убытков около 3 миллионов фунтов стерлингов, а катастрофическая вспышка в 1967–1968 годах обошлась в 27 миллионов, и забиты были сотни тысяч животных.
Во время вспышки очень заразного и не поддающегося лечению ящура все фермы в пораженном районе стараются помешать распространению вируса. Обувь можно продезинфицировать, но вирус разносится с ветром. На зараженной ферме полагается забить всех парнокопытных животных, тщательнейшим образом вычистить и продезинфицировать все постройки и не заводить нового скота в течение полутора месяцев. Теперь введены компенсации, однако потеря предполагаемого дохода и гибель плодов многолетнего труда могут привести к разорению.
Стог, сложенный из снопиков ржи, накрывается кровлей, чтобы уберечь зерно от дождя и ветра. На кровлю шла овсяная или пшеничная солома, иногда камыш. Кровельный материал накладывается тонким слоем и по традиции опоясывается жгутами из овсяной соломы, которые заблаговременно свивают старики и мальчишки. На смену жгутам пришла веревка из кокосового волокна. Колышки или прищепки из лещины удерживают жгуты в нужном положении, пока работа не завершается. Кровлю увенчивают украшением из соломы. Работу эту не всегда удается закончить в один день, так как стога бывают очень большими.
С середины XIX века поля начали засевать с помощью сеялки, в которую запрягали лошадь. Эта двухрядная сеялка процарапывает во вспаханной земле две канавки, в которые из семенного ящика по семяпроводам сыплется зерно. Передачи, вращаемые задними колесами, поворачивают в семенном ящике диски, которые забрасывают зерна в небольшие совки, ссыпающие их в семяпроводы. Поток семян можно регулировать в зависимости от того, к каким культурам они принадлежат.
Раньше некоторые стригали предпочитали сидеть на табурете, положив овцу на другой. Теперь они, стоя, нагибаются над овцой. Руно необходимо сохранить чистым и оберегать его от соприкосновения с травой или почвой. Эта работа обычно идет в сарае или под навесом, где пол либо старательно подметен, либо укрыт брезентом. Стригали надевают мягкие туфли или снимают обувь. В йоркширских холмах овец стригли простыми ножницами, но с 1945 года началась электрификация, что позволило пользоваться для стрижки овец электрическими ножницами.
Рабочая лошадь оставалась запряженной по 8 часов, а в дни жатвы и дольше, поэтому сбруя требовалась не только крепкая, но и удобная. Лучшим материалом для нее была кожа, которой обтягивался и деревянный остов хомута. К нему цепями или кожаными постромками припрягали тележку, плуг или какую-нибудь машину, так что нагрузка ложилась на грудь и плечи лошади.
11. Срочная операция
Иногда я получал увольнительную и отправлялся в Манчестер. И, вероятно, потому, что я недавно стал отцом, мое внимание на улицах неизменно привлекали детские коляски. Чаще всего их катили женщины, но иной раз можно было увидеть с коляской и мужчину. В городе такое зрелище, впрочем, ничего особенного собой не представляет. Другое дело, если мужчина толкает перед собой детскую коляску по пустынному проселку. И тем более, если в коляске едет большая собака.
Именно это я увидел как-то утром в холмах над Дарроуби и невольно притормозил. В последние недели эта странная пара уже несколько раз попадалась мне на глаза, и было очевидно, что она появилась в наших краях совсем недавно.
Эта странная пара уже несколько раз попадалась мне на глаза, и было очевидно, что она появилась в наших краях совсем недавно.
Когда я поравнялся с коляской, мужчина посмотрел на меня, приветственно поднял руку и улыбнулся. Эта улыбка на черном от загара лице была удивительно дружелюбной. Я дал ему на вид лет сорок. Загорелая шея не стянута ни галстуком, ни воротничком, линялая полосатая рубаха расстегнута на груди, хотя день выдался холодный.
Я невольно задумался, кто он такой и чем занимается. Костюм, состоявший из ветхой замшевой куртки для гольфа, вельветовых брюк и крепких сапог, ничего мне не сказал. Многие, возможно, сочли бы его просто бродягой, но в нем чувствовалась деловитая энергия, необычная для людей такой категории.
Я опустил стекло дверцы, и щеку мне обжег ледяной ветер йоркширского марта.
— Утро нынче морозное, — заметил я. Он как будто удивился.
— Ага, — сказал он после паузы. — Похоже, что так.
Я поглядел на коляску, старую и ржавую, на восседающего в ней большого пса. Это был ларчер — помесь колли с грейхаундом. Он ответил мне взглядом, полным спокойного достоинства.
— Хороший пес, — сказал я.
— Джейк-то? Еще какой! — Он снова улыбнулся, открыв ровные белые зубы. — Лучше не найти.
Я кивнул на прощание и поехал дальше, но они еще долго отражались в зеркале заднего вида: коренастый мужчина, который бодро шагал, откинув голову и расправив плечи, и большой пятнистый пес, возвышающийся над детской коляской, точно статуя.
Новая встреча с этой поразительной парой не заставила себя ждать. Я осматривал зубы ломовой лошади во дворе фермы и вдруг заметил, что выше по склону, за конюшней, у каменной стенки, стоит на коленях какой-то человек, а рядом возле детской коляски сидит на траве большая собака.
— Э-эй! Кто это? — спросил я у фермера, кивнув на холм.
Он засмеялся:
— Это Родди Траверс. Вы его знаете?
— Нет. Как-то перекинулся с ним словом на дороге, и все.
— На дороге? Это верно. — Он кивнул. — Родди только там и увидишь.
— Но кто он? Откуда?
— Вроде бы он йоркширец, только точно не знаю. Да и никто не знает. Но я вам одно скажу: руки у него золотые. За что ни возьмется, все сделает.
— Да, — сказал я, наблюдая, как Траверс ловко укладывает плоские камни, заделывая пролом в стенке. — Теперь ведь мало кто берется чинить эти ограды.
— Верно. Работа не из простых, а умельцев все меньше становится. Родди тут мастер. Ну да ему все по плечу — что изгороди ставить, что канавы копать, что за скотиной ходить.
Я взял напильник и начал обтачивать острые углы на коренных зубах лошади.
— И долго он у вас останется?
— Как кончит со стенкой, так и уйдет. Я бы его подзадержал, да только он никогда в одном месте долго не остается.
— Но где-то у него есть же свой дом?
— Нету. — Фермер снова засмеялся. — Родди живет налегке. Все его добро у него в коляске.
На протяжении следующей недели, пока весна мало-помалу вступала в свои права и на солнечных склонах высыпали первоцветы, я часто видел Родди — то где-нибудь на дороге, то лихо орудующего лопатой в канаве, опоясывающей луга. И всегда тут же был Джейк — трусил рядом или сидел и смотрел, как он работает. Но встретились мы снова, только когда я вакцинировал овец мистера Посона от размягченной почки.
Всего их было три сотни, и работники загоняли по нескольку овец в маленький закут, где Родди хватал их и удерживал, пока я делал прививку. Оказалось, что и в этом он мастер. Полудикие овцы с холмов пулей проскакивали мимо него, но он спокойно ловил их за длинную шерсть, иногда даже в прыжке, и задирал передние ноги так, чтобы открылся голый участочек кожи под мышкой, который природа словно нарочно создала для иглы ветеринара. Снаружи на открытом склоне в своей обычной позе сидел большой ларчер и с легким интересом посматривал на местных собак, которые рыскали между загонами, но ни в какое общение с ними не вступал.
— А он у вас хорошо воспитан.
Родди улыбнулся:
— Да, Джейк не будет бегать туда-сюда, мешая людям. Он знает, что должен сидеть там, пока я не кончу. Вот он и сидит.
— Причем, судя по его виду, он вполне этим доволен. — Я снова взглянул на Джейка, такого спокойного и счастливого. — И жизнь он ведет чудесную, странствуя с вами повсюду.
