Изида скалится: мужик у неё там что ли?
Таксист спешит уехать, обрызгивая её грязным влажным снегом.
А по плечу Изиды внезапно хлопает рукой хорошенькая девушка лет двадцати пяти. Волосы чёрные, волнистые, лицо накрашено, на голове пушистая светлая шапочка.
— Что, Ирк, снова жрать собираешься? Даже не смотри в ту сторону! И вообще, где тебя носило? Кирилл Михайлович там рвёт и мечет!
Изида отступает от неё, кривясь.
— Держи свои руки при себе, девочка! Куда не смотреть, а? Что там?
— Ватрушки, — хихикает она. — Но времени всё равно нет, идём! А то меня с тобой увидят... В смысле, — улыбается нагло, но будто не желая обидеть: — подумают, что и я где-то с тобой пропадала в рабочее время. А я тайком, по делам. Ты никому не говори! — и Ольга направляется в сторону фирмы.
Изида плюёт ей в след.
— Знаю я таких, чую лисиц за милю, и шкуру твою спасать не собираюсь. Плутни чужие я буду пресекать! — с этими словами она подходит к домишке, где за стеклом булки и старушка. — Ай, и что ж тут такого? А тебе сколько лет, старая? — Изиде будто больно глядеть на чужие морщины.
— Вот ведь, — машет та на неё руками, — шестьдесят всего, разве же старая? Ирочка, ты чего? Ой, милая... — она спешит выйти к ней, по пути поправляя на себе красный фартук. — Выглядишь как! Божечки! Чего бледная такая? Тебе кофе? Ватрушку? Твою любимую? — она подводит её ближе к кассе и начинает суетиться вокруг.
Изида хмурится, но замечает, что бабки в здешних землях не все одинаковые, а потому выдыхает грустно:
— Шестьдесят — давно уже пора... Что там у тебя? Давай. Сердце к лавчонке твоей тянется, а ты, — сводит брови, — хоть заклинанье то знаешь против рыжих? Много здесь их, уж не знаю, по мою ли душу. Вот, старуха, — Изида с видом благодетельницы делится словами, что услышала от таксиста.
Та меняется в лице, оторопело замирает, но затем принимает всё за шутку и хохочет. Подаёт ей кофе в стаканчике и пакет ватрушек, а так же два пончика в сахарной пудре и пирожное со взбитыми сливками.
— О, милая, это работает на многих, и на рыжих, и на чёрных... — она поправляет свои крашеные, светлые волосы и всё-таки смотрит на себя в витрину. Старуха, как же... — Приятного аппетита! Беги пока, потом заплатишь. Даже я слышала, что тебя ищут давно. И помни, что ты мне обещала!
Изида мрачнеет, несмотря на то, что смертная ей понравилась.
Обещала!
Больше лучше не ходить сюда.
На широких ступенях у здания она застревает, не зная, куда дальше идти. Пробует то, что ей дали и тут же, скривившись, роняет стаканчик.
— Что это такое?!
— Блин, — отскакивает от неё какой-то парнишка с широкими, приплюснутыми коробками в руках. — Чуть штаны мне не обляпала!
— Стоять, носильщик! Куда идёшь? Мне нужно видеть этого... Каруила Михаловило! Сейчас, баранья головёшка.
Для верности она хватает его за локоть.
Он вздыхает тяжело.
— Ладно, идём... Не знаю, зачем тебе я, но идём... Пиццу хочешь? — он проводит её мимо охраны, они пересекают просторный холл, и останавливаются у лифта.
Изида прищуривается, и на её теперешнем лице глаза пропадают без следа.
— Тебе я якобы тоже что-то обещала?
— А? Не, я тебе. Но я уже всё сделал, там просто шнур выскочил, а так работает всё. Но компьютер тебе, конечно, могли бы и лучше достать. Как ты не ослепла, сидя за ним? — дверцы лифта открываются и парнишка заходит внутрь.
Изида стоит, просверливая его взглядом и орёт:
— Баран! Мне нужен Каруил! Зачем сюда зашёл?
— Так он наверху... — пугается он её крика и отступает подальше.
Несколько мгновений она представляет, как этот мир поглощает огонь, а затем встаёт рядом с ним, задрав голову.
— Ты прав, — произносит сквозь зубы. — Ты местный, тебе виднее дорога. Но если обманешь меня, пожалеешь.
Он нервно усмехается, нажимает на нужный этаж, и дверцы закрываются.
С первой же секунды Изида чувствует, что что-то здесь не чисто, брехливое, дырявое сердце будто валится вниз, шум режет уши, слышится демонский говор.
— Атаковать меня вздумал магически, стервец! — толкает его. — Так я тебе сейчас покажу!
— Тише ты, лифт застрянет! — выпучивает он глаза, не понимая, что происходит.
В это время дверцы открываются, и к ним заходит ещё пара человек.
Она уже собирается его придушить, но обращает внимание на спокойствие (не долгое) прочих смертных и спрашивает вкрадчиво:
— Лифт?
