восьмом чуде света. Почему именно о восьмом, а не о третьем или семьдесят пятом? Это старая история.
Чтобы понять, в чем тут дело, прочитайте статью под заголовком «Семь чудес света».
Однако учтите, что очень часто выражение «восьмое (осьмое) чудо света» может употребляться шуточно, иронически.
Существует рассказ: австрийский воин Сигизмунд Альтенштейг все походы и битвы провел вместе со своей любимой собакой. А однажды, во время путешествия по Нидерландам, собака даже спасла от гибели своего хозяина. Благодарный воин торжественно похоронил своего четвероногого друга и на его могиле поставил памятник, простоявший более двух столетий — до начала XIX века.
Позже собачий памятник мог быть разыскан туристами лишь при помощи местных жителей. В то время и родилась поговорка «Вот где собака зарыта!», имеющая ныне смысл: «нашел, что искал», «докопался до сути».
Но есть более древний и не менее вероятный источник дошедшей до нас поговорки. Когда греки решили дать персидскому царю Ксерксу сражение на море, они заранее посадили на суда стариков, женщин и детей и переправили их на остров Саламин.
Рассказывают, что собака, принадлежавшая Ксантиппу, отцу Перикла, не пожелала расстаться со своим хозяином, прыгнула в море и вплавь, вслед за судном, добралась до Саламина. Изнемогшая от усталости, она тут же издохла.
По свидетельству историка древности Плутарха, этой собаке поставили на берегу острова киносему — собачий памятник, который очень долго показывали любопытным.
Некоторые немецкие лингвисты полагают, что это выражение создано кладоискателями, которые из суеверного страха перед нечистой силой, якобы сторожащей каждый клад, не решались прямо упоминать о цели своих поисков и условно стали говорить о «черном псе» и собаке, подразумевая под этим черта и клад.
Таким образом, согласно этой версии, выражение «Вот где собака зарыта» означало: «Вот где клад зарыт».
Вот интересный пример того, как по грамматическим формам слов можно определить происхождение крылатого выражения. У нас в современном русском языке «врачу» — дательный падеж от слова «врач», а тут эта форма является формой звательного падежа. Это предложение означает: «Врач! Прежде чем лечить других, вылечись сам».
Такая форма звательного падежа существовала раньше в старославянском языке. Из древних церковнославянских книг дошла до нас и эта поговорка. Смысл ее простой: прежде чем указывать на недостатки других, исправь свои собственные.
Вот народная поговорка, истолковать которую вовсе не легко. В самом деле, почему из всех домашних животных репутации лжеца удостоился только безобидный мерин и отчего она связалась именно с меринами одной определенной масти?
Это настолько странно, даже нелепо, что все предложенные доныне объяснения стремятся свести дело к той или другой ошибке народной памяти.
Знаменитый языковед и лексикограф В. Даль допускал, что так изменилось по ослышке вполне естественное выражение «прет, как сивый мерин»: мерины ведь отличаются силой и выносливостью в работе.
Однако вряд ли есть основания думать, что сивые, то есть бело-серые, лошади в этом смысле превосходят других, гнедых или вороных. Маловероятно, чтобы народ незаслуженно выделил их из общего ряда.
Существует совсем другое объяснение. Поговорка эта родилась будто бы из воспоминаний о великом лжеце, некоем дворянине и офицере царской армии, господине фон Сиверс-Меринге, жившем сто или полтораста лет назад. Первоначальное «врет, как Сиверс-Меринг», понятное только сослуживцам этого фантазера, его знакомым офицерам, подхватили и переделали по-своему солдаты его полка; вот оно и пошло гулять по Руси в этом своем новом виде.
Трудно сказать, верно ли это объяснение, но в остроумии ему отказать нельзя.
Есть, однако, факты, которые делают все такие предположения сомнительными. В народе ходит поговорка «ленив, как сивый мерин». Гоголевский Хлестаков пишет другу про простака городничего, будто тот «глуп, как сивый мерин». Рядом со всем этим существует у нас и не очень-то изящное выражение «бред сивой кобылы», означающее: всякая невероятная чепуха. Все их никак не приведешь ни к «Сиверсу-Мерингу», ни к сочетанию слов «прет, как…». По-видимому, окончательного решения этой любопытной задачи наука о фразеологии русского языка еще не может предложить.
Частенько это выражение произносят иронически или шутливо. Смысл тут ясен: без изменений, в том же положении, в том виде, что и прежде.
Откуда пришло оно к нам: из языка военных или, быть может, из языка дуэлянтов, танцоров, музыкантов?