— Что так, то так, — вмешался мистер Посон, пригнавший новую порцию овец. — Никаких забот не знает, прямо как его хозяин.
Родди промолчал, а когда овцы вбежали в закут, он выпрямился и перевел дух. Ему приходилось нелегко, и по его лбу стекали струйки пота, но взгляд, которым он обвел вересковую пустошь и встающий за ней склон холма, был исполнен удивительной безмятежности. И тут он сказал:
— Пожалуй, так оно и есть. Нам с Джейком тревожиться не из-за чего.
Мистер Посон весело ухмыльнулся:
— Вот это ты правду сказал, Родди. Ни жены, ни ребят, ни взносов по страховке, ни долга в банке — не жизнь у тебя, а малина.
— Оно так, — заметил Родди. — Да ведь и денег тоже нету.
Фермер бросил на него лукавый взгляд:
— Значит, что же? У тебя на душе поспокойнее было бы, если бы ты отложил деньжат на черный день?
— Да нет! С собой же их таскать не будешь, а пока человеку на расходы хватает, с него и довольно.
В этих словах не было ничего особенно оригинального, но я запомнил их на всю жизнь. Потому что сказал их Родди — и сказал с неколебимым убеждением.
Когда я закончил и овцы радостно затрусили назад в луга, я повернулся к Родди:
— Большое спасибо. Мне куда легче работать, когда у меня такой помощник, как вы. — Я вынул сигареты. — Хотите?
— Нет, спасибо, мистер Хэрриот. Я не курю.
— Неужели?
— Ага. И не пью. — Он мягко улыбнулся мне, и я вновь почувствовал в нем особое душевное и физическое здоровье. Он не пил, не курил, трудился под открытым небом, не ища материальных благ, не мучаясь честолюбивыми желаниями, — вот откуда эти ясные глаза, свежее лицо и крепкие мышцы. Он не выглядел дюжим силачом, но в нем было что-то несокрушимое.
— Ну, Джейк, пора обедать, — сказал он, и большой пес радостно запрыгал вокруг него. Я ласково заговорил с Джейком, а он в ответ бешено завилял хвостом и дружески повернул ко мне узкую красивую морду. Я погладил его, потрепал за ушами.
— Какой красавец, Родди! Лучше не найти, как вы тогда сказали.
Я пошел в дом вымыть руки и на крыльце оглянулся. Они устроились под оградой: Родди раскладывал на земле термос и пакет с едой, а Джейк нетерпеливо на него поглядывал. Ветер свистел над оградой, на них лились солнечные лучи, и оба выглядели удивительно счастливыми.
— Он, знаете, гордый, — сказала фермерша, когда я нагнулся над раковиной. — Разве ж я его не накормила бы? Но он в кухню не пойдет, а сидит вот так со своей собакой.
Я кивнул.
— А где он спит, когда работает на фермах?
— Да где придется. На сеновале, в амбаре, а то и под изгородью. У нас он ночует в свободной комнате. Да его всякий в дом пригласит, потому что он на редкость опрятный.
— Вот как? — Я взял висевшее на крюке полотенце. — Значит, независимый человек.
Она задумчиво улыбнулась:
— Что есть, то есть. Ему, кроме его собаки, никто не нужен. — Она вытащила из духовки благоухающую сковороду жареной ветчины и поставила ее на стол. — Но я вам вот что скажу: другого такого поискать. Родди Траверс всем нравится, уж очень он хороший человек.
Родди провел в окрестностях Дарроуби все лето, и я постоянно видел его то на фермах, то с детской коляской на дороге. Во время дождя он облачался в рваное габардиновое пальто, слишком для него длинное, но все остальное время расхаживал в куртке для гольфа и вельветовых брюках. Не знаю, как он обзавелся своим гардеробом, но, конечно, в гольф он ни разу в жизни не играл. Это была еще одна из окружавших его маленьких тайн.
Как-то утром в начале октября я встретил его на проселке среди холмов. Ночью подморозило, и пастбища побелели — каждая травинка была обведена жесткой каймой инея.
Я был закутан до ушей и постукивал пальцами в перчатках, чтобы согреть их, но первое, что увидел, опустив стекло, была голая грудь под расстегнутой рубашкой без воротничка.
— Доброго вам утра, мистер Хэрриот, — сказал он. — Рад, что мы встретились. — Он помолчал и одарил меня своей безмятежной улыбкой. — Тут еще работки недели на две, а потом я пойду дальше.
— Ах так! — Я уже познакомился с ним достаточно близко, чтобы не спрашивать, куда он собрался, и просто поглядел на Джейка, обнюхивавшего траву на обочине. — Как вижу, сегодня он решил прогуляться.
Родди засмеялся:
— Ну, иногда ему побегать хочется, а иногда прокатиться. Сам решает.
— Ну что же, Родди, — сказал я, — до новой встречи. Желаю вам всего хорошего.
Он помахал мне и бодро зашагал по замерзшей дороге, а меня охватило странное ощущение утраты.
Но я поторопился. Часов в восемь вечера раздался звонок в дверь. Я открыл и увидел на крыльце Родди. Позади него в морозных сумерках маячила вездесущая коляска.
— Вы моего пса не поглядите, мистер Хэрриот?
— А что с ним?
— Толком не знаю. Вроде бы… как обмирает.
— Обмирает? Джейк? На него это что-то не похоже. А кстати, где он?
Родди указал назад.
— В коляске. Под брезентом.
— Хорошо. — Я распахнул дверь пошире. — Везите его в дом.
Родди ловко втащил заржавелую колымажку на крыльцо и под скрипы и взвизгивания колес покатил ее по коридору к смотровой. Там он отстегнул застежки, откинул брезент, и в ярком свете ламп я увидел вытянувшегося под ним Джейка. Его голова лежала на свернутом габардиновом пальто, а по сторонам ютилось все земное имущество его хозяина: перевязанный бечевкой узелок со сменной рубашкой и носками, пачка чая, термос, нож с ложкой и старый армейский ранец.
Пес поднял на меня полные ужаса глаза, я погладил его и почувствовал, что все его тело дрожит мелкой дрожью.
— Пока оставьте его в коляске, Родди, и расскажите поточнее, что с ним такое.
Он сплел подрагивающие пальцы.
— Это днем началось. Бегал себе в траве, радовался и вдруг свалился, вроде как в припадке.
— В каком припадке?
— Напрягся весь и упал на бок. Лежит, задыхается, на губах пена. Я уж думал, ему конец. — Глаза Родди расширились, уголки рта задергались при одном воспоминании об этой минуте.
— И долго это длилось?
— Да несколько секунд. А потом вскочил, словно ничего и не было.
— Но затем все повторилось снова?
— Ага. И опять, и опять. Я чуть не свихнулся. А в промежутках он словно совсем здоров. Ну совсем здоров, мистер Хэрриот!
Зловещие симптомы начинающейся эпилепсии?
— Сколько ему лет? — спросил я.
— В феврале пять сравнялось.
Ну, во всяком случае, для эпилепсии поздновато. Я взял стетоскоп и прослушал сердце. Слушал я очень внимательно, но в ушах у меня раздавались только быстрые частые удары, вполне нормальные для испуганного животного. Никаких отклонений. Температура тоже оказалась нормальной.
— Давайте положим его на стол, Родди. Беритесь сзади.
Большой пес бессильно повис у нас на руках, но, немного пролежав на гладком столе, робко посмотрел вокруг, осторожно приподнялся и сел. Потом лизнул щеку хозяина, и хвост между задними лапами завилял.
— Вы только посмотрите! — воскликнул Родди. — Опять он совсем здоров. Будто ничего с ним и не было.
И действительно, Джейк совсем ободрился. Он раза два покосился на пол, потом вдруг спрыгнул со стола, подбежал к хозяину и положил лапы ему на грудь, отчаянно виляя хвостом.
Я оглядел его.
— Ну вот и прекрасно. Мне он было не понравился, но, по-видимому, все прошло. Я сейчас…
Испуганно замолчав, я уставился на Джейка. Он соскользнул на пол и широко раскрыл пасть в отчаянной попытке вздохнуть. Судорожно хрипя и пошатываясь, он побрел по комнате, наткнулся на коляску и упал на бок.
— Да что же это… Быстрей! Положим его на стол! — Я ухватил пса поперек живота, и мы взвалили его назад на стол.
Я тупо смотрел на распростертое тело. Джейк уже не пытался вздохнуть. Он был без сознания и не дышал.
Я нащупал пульс под задней лапой — частый, хотя и слабый… Но он же не дышит!
Смерть могла наступить в любую секунду, а я беспомощно стою рядом, и от всех моих ученых познаний нет никакого толку. В полном отчаянии я хлопнул пса ладонью по ребрам.
— Джейк! — крикнул я. — Да что с тобой, Джейк? Словно в ответ, ларчер хрипло задышал, веки у него задергались и он посмотрел по сторонам. Но он все еще был скован смертельным страхом, и я начал ласково поглаживать его по голове.
Долгое время мы молчали, потом пес оправился, сел и посмотрел на нас спокойными глазами.
— Ну вот, — тихо сказал Родди. — Опять то же самое. Ну ничего не понимаю! А ведь я кое-что про собак знаю.
Я промолчал. Я тоже ничего не понимал, а ведь я был дипломированным ветеринаром.
— Родди, это был не припадок, — сказал я наконец. — Он давился. Что-то перекрывает дыхательное горло. — Я вынул из нагрудного кармана электрический фонарик. — Сейчас погляжу.
Раскрыв Джейку пасть, я прижал указательным пальцем язык и посветил фонариком. Он был добродушным, флегматичным псом и не пытался вырваться, но я все равно не увидел ничего ненормального. Про себя я отчаянно надеялся, что обнаружу где-нибудь в глотке застрявший кусок кости, но луч тщетно скользил по розовому языку, по здоровым миндалинам и поблескивающим задним зубам. Нигде ничего.
Я попробовал запрокинуть его голову еще больше, и тут он весь напрягся, а Родди вскрикнул:
— Опять начинается!
Он не ошибся. Я в ужасе смотрел, как пятнистое тело вновь распростерлось на столе. Вновь пасть разинулась, а на губах запузырилась пена. Вновь дыхание остановилось и грудная клетка замерла в неподвижности. Шли секунды, я шлепал ладонью по ребрам, но теперь это не помогало. Мне вдруг стала ясна вся трагичность происходящего: это же был не просто пес, для Родди это было самое близкое в мире существо, а я стою и смотрю, как он издыхает.
И тут я услышал слабый звук, глухой кашель, от которого губы собаки даже почти не дрогнули.
— Черт подери! — крикнул я. — Он же давится, давится! Значит, там что-то должно быть!
Опять я приподнял голову Джейка и сунул фонарик в пасть, и тут — я никогда не перестану этому радоваться! — пес снова кашлянул, узкая голосовая щель приоткрылась и на миг показала причину удушья. Там за провисающим надгортанником я увидел что-то вроде горошины.
— По-моему, камешек! — ахнул я. — Над самой трахеей.
— В кадыке, что ли?
— Вот именно. И камешек этот время от времени перекрывает дыхательную трубку, точно шариковый клапан. — Я встряхнул голову Джейка. — Сейчас я сместил камешек, и вот видите, он уже приходит в себя.
Вновь Джейк ожил и задышал ровно. Родди провел ладонью по узкой голове, по спине, по мощным мышцам задних ног.
— Но… но он же опять будет давиться? Я кивнул:
— Боюсь, что да.
— А потом камешек застрянет поплотнее, и он задохнется? — Родди побелел.
— Вполне возможно. Поэтому камешек необходимо извлечь.
— Как же?..
— Вскрыть горло. И немедленно. Другого выхода нет.
— Ладно. — Он сглотнул. — Делайте. Если он опять свалится, я не выдержу.
Я хорошо понимал, что он чувствует. У меня у самого подгибались колени, и я боялся, что могу потерять сознание, если Джейк снова начнет давиться.
Схватив ножницы, я быстро выстриг шерсть с нижней поверхности горла. Дать общий наркоз я не рискнул, а сделал местную анестезию. Потом протер кожу спиртом. К счастью, в автоклаве лежали уже стерилизованные инструменты, я вынул из него поднос и поставил на каталку рядом со столом.
— Крепче держите голову, — хрипло скомандовал я и взял скальпель.
Я рассек кожу, фасцию, тонкие слои грудино-подъязычной и лопаточно-подъязычной мышц и обнажил вентральную поверхность гортани. На живой собаке я никогда ничего подобного не делал, но тут было не до колебаний. Еще две-три секунды, чтобы рассечь слизистую оболочку и заглянуть внутрь.
Вот он! Действительно камешек. Серый, блестящий и совсем маленький. Однако достаточно большой, чтобы убить.
Необходимо было быстро извлечь его точным движением, чтобы не протолкнуть в трахею. Я откинулся, порылся в инструментах, взял анатомический пинцет и занес его над разрезом. Конечно, у великих хирургов руки так не трясутся и они не пыхтят. Но я стиснул зубы и ввел пинцет в разрез. Когда я подвел его к камешку, моя рука, словно по волшебству, перестала дрожать.
Пыхтеть я тоже перестал. Собственно говоря, я ни разу не вздохнул, пока очень медленно и осторожно извлекал блестящий камешек наружу. Но вот он с легким стуком упал на стол.
— Это он? — шепотом спросил Родди.
— Да. — Я взял иглу и шелк. — Все в порядке.
На зашивание ушло всего несколько минут, но под конец Джейк уже нетерпеливо перебирал лапами и поглядывал вокруг блестящими глазами.
Родди вернулся с ним через десять дней снять швы. Собственно говоря, это было его последнее утро в наших краях, и, вытащив несколько шелковых петелек из отлично зажившей ранки, я проводил его до дверей, а Джейк крутился возле нас.
На тротуаре у крыльца во всем своем дряхлом ржавом величии стояла детская коляска. Родди откинул брезент.
— Ну-ка! — сказал он, и большой пес вспрыгнул на свое привычное место.
Родди взялся за ручку обеими руками, и осеннее солнце, вдруг выплывшее из-за туч, внезапно озарило картину, успевшую стать такой знакомой и привычной. Куртка для гольфа, расстегнутая рубашка, загорелая грудь, красавец пес, небрежно посматривающий по сторонам со своего высокого трона.
— Ну, всего хорошего, Родди, — сказал я. — Думаю, вы сюда еще вернетесь.
Он обернулся, и я снова увидел его улыбку.
— Да, наверное.
Он толкнул коляску, и они отправились в путь — нелепая повозочка скрипела, а Джейк мягко покачивался в ней. И тут я вспомнил то, что увидел под брезентом в тот вечер в операционной. Ранец, в котором, конечно, хранятся бритва, полотенце, мыло и еще другие мелочи. Пачка чая, термос. И еще кое-что — старая помятая фотография молодой женщины, случайно выскользнувшая из конверта. Она и усугубила таинственность этого человека, и многое прояснила.
Фермер был прав. Все свое имущество Родди вез в своей коляске. И по-видимому, ему больше ничего не было нужно — во всяком случае, заворачивая за угол, он что-то бодро насвистывал.