Нет. Скорее всего, жизнь этому выражению дал Козьма Прутков (под этим псевдонимом совместно писали А. К. Толстой и братья А. М. и В. М. Жемчужниковы) в своей «Немецкой балладе». Это стихотворение — пародия на балладу Шиллера «Рыцарь Тогенбург». Герой баллады, не сумев заглушить тоску неразделенной любви, постригся в монахи и умер под окном своей возлюбленной. Пародируя балладу Шиллера, Козьма Прутков так изображает печальное положение безнадежно влюбленного рыцаря:
Года за годами
Бароны воюют.
Бароны пируют…
Барон фон Гринзальдус,
Сей доблестный рыцарь,
Всё в той же позицьи
На камне сидит.
У многих народов древности существовали предания о каком-то страшном наводнении, охватившем весь известный тогда мир. Рассказывают о нем греческие, индусские, китайские, вавилонские мифы; есть записи о страшной катастрофе на древнеассирийских глиняных табличках.
Известнее других рассказ из библии. Рассердившись на грешников, бог решил уничтожить человеческий род, оставив в живых только праведника Ноя и его семью (см. «Ноев ковчег», «Всякой твари по паре»).
Сорок суток лили дожди и затопили всю землю выше самых высоких гор. Все погибло в воде; спаслось только семейство праведника Ноя.
Нет надобности говорить, что это наивная сказка: всех вод мира не хватило бы, чтобы создать слой восьмикилометровой (ведь самая высокая вершина мира имеет почти 9 тысяч метров высоты) толщины над поверхностью суши. Ученые думают, что в этом сказании отразились смутные воспоминания о каком-то грандиозном, хотя и вовсе не всемирном наводнении. Теперь же мы шутливо называем «всемирным потопом» любой сильный и длительный дождь, плохую погоду и каждое наводнение. Мы говорим также «до потопа» или «допотопные времена», когда хотим сказать: давным-давно, в незапамятное время. Да и вообще слово «допотопный» стало у нас означать «древний».
Римские историки рассказывают, будто в дни завоевания персами греческого города Приены за толпой беглецов, еле тащивших на себе тяжелое имущество, спокойно шел налегке мудрец Биант. Когда его спрашивали, где его вещи, он, усмехаясь, говорил: «Все, что имею, всегда ношу при себе», или, иначе: «У меня ничего нет». Говорил он по-гречески, но слова эти дошли до нас в латинском переводе.
Оказалось, добавляют историки, что он был настоящим мудрецом: по дороге все беженцы растеряли свое добро, и скоро Биант кормил их на те подарки, которые он получал, ведя в городах и селах поучительные беседы с их жителями.
Значит, внутреннее богатство человека, его знания и ум — важнее и ценнее любого имущества.
См. «Содом и Гоморра».
В прекрасной книге, которую вы все знаете, — в «Легенде о Тиле Уленшпигеле» — рассказывается, как у доброй голландской женщины Сооткин родился маленький Тильберт, Тиль Уленшпигель.
«…Кума Катлина завернула его в теплые пеленки, присмотрелась к его головке и показала на прикрытую пленкой макушку.
— В сорочке родился! — сказала она радостно».
У нашего поэта А. Кольцова один из героев его стихов, напротив, жалуется:
Ох, в несчастный день,
В бесталанный час
Без сорочки я
Родился на свет…
Что за странности? Неужели же есть люди, которые являются на свет «в сорочках», то есть уже в рубашонках? Ведь слово «сорочка» значит «рубашка».
Оказывается, раньше «сорочками» называли и разные пленки, перепонки — скажем, ту, которая находится под скорлупой яйца.
И вот, оказывается, изредка случается, что новорожденные являются на свет с головками, покрытыми тоненькой пленкой; она затем скоро спадает. Наши предки считали такую пленку счастливой приметой; французы и сейчас зовут ее «шапкой счастья».
Конечно, теперь никто уже всерьез не думает, будто кусочек пленки на головке малыша может сделать его счастливчиком. Но все же о людях удачливых, которым «везет», мы и поныне говорим, улыбаясь: «Ну и счастливец! Видно, в сорочке родился». Теперь это уже не примета, это теперь только поговорка, и очень сходная в трех европейских языках (русское — «родиться в сорочке», французское — «родиться в чепчике», немецкое — «принести с собой на свет счастливый чепчик»).
А вот англичане ведут аналогичную поговорку от другой приметы: в Англии существовал обычай дарить новорожденному на счастье серебряную ложку, и о тех, кому всегда везет, и сейчас говорят, что он «родился с серебряной ложкой во рту».
Только что (стр. 54) мы говорили о «всемирном потопе», дальше (стр. 187