По дорогам северного Йоркшира бродили бездомные люди, нередко придерживаясь определенных годовых маршрутов. Некоторые из них зимой объезжали лошадей, а летом большинство нанимались на сенокос или жатву. Среди этих бродяг было немало работников, которые предпочли однообразному труду на ферме гораздо менее обеспеченную, но независимую жизнь. Все свое нехитрое имущество они таскали на себе, спали под открытым небом, ловили, часто нарушая законы о браконьерстве, мелкую дичь на обед и работали два-три дня в неделю. Деньги им платили по завершении работы — и частенько они их тут же пропивали.
Овец этой теперь редкой породы держали в основном на фермах, расположенных по нижним склонам холмов. Они крупные, с голубовато-серой мордой и витой шерстью. Хотя руно у них пышное и высококачественное, их в последние годы почти перестали разводить. Однако растущий спрос на нежирную баранину может вновь привлечь к ним внимание овцеводов.
Зимой пасущихся в холмах овец подкармливали сеном. Чтобы доставить его в холмы, фермер вырезал три пласта из стога в сарае и накладывал их друг на друга поперек разложенной на земле веревки, а затем затягивал ее сверху и закреплял жгутом сена. Каждый вьюк весил от 25 до 50 кг.
Два вьюка одинакового веса (или уравновешенные камнями) перекидывали через спину низкорослой местной лошади, и она взбиралась с ними к зимнему овечьему пастбищу, если его заносило снегом или трава была сильно ощипана. Фермер, добравшись до места, выдергивал жгуты, скреплявшие веревки, и сено падало на землю перед сбегающимися овцами.
Руно кладется срезанной стороной на скамью или табурет, и хвостовая часть удаляется. Затем оно складывается боками внутрь и туго свертывается с хвостового конца. Шерсть, снятая с шеи, перекручивается в веревку, обматывается вокруг остального руна, и конец ее для надежности засовывается внутрь.
12. Яркие огни
Меня отправили в Истчерч на остров Шеппи. Я понимал, что это последний перевалочный пункт.
Глядя на неряшливый строй, я вдруг осознал, что уже скоро утренних поверок для меня не будет. У меня мелькнула горькая мысль, что в скарборском УАК никто бы такое скопище строем не назвал. Мне вспомнились застывшие голубые шеренги перед Гранд-отелем — их бы и гвардейцы не устыдились. Все до единого вытянулись по стойке «смирно», все смотрят прямо перед собой, не скашивая глаз ни вправо, ни влево. Сапоги сияют, пуговицы горят золотом. Вдоль строя проходит офицер в сопровождении старшего сержанта, и ни единого шороха, ни единого движения.
Я не меньше всех прочих ворчал на суровую дисциплину, на требовательность к внешнему виду, на нескончаемую чистку и полировку, на марши и учения, но теперь, когда вся эта военная рутина осталась позади, она вдруг обрела смысл и мне ее очень не хватало.
Здесь летчики стояли в шеренгах, расслабившись, переговаривались, а иногда и покуривали украдкой, пока сержант перед строем выкликал фамилии по списку и не торопясь знакомил нас с распорядком дня.
В этот день он особенно тянул, перебирал какие-то листки, трудолюбиво выводил пометки на полях. Дюжий ирландец справа от меня нетерпеливо переминался с ноги на ногу, а затем сердито завопил:
— … сержант! Сколько нам еще… торчать тут? У меня уже… мочи нет стоять.
Сержант даже головы не повернул.
— Заткни пасть, Брейди, — ответил он. — Ничего, постоишь, пока я вам не скомандую «разойдись».
Вот так оно и шло в Истчерче, огромном отстойнике ВВС, где проходил окончательную проверку «всякий сброд и хлам», как нас неофициально называли. В этом большом разбросанном на обширной территории лагере были собраны самые разные служащие ВВС, которых объединяло лишь одно: все они ждали. Одни — возвращения в часть, но большинство — увольнения.
Лагерь окутывала атмосфера вялой покорности судьбе: все мы смирились с мыслью, что просто тянем время. Требования устава, конечно, соблюдались, но скорее символически, и на многие нарушения дисциплины начальство смотрело сквозь пальцы. И, как я уже говорил, каждый обитатель лагеря просто ждал… ждал…
Мне казалось, что маленький Нед Финч тоже все время ждет чего-то в своем глухом углу среди йоркширских холмов. Я словно опять слышу, как его хозяин кричит на него:
— Господа бога ради, да прочухайся ты! Не стой столбом! — С этими словами мистер Даггетт ухватил брыкающегося теленка и свирепо уставился на старого работника.
Нед ответил ему равнодушным взглядом. На его лице не отразилось ничего, но в молочно-голубых глазах я вновь увидел выражение, которое словно навсегда застыло в них: словно он чего-то ждал и не надеялся дождаться. Он попробовал схватить другого теленка, но без особого азарта, и был отброшен в сторону. Тогда он уцепился за шею плотного трехмесячного бычка, который проволок его шагов десять, а затем стряхнул на солому.
— О, чтоб его! Хоть этого-то уколите, мистер Хэрриот, — рявкнул мистер Даггетт, подставляя мне шею теленка. — Похоже, ловить их всех мне придется.
Я сделал инъекцию. Мне предстояло ввести вакцину, предупреждающую пневмонию, еще девятнадцати телятам. Неду приходилось туго. Маленький, щуплый, он, на мой взгляд, совершенно не подходил для такого труда, но всю свою жизнь (а ему перевалило за шестьдесят) он был работником на ферме и, седой, лысеющий, сгорбленный, все еще держался.
Мистер Даггетт ухватил мощной рукой пробегавшего мимо теленка, а другой стиснул его ухо. Малыш, видимо, сообразил, что сопротивляться бесполезно и даже не попытался вырваться, когда я вонзил иглу ему в шею. В углу напротив Нед уперся коленом в зад теленка, которого пытался оттеснить к стене, но довольно вяло, и хозяин испепелил его уничтожающим взглядом.
Вакцинирование мы кончили почти без помощи хилого работника и вышли во двор. Мистер Даггетт вытер вспотевший лоб. Был холодный ноябрьский день, но он весь покрылся испариной и, на секунду привалившись к стене, подставил свою долговязую фигуру ветру с холмов.
— Толку от него чуть, — пробурчал фермер. — Сам не знаю, чего я с ним вожжаюсь. — Некоторое время он продолжал ворчать себе под нос, а потом крикнул:
Эй, Нед! Работник, безучастно побредший куда-то по булыжнику, повернул к нему худое лицо с покорными, но ждущими чего-то глазами.
— Перетаскай-ка мешки с зерном в амбар, — распорядился мистер Даггетт.
Нед молча направился к тележке и с трудом взвалил на плечо тугой мешок. Пока он поднимался по каменным ступенькам амбара, его ноги-спички подрагивали и подгибались под тяжестью ноши.
Мистер Даггетт покачал головой и повернулся ко мне. Его длинное лицо со впалыми щеками было по обыкновению меланхоличным.
— А знаете, отчего Нед эдакий? — спросил он доверительным шепотом.
— Простите?
— Ну, почему он теленка изловить не может.
Я полагал, что причина в том, что Нед невысок ростом, слабосилен, да и вообще порядочный недотепа, но фермер отрицательно качнул головой.
— Нет? А почему?
— Так я вам скажу. — Мистер Даггетт настороженно глянул через двор и прикрыл рот ладонью. — Уж очень его яркие огни тянут.
— А?
— Я же вам толкую: от ярких огней он ну просто чумеет.
— Ярких?.. Каких… где?..
Мистер Даггетт наклонился к моему уху:
— Чуть вечер, так он уже в Бристон шагает.
— В Бристон? — Я повернулся и поглядел на деревушку по ту сторону долины в трех милях от этой уединенной фермы, единственном обиталище человека в ее окрестностях. Кучка старых домов темнела в безмолвии на фоне зеленого склона. Конечно, по вечерам керосиновые лампы отбрасывают из окон неверный желтый свет, но какие же это яркие огни?
— Я что-то не понимаю.
— Так он… в трактир идет.
— Ах да, трактир!
Мистер Даггетт внушительно кивнул, но мое недоумение не рассеялось. «Халтонский герб» представлял собой квадратную кухню, где можно было выпить кружку пива и где по вечерам старики играли в домино. На мой взгляд, этот трактир не слишком походил на зловещий притон.
— Он что — напивается там? — спросил я.
— Да нет, не в том дело. — Фермер покачал головой. — Только вот засиживается там чуть не до петухов.
— Поздно домой возвращается?
— Во-во! — Глаза в глубине глазниц широко раскрылись. — Иной раз в девять приплетется, а то и в половине десятого!
— Да неужели!
— Ага. Чтоб мне провалиться на этом месте. И еще одно. Утром никак подняться не может. Я уже половину работы переделаю, когда он встанет. — Он помолчал и снова посмотрел через двор. — Хотите — верьте, хотите — нет, но бывает, что он за дело берется чуть не в семь!
— Господи!
Фермер уныло пожал плечами.
— Вот так-то. Ну, пойдемте в дом. Руки помоете.
В большой кухне с каменным полом я низко нагнулся над глиняным рукомойником. Ферме этой было четыреста лет, и, хотя в ней сменились многие поколения обитателей, она осталась почти такой же, какой была в дни Генриха VIII. Грубо отесанные балки, неровные беленые стены, жесткие деревянные стулья. Но комфорт не прельщал ни мистера Даггетта, ни его жену, которая в эту минуту с помощью черпака наполняла ведро горячей водой из примитивнейшего котла возле огня. Волосы над задубевшим лицом были стянуты в тугой узел, фартук на ней был из мешковины, и она громко стучала по плитам пола деревянными калошками. Детей у них не было, но вся ее жизнь проходила в нескончаемой работе и внутри дома, и во дворе, и в лугах.
В глубине кухни деревянная лестница упиралась в темную дыру — вход на чердак, где спал Нед. Эта каморка служила ему приютом почти пятьдесят лет — с тех самых пор, как он мальчишкой со школьной скамьи поступил в работники к отцу мистера Даггетта. И за эти полвека он не бывал нигде дальше Дарроуби и каждый день делал одно и то же, одно и то же. Без жены, без друзей он всю свою жизнь доил, задавал корм, убирал навоз — и ждал со все более угасающей надеждой, чтобы что-нибудь произошло.
Положив руку на дверцу машины, я оглянулся на ферму Скар, на старую черепичную крышу, на внушительный камень над дверью. Все это словно символизировало нелегкую жизнь обитателей дома. Тщедушный Нед в роли скотника отнюдь не блистал, и раздражение его хозяина можно было понять. Нет, мистер Даггетт не был ни жестоким, ни несправедливым человеком, но скудное существование в этом глухом углу Высоких Пеннин иссушило и его, и его жену, сделало их малочувствительными.
Никаких поблажек, ничего лишнего. Каменные стенки, чахлая трава, искривленные деревья, узкий проселок с коровьими лепешками. Все тут сводилось к самому необходимому — и только. Мне казалось чудом, что в отличие от мистера Даггетта и его жены большинство фермеров в этих местах были людьми бодрыми и с юмором.
Но когда я поехал дальше, то сразу попал под очарование мрачной красоты вокруг. Солнечные лучи, пробившись сквозь тучи, вдруг волшебно преобразили склоны, облив их теплым золотом. Меня заворожили тончайшие оттенки зеленых красок, богатая бронза сухого папоротника у вершин, мирная величавость мира, в котором я жил и трудился.
Ехать мне было недалеко, около мили, но я очутился в совсем иной атмосфере. Мисс Тремейн, богатая старая дева, недавно купила обветшавший помещичий дом и, потратив многие тысячи фунтов, превратила его в современный роскошный особняк. Хрустя песком, я направился к дверям, а мой взгляд скользил по большим окнам с частым переплетом, по заново отшлифованной каменной кладке.
Дверь мне открыла Элси, совмещавшая обязанности кухарки и экономки у мисс Тремейн. Я питал к ней большую слабость. Лет ей было около пятидесяти: низенькая, кругленькая, в тугом черном платье, открывавшем коротенькие кривоватые ноги.
— Доброе утро, Элси, — сказал я, и она разразилась звонким смехом. Именно этот смех, а не своеобразная внешность особенно меня пленял. Любые слова, любой пустяк вызывали у нее бурный взрыв смеха — она смеялась даже тому, что говорила сама.
— Входите, мистер Хэрриот, ха-ха-ха! — начала она. — С утра-то прохладно было, хи-хи, но к вечеру, глядишь, и потеплеет, хо-хо-о!
Такой избыток веселости мог показаться излишним, да и она так давилась смехом, что ее не всегда удавалось понять, однако общее впечатление было самое приятное. Она проводила меня в гостиную, где ее хозяйка с некоторым трудом поднялась мне навстречу. Мисс Тремейн была очень немолода и почти скована артритом, но старалась не замечать своего недуга.
— Мистер Хэрриот! — сказала она. — Как мило, что вы приехали!
Наклонив голову набок, она одарила меня сияющей улыбкой, словно давно не видела ничего столь восхитительного.
Она тоже обладала веселой, бодрой натурой, а так как ей принадлежали три собаки, две кошки и пожилой ослик, за те полгода, которые она прожила здесь, переехав в Йоркшир откуда-то с юга, я успел близко с ней познакомиться.
На этот раз я приехал подровнять копыта ослику и в правой руке держал щипцы и копытный нож.
— Ах, да положите эти пыточные инструменты вот сюда! — продолжала мисс Тремейн. — Элси сейчас принесет чай. Я уверена, вы не откажетесь выпить чашечку.
Я с удовольствием опустился в кресло, покрытое пестрым чехлом, и оглядывал уютную гостиную, когда появилась Элси, словно катясь по ковру, как на колесиках. Она поставила поднос на столик возле меня.
— Вот и чаек для вас, — произнесла она и закатилась таким смехом, что ухватилась за ручку кресла, чтобы устоять на ногах. Шеи у нее словно не было вовсе, и ее толстенькая фигура вся тряслась.
Переведя дух, она покатилась назад на кухню, и я услышал, как там загремели кастрюли и сковородки. Вопреки своим странностям кухарка она была неподражаемая и все, что делала, делала очень хорошо.
Я провел очень приятные десять минут за чаем в обществе мисс Тремейн, а затем отправился делать педикюр ослику. Закончив, я пошел вокруг дома и увидел Элси в открытом окне кухни.
— Спасибо за чай, Элси! — окликнул я ее. Женщина-колобок уцепилась за край мойки, чтобы устоять на ногах.
— Да… ха-ха-ха… на здоровье. На… хи-хи-хи… на здоровье!
Я забрался в машину в некоторой растерянности, тронулся с места, и тут меня ошеломила страшная мысль: что, если в один прекрасный день я скажу Элси что-то действительно смешное и она дохохочется до увечья?
Мне пришлось довольно скоро вновь побывать у мистера Даггетта, чтобы заняться коровой, которая легла и больше не вставала. Фермер полагал, что ее разбил паралич.
Ехал я сквозь пелену измороси, и когда около четырех часов добрался до фермы Скар, луга уже одевались в сумерки.
Осмотрев корову, я пришел к выводу, что она лежит просто потому, что задние копыта у нее застряли в щели сломанной перегородки и встать ей трудно.
— По-моему, мистер Даггетт, она дуется, и ничего больше, — сказал я. — Попробовала подняться раз-другой, не получилось, ну и решила и дальше валяться тут. У коров с норовом это бывает.
— Может, оно и так, — согласился фермер. — Такой упрямой дуры поискать.
— К тому же она крупная. И просто ее не сдвинешь. — Я снял веревку со стены и обвязал скакательные суставы. — Я буду выталкивать копыта с той стороны, а вы с Недом тяните ноги.
— С ним-то? — Мистер Даггетт кисло посмотрел на худосочного работника. — Он же и репы не вытянет.
Нед промолчал, глаза его смотрели в никуда, руки бессильно свисали. Он, несомненно, пребывал в какой-то неизмеримой дали, если судить по этим глазам, пустым, не видящим, но, как всегда, чего-то ждущим.
Я зашел за перегородку и принялся нажимать на копыта, а они по ту ее сторону тянули — то есть всерьез тянул мистер Даггетт, открыв рот, пыхтя от напряжения, а Нед вяло держался за веревку.
Дюйм за дюймом туловище коровы разворачивалось и вскоре оказалось почти на середине стойла. Я уже открыл рот, чтобы скомандовать «Стоп!», как вдруг веревка лопнула и мистер Даггетт хлопнулся спиной на булыжник. Нед, естественно, не упал, потому что никаких усилий не прилагал, и его хозяин уставился на него с пола в бессильной ярости.
— Ах ты, замухрышка! Значит, я один тянул? И чего я с тобой, бестолочью, вожжаюсь, ума не приложу!
Тут корова, как я и предполагал, спокойно поднялась, и фермер завопил на тихого работника:
— Чего стоишь столбом! Бери солому и разотри ей ноги. Они же совсем онемели, не иначе!
Нед покорно скрутил соломенный жгут и принялся за массаж. Мистер Даггетт с трудом оторвался от булыжника и встал, осторожно ощупывая спину, а потом подошел к корове проверить, не слишком ли туго затянулась цепь у нее на шее. Он кончил и направился обратно, и тут корова внезапно повернулась и наступила раздвоенным копытом ему на ногу. Будь на нем кованые сапоги, все обошлось бы, но, как назло, он пошел в коровник в резиновых, да к тому же старых, которые были плохой защитой.
— У-у-у-х! — взвыл мистер Даггетт, молотя кулаками по коровьей спине. — Да подвинься ты, дура старая! — Он бил, толкал, но на его пальцы продолжала давить вся тяжесть коровьей туши.
Наконец корова сдвинула копыто с сапога на булыжник, а я по опыту знал, что это-то — больнее всего.
Мистер Даггетт запрыгал на одной ноге, ухватившись за вторую.
Мистер Даггетт запрыгал на одной ноге, ухватившись за вторую.
— Черт! — стонал он. — А, черт!
Я случайно поглядел на Неда и с изумлением увидел, как апатичное лицо вдруг расплылось в широкой усмешке ликующего злорадства. Никогда прежде я не видел на его губах даже легкого подобия улыбки, и, вероятно, вид у меня был настолько потрясенный, что мистер Даггетт резко обернулся и уставился на него. Точно по мановению волшебной палочки, ухмылка сменилась обычной маской усталого безразличия, и Нед вновь начал растирать коровью ногу.
Мистер Даггетт, ковыляя, проводил меня до машины и вдруг ткнул локтем мой бок.
— Поглядите, поглядите на него! — прошептал он. Нед с подойником в руке трусил через коровник с редкой для себя энергией. Фермер горько улыбнулся.
— Только в этот час он и поторапливается. В трактир спешит.
— Но вы же сказали, что он не напивается. Что же тут дурного?
Глаза в провалах глазниц гипнотизирующе уставились на меня.
— А то. С этими его штучками он плохо кончит, помяните мое слово.
— Ну, уж кружка-другая пива…
— Как бы не так! — Он покосился по сторонам. — А девки?
Я недоверчиво усмехнулся.
— Ну, послушайте, мистер Даггетт! Какие еще девки?
— А в трактире, — буркнул он. — Дочки Брадли.
— Дочки хозяина? Право, мистер Даггетт, я не могу поверить…
— Верьте не верьте, ваша воля. А глаз он на них положил, это уж точно. Что я знаю, то знаю. Хотя я в трактире этом всего раз и был, да глаза-то у меня есть.
Я не нашелся, что ответить, но он вывел меня из затруднения, повернувшись и зашагав к дому.
Оставшись один в холодном сумраке, я поглядел на резкий силуэт дома выше по склону. По грубым камням стекали дождевые струйки, ветер разметывал поднимавшиеся из трубы жиденькие клубы дыма по шиферной голубизне небосклона на западе. В угасающем свете ноябрьского дня холм нависал над долиной бесформенной черной и грозной громадой.
В окне кухни керосиновая лампа тускло светила на пустой стол, на безотрадный очаг с чуть тлеющими углями. В дальнем темном углу пряталась лестница, ведущая на чердак Неда. И я словно увидел, как он торопливо карабкается по ней, чтобы поскорее переодеться и улизнуть в Бристон.
По ту сторону долины деревушка в одну улицу казалась серым мазком, но в окнах домиков мерцали лампы. Вот они — яркие огни Неда. И я мог его понять. По сравнению с фермой Скар Бристон казался Монте-Карло.
Образ этот настолько живо запечатлелся в моем воображении, что после еще двух визитов я решил сделать небольшой крюк на обратном пути и около половины девятого въехал в Бристон. Отыскать «Халтонский герб» оказалось далеко не просто, потому что трактир не возвещал о себе ни освещенным входом, ни еще как-либо. Но я не отступал, так как загорелся желанием узнать, что, собственно, кроется за историей о загулах, которую поведал мне мистер Даггетт.
В конце концов мои поиски увенчались успехом. Дом этот отличался от жилых домов только обветшалой деревянной вывеской над самой обычной дверью. Внутри шла игра в домино, в углу тихо беседовала компания фермеров. Дочери трактирщика, некрасивые, хотя и с приятными лицами, девушки лет под сорок, сидели по сторонам очага. И тут же я увидел Неда, перед которым стояла полупинтовая кружка с пивом.
Я сел рядом с ним.
— Добрый вечер, Нед.
— А, мистер Хэрриот! — рассеянно пробормотал он, обратив на меня странно ждущие глаза.
Одна из мисс Брадли отложила вязание и подошла ко мне.
— Пинту портера, пожалуйста, — сказал я. — А вам, Нед?
— Спасибо, мистер Хэрриот, не надо. Мне и этого хватит. Я уже вторую взял, а пить-то я мало пью.
Мисс Брадли засмеялась:
— Да уж, Нед больше двух кружек за вечер не пьет. Но удовольствие от них большое получает, верно, Нед?
— Что так, то так! — Он поднял на нее глаза, и она ласково ему улыбнулась, прежде чем пойти налить мне пива.
Нед приложился к кружке.
— Я сюда для компании прихожу, мистер Хэрриот.
— А-а! — сказал я, прекрасно понимая, что он подразумевал. Скорее всего он почти все время просиживал тут в одиночестве, но его окружали тепло, уют, дружелюбие. В очаге весело потрескивало огромное полено, электрические лампы отражались в зеркалах, на которых красовались девизы разных марок виски. Да, с фермой Скар сходства не было никакого.
Он почти все время хранил молчание. Растянув свое пиво еще почти на час, он посматривал по сторонам под щелканье костяшек домино. Я неторопливо выпил еще пинту. Мисс Брадли мирно вязали, потом заварили чай в черном чайнике, висевшем над огнем. Проходя мимо Неда, чтобы обслужить какого-нибудь клиента, они порой игриво трепали его по щеке.
Когда он вылил из кружки в рот последние капли и встал, часы показывали без четверти десять. А ему еще предстояло пересечь на велосипеде долину. Вновь он вернется к себе на чердак в поздний час.
Был вторник в начале весны. По вторникам Хелен всегда пекла мясной пирог с почками, и все утро, пока я ездил по вызовам, мои мысли были заняты им одним. И уж тем более на этот раз, так как начался окот и я почти все время работал полураздетым на резком ветру, что весьма способствует пробуждению аппетита. Хелен разрезала свое неподражаемое творение и нагромоздила на мою тарелку ароматные его куски.
— Утром на рынке я встретила мисс Тремейн, Джим.
— Да? — сглатывая слюнки, я созерцал, как моя жена положила на тарелку пару разрезанных пополам картошек в мундире и пришлепнула исходящую паром амброзию ломтиками деревенского масла.
— Она спросила, не сможешь ли ты выбрать время сегодня, чтобы заехать к ней и смазать уши Уилберфорса.
— Конечно, смогу, — ответил я. Уилберфорс был пожилым котом, страдавшим ушной экземой, а обрабатывать кошачьи уши, когда спина разламывается от утренних визитов к коровам, — чистое удовольствие. Я подцепил вилкой первый лакомый кусок, а Хелен продолжала:
— Да, она рассказала мне интересную новость.
— О? — Я уже жевал, и это сильно меня отвлекало.
— Толстушка, которая у нее служит… Элси, если не ошибаюсь, — ты ее знаешь?
Я кивнул и снова набил рот.
— Угу.
— Наверное, ты удивишься, но только эта Элси выходит замуж.
— Что?! — Я поперхнулся пирогом.
— Вот-вот. И жениха ты тоже, наверное, знаешь.
— Ну, не тяни так!
— Он работает на ферме неподалеку. Его зовут Нед Финч.
Тут уж я подавился по-настоящему, и Хелен долго колотила меня по спине, прежде чем мне удалось отдышаться. Но наконец застрявший в горле кусочек картофельной кожуры благополучно проскочил сквозь ноздрю, и я сумел выдавить из себя:
— Нед Финч?
— Так она сказала.
Обед я доедал как во сне, но к финалу все-таки сумел освоиться с этой невероятной новостью. Ни Хелен, ни мисс Тремейн не были склонны к глупым розыгрышам, так что сомневаться не приходилось… И все же… и все же… Когда я затормозил перед старинным господским домом, ощущение, что я грежу, все еще владело мной.
Дверь, как обычно, открыла Элси. Я уставился на нее.
— Что это я слышал, Элси?
Она хихикнула, и вскоре вся ее шарообразная фигура уже дрожала, как желе.
— Это правда? — Я положил руку ей на плечо.
Хихиканье перешло в неудержимый смех, и на ногах она устояла только потому, что держалась за дверь.
— Правда-правда, — еле выговорила она. — Вот все-таки нашла себе жениха хорошего и выхожу замуж! — Она бессильно припала к косяку.
— Очень рад, Элси. От души желаю вам счастья. Она кивнула, глотая ртом воздух, но, провожая меня в гостиную, успела перевести дух и сказала, снова засмеявшись:
— Идите к хозяйке, а я вам чаю принесу.
Мисс Тремейн поднялась мне навстречу. Глаза ее сияли, губы были полуоткрыты.
— Мистер Хэрриот, вы уже знаете?
— Да, но как это произошло?
— Все началось с того, что я попросила мистера Даггетта прислать мне свежих яиц. Нед приехал на велосипеде с корзиной на руле, и… ну просто рука судьбы.
— Поразительно!
— Да, и я своими глазами видела, как это произошло. Нед вошел с корзиной в эту дверь, а Элси как раз убирала со стола, и, мистер Хэрриот… — Она сжала ладони у груди, блаженно улыбнулась и возвела глаза к небу. — Ах, мистер Хэрриот, то была любовь с первого взгляда!
— Да-да, чудесно!
— С того дня Нед зачастил сюда, а теперь приезжает каждый вечер и сидит с Элси на кухне. Романтично, не правда ли?
— Очень. А когда они решили пожениться?
— О, и месяца не прошло, как он сделал предложение, и я так рада за Элси! Ведь Нед — такой милый человек, вы согласны?
— Да, — сказал я. — Очень симпатичный.
Элси, кокетливо похихикивая, подала чай, прыснула и выбежала вон, смущенно спрятав лицо в ладонях. Мисс Тремейн придвинула чашки поближе, а я опустился в кресло и усадил Уилберфорса к себе на колени.
Толстый котяра, когда я смазал ему ухо, довольно замурлыкал. Экзема у него была хронической и легкой, но при обострении вызывала боль и надо было принимать меры. Впрочем, меня мисс Тремейн вызывала только потому, что смазывать ему уши сама побаивалась.
Когда я вывернул ухо и принялся осторожно втирать маслянистую жидкость в его внутреннюю поверхность, Уилберфорс даже застонал от удовольствия и почесал скулу о мою руку. Он обожал эти умащивания болезненного местечка, до которого сам добраться не мог, и, когда я кончил, благодарно свернулся клубком у меня на коленях.
Я откинулся на спинку кресла, прихлебывая чай. Спина и плечи у меня устало ныли, руки покраснели и растрескались от бесчисленных омовений на открытых склонах, но теперь я вкушал лучшее, что предлагает ветеринарная практика, — так, во всяком случае, мне казалось в ту минуту.
— После свадьбы мы устроим небольшой прием, — сообщила мисс Тремейн. — Ведь счастливая пара будет жить здесь.
— Вы хотите сказать — здесь у вас?
— Ну, разумеется. Эти старинные дома так обширны! Я обставила для них две комнаты в восточном крыле. Не сомневаюсь, им там будет уютно. Вы знаете, я просто в восторге.
Она налила мне вторую чашку.
— Перед тем как уехать, попросите Элси показать вам их комнаты.
Я попрощался с мисс Тремейн, и женщина-колобок покатилась передо мной в дальнюю часть дома.
— Тут… хи-хи-хи… — сообщила она, — мы будем сидеть вечером. А вот тут… ха-ха-хо-хо… господи боже ты мой… наша спальня. — Минуту-другую она потратила на то, чтобы удержаться на ногах, а потом вытерла глаза и посмотрела на меня в ожидании моего приговора.
— У вас тут чудесно, Элси, — ответил я на ее взгляд и не покривил душой: пестрые коврики, веселенькие чехлы на креслах и стульях, прекрасная кровать красного дерева. Да-а, совсем не похоже на чердак.
Взглянув на Элси, я понял, что обрел Нед в своей невесте. Смех, душевную теплоту, жизнерадостность и (в том я не сомневался) красоту и романтику.
В дни окота я бывал чуть ли не на всех окрестных фермах и в надлежащее время добрался до мистера Даггетта, где с моей помощью его стадо пополнилось двумя парами здоровеньких двойняшек. Но это словно ничуть не подняло настроение их хозяина. Он подобрал с травы полотенце и протянул мне.
— Что я вам про Неда говорил, а? Вот он с девкой и спутался. — Мистер Даггетт неодобрительно крякнул. — Я знал, что загулы эти до добра не доведут.
Через залитый солнцем луг я направился назад к ферме, где оставил машину. Когда я проходил мимо коровника, оттуда, толкая перед собой тачку, вышел Нед.
— Доброе утро, Нед, — сказал я.
Он поглядел на меня обычным туманным взглядом:
— И вам того же, мистер Хэрриот.
Но что-то в нем изменилось, хотя я не сразу уловил, что именно. Потом я понял: ожидание, так долго жившее в его глазах, исчезло без следа. Что, впрочем, было вполне естественным.
Ведь оно сбылось.
В йоркширских холмах поля разграничивают каменными стенками, но в некоторых долинах их разделяют живые изгороди из явора, ясеня или лещины, которые необходимо каждые 5 лет обрезать, чтобы не дать им разрастись в деревья. В период покоя удаляют толстые старые ветки и корневые побеги, а молодые ветви надрубают или надламывают у ствола и аккуратно заплетают между кольями, вбитыми на расстоянии шага. Заплетаются они влево от ствола. На склонах работа обычно ведется снизу вверх.
Благодаря этому нехитрому приспособлению можно было засеять вручную 1,5 га за час, одним движением равномерно разбрасывая семена на 3,5 м. Употреблялось оно в основном для засеивания небольших полей кормовыми травами и клевером. При движении смычка взад-вперед из ящика на диск под ним высыпается определенное количество семян. Кожаная «струна» смычка обмотана вокруг оси диска, так что при каждом движении смычка диск крутится, рассыпая семена по широкой дуге.
Три типа йоркширских повозок различаются больше величиной, чем конструкцией, а величина определена типом местности. В холмах она наименьшая — всего 2,5 м в длину, в Норт-Йорк-Мурсе — 3 м, а на равнине — все 3,5 м. Главной особенностью йоркширской повозки были длинные оглобли, в которые лошадей ставили цугом; если же их удобнее было запрячь рядом, то оглобли заменяли шестом, к которому лошади припрягались справа и слева. Шестом пользовались, только если нужно было преодолеть крутые подъемы и спуски, так как это снижало риск, что лошади сорвутся под откос, перевернись повозка.
Даже на небольших фермах выделялся участок под брюкву, так как это — культура многоцелевого назначения. И листья, и корнеплоды пополняли стол хозяев; кроме того, корнеплоды были ценным зимним кормом для овец и коров. На рисунке фермер и его помощник срезают листья.
В 30-х годах работник, трудившийся весь день на жаре в поле, мог утолить жажду в деревенском трактире кружкой «магнета», лучшего портера, ценой 7 пенсов за кружку. Изготовлялся «магнет» в Тадкастере, ставшем центром пивоварения еще в средние века благодаря тому, что там били источники жесткой воды, а в окрестностях сеялся ячмень — два необходимых ингредиента для приготовления пива. Пока в Тадкастере останавливались дилижансы по пути на север, тамошнее пиво пользовалось большим спросом, но с появлением железных дорог этому пришел конец. В 1847 году Джон Смит купил пивоварню у разорившегося владельца и начал изготавливать светлое пиво, которое завоевало популярность, так как в трактирах тогда на смену глиняным кружкам пришли стеклянные. В 30-е годы его преемники рассылали грузовики с бочками и бутылочным пивом по всему Йоркширу, а также отправляли их в Ланкашир и Чешир.
Простые деревянные скалки (в центре и внизу) длиной около 40 см из явора или бука и в 30-е годы служили для раскатывания теста. Обычная скалка была прямой, иногда с шишкой на одном конце. Скалки овальной формы встречались реже, их в основном использовали для раскатывания слоеного теста очень тонким пластом. Стеклянные скалки (вверху) были, собственно, сувенирами, и матросы часто дарили их своим девушкам. На рисунке изображена полая, прозрачная скалка с голубыми завитушками, их часто наполняли сахаром, чаем или даже крепкими напитками.
В апреле, когда приближался окот, овец часто перегоняли с верхних пастбищ на нижние. Обычно овцам помощь не требуется, но пастух внимательно следит, не окажутся ли роды затруднительными или новорожденные ягнята слишком слабыми. Он проверяет, начал ли ягненок сосать, и подбирает для него кормилицу в тех редких случаях, когда собственная мать плохо его кормит. Кроме того, пастух отводит окотившихся маток в одно место, и для этого он несет ягнят в руках, а матери тревожно бегут следом. На рисунке пастух несет ягнят за передние ноги — способ, удобный для коротких расстояний, но если бы идти пришлось далеко, он взял бы их на руки.
Матки дают больше молока, если они хорошо питаются, и тогда их ягнята растут крепкими и здоровыми. Кормящих маток нередко держат на лугу, где трава особенно сочная. Одно время было принято подкармливать их концентратами — дробленым овсом, отрубями, кукурузными хлопьями или дроблеными брикетами льняного жмыха. Фермер на рисунке разбрасывает концентраты из расчета 250 г в сутки для каждой матки. Когда подходит время отлучать ягнят от вымени, матки получают меньше корма и начинают давать меньше молока.
13. Прощайте, ВВС!
Вот и кончилась еще одна глава моей жизни, подумал я, захлопнув дверь купе и втискиваясь на сиденье между толстушкой в форме женской вспомогательной службы военно-воздушных сил и крепко спящим капралом.
Вероятно, я выглядел типичным демобилизованным солдатом. Голубую форму у меня забрали, выдав взамен «увольнительный костюм» — жуткое одеяние из бурой саржи в лиловую полоску, в котором я смахивал на старомодного гангстера. Зато мне оставили форменную рубашку с галстуком и блестящие сапоги — они теперь казались добрыми старыми друзьями.
Мои скудные пожитки, включая «Ветеринарный словарь» Блэка (я не расставался с ним все время моей летной карьеры), лежали на полке в фибровом чемоданчике того типа, который пользовался особой популярностью у нижних чинов.
Под конец я сменил поезд на автобус — тот же самый маленький, тряский, дребезжащий автобус, который несколько лет назад вез меня в неведомое будущее. И шофер был тот же самый. А потому, когда в голубой дали вновь начали подниматься холмы, время, разделявшее эти две поездки, словно исчезло: в свете раннего утра я видел знакомые фермы, каменные стенки, убегающие вверх по травянистым склонам, и деревья, клонящие ветви над рекой.
Часов в десять мы загромыхали по булыжнику рыночной площади, и на лавке, в дальнем ее конце, я прочел вывеску: «Дарроубийское кооперативное общество». Солнце поднялось уже высоко и припекало ярусы черепичных крыш на зеленом фоне уходящих ввысь холмов. Я сошел, автобус отправился дальше, и я остался стоять рядом со своим чемоданчиком.
И снова все было как в тот раз: душистый воздух, тишина и площадь — совсем безлюдная, если не считать стариков, сидящих под башенкой с часами. Один из них оглянулся на меня.
— А, мистер Хэрриот! — сказал он невозмутимо, словно видел меня только вчера.
Передо мной от площади отходила улица Тренгейт и, загибаясь, исчезала за бакалеей на углу. Почти вся протяженность этой тихой улочки с церковью у ее конца была скрыта от моего взгляда, и я давно уже не ходил по ней. Но стоило мне закрыть глаза, как я увидел Скелдейл-Хаус и плющ, увивший его стены до маленьких окошек под самой крышей.
Там мне придется начать все сначала, там я узнаю, сколько я забыл и смогу ли снова лечить животных. Но пока еще я туда не пойду, пока еще не пойду…
С того дня, как я впервые приехал в Дарроуби в поисках работы, случилось очень многое, но тут мне вдруг пришло в голову, что между моими тогдашними обстоятельствами и теперешними почти нет разницы. Тогда все мое имущество исчерпывалось старым чемоданом и костюмом, который был на мне. Как, в сущности, и теперь. С одной только чудесной разницей: теперь у меня были Хелен и Джимми.
А потому все выглядело иначе. Пусть у меня нет ни денег, ни даже дома, который я мог бы назвать своим. Но меня ждут жена и сын, а там, где они, — там и мой дом. И вместе с ними меня ждет Сэм. До фермы отца Хелен от города было неблизко, но я поглядел на тупые носки сапог, выглядывающие из-под штанин. В авиации меня научили не только летать, но также и ходить в строю, и несколько миль казались мне пустяком.
Я крепко ухватил ручку своего фибрового чемодана, свернул на ведущее из города шоссе и, печатая шаг, пошел по дороге, которая вела домой.
Когда снопики высыхали, рожь можно было грузить на повозку и увозить с поля. Один работник подавал вилами по два снопика другому на повозку, который их там и укладывал. К бортам повозки часто крепилась дополнительная доска, чтобы снопиков можно было уложить побольше. Лошади тащили повозку от стога к стогу, начиная с середины поля, пока ее не нагружали пятью сотнями снопиков.