Он не отвечает теряясь. Они едут ещё какое-то время, и парнишка выходит в светлый, чистый коридор с двумя большими окнами по сторонам.
— Всё, он здесь, вроде... — рукой указывает ей на дверь впереди.
Но Изида снова хватает его за локоть, притягивая к своему мокрому, закутанному телу.
— Хорошо ориентируешься, скажи, есть ли у вас маги, оракулы, порталы, правитель хотя бы?
— Чего?!
На этом дверь кабинета распахивается и к ним выходит высокий, черноволосый, привлекательный мужчина. Синие глаза его леденеют, когда он замечает Изиду, а руки нервно сжимаются.
— Ирина! Где отчёт? Как это понимать? Зачем, скажи на милость, я вообще держу тебя здесь?!
Глава 8. Баранье дерьмо
Ну вот, наконец, нормальный мужчина, вполне себе во вкусе Изиды. Она молчит несколько секунд, обдумывая его выпад. Всё ещё с месивом из косметики на месте лица, встрёпанная и потная. Это всё ужасно неприятно, больше всего хочется принять ванну. А лучше — скинуть эту толстокожую шкуру и выдохнуть.
— Ты держишь её здесь, как я поняла, чтобы унижать человека за то, что он похож на свинью. Не понимаю — не нравится, не нанимай! Это поведение не достойно лидера. И, — присовокупляет, плюнув под ноги, уперев руку в бок, — по-моему, ты слишком много навешиваешь на бедную девочку!
Он бледнеет, но решает держать себя в руках и бросает взгляд на папку, которую Изида прижимает к себе локтем.
— Отчёт готов, бедная девочка?
— А разве это моя работа? А то странно как-то, что это баранье дерьмо пришлось взять домой.
Изида снова щурится, что её не красит.
— Хватит выражаться, тебе это не идёт, — фыркает он, цепляет Изиду за рукав с брезгливостью на лице, и тянет за собой дальше по коридору. — Если бы успевала всё делать здесь, не приходилось бы брать работу на дом.
— Да не верю я, что она не успевала, память-то у меня есть!
Частично это правда. Хотя больше похоже на интуицию. Она может заглянуть в чувства Ирочки и задать вопрос, а затем отметить, на «да» или «нет» отзывается сердце.
— Не надо вот только дуру из меня делать!
Он смеётся зло и ровно своим звучным, глубоким смехом и открывает дверь в свой кабинет.
Там панорамное окно, простор, тяжёлый стол, зеркало на стене и несколько огромных вазонов с фикусами, что достают до потолка.
Много света, стекла, пахнет чистотой. У стены стеллаж с документами, книгами и грамотами.
— Дуру ты делаешь из себя сама, Ирочка. И так ты благодаришь меня за эту работу? Дай сюда! — выхватывает он папку, с громким хлопком бросает её на стол, открывает и принимается изучать документы.
— А я не понимаю, какого барана ты орёшь на меня, когда эта лиса пришла в то же время, что и я! Как насчёт того, чтобы раздеть её и отхлестать по спине?
Кирилл поднимает на неё ошарашенный взгляд.
— Что ты несёшь?! — взрывается он. — И если ты про Ольгу, разве вы не подруги? Лучше скажи, почему отчёт не доделан, где другие документы, что с тобой не так?! — он хватает бумаги и начинает трясти их перед её лицом, наступая. — Ты оштрафована! Ты хоть понимаешь, как подвела меня?
— Ольга — вот-вот, подходящее имя для лисицы! Звучит, словно монетки падают, — Изида снова плюёт на пол, не зная как ещё выразить свои чувства за неимением демонской силы. — А тебе видно нравится, как она задницей виляет, ясно, понимаю, — у неё у самой в замке всегда есть мужчины — так, для услаждения глаз и некоторых потребностей. — Но это несправедливо, когда одной всё, другой при том же — ничего. Не нравятся телеса мои? Ну и зря, — она ухмыляется.
— Не нравится своё здесь положение, не держу!
Она смеётся, и смех этот пусть и звучит непривычно, вполне себе выражает все её эмоции.
— Да, работа эта мне не подходит. Я найду другое занятие, чем унижаться перед смертным. Плати за то, что уже сделала.
— Ты мне здесь не указывай. Пошла вон, дура! — он швыряет в неё бумагами, открывает дверь и ждёт. — Посмотрю на тебя, когда на коленях ко мне приползёшь!
— Баран... — кривится Изида. — Вот, бараний рог! Плати чеканной монетой, живо! Подвела я его, видите-ли! А ничего, что у меня брат — дерьмо? Сидит в доме, жрать хочет! Сосед, мерзкий, руки распускает! Бабка всё никак не умрёт и никто не вмешивается! И снег всюду, хуже которого только рыжие псы!
Изида наступает на него.
— Баранье ухо про деньги говорил, ты мне должен, я знаю!
— Какой ещё монетой, что ты несёшь? И это не мои проблемы! Я сейчас охрану вызову, поняла? — и тут он сбавляет тон и холодно усмехается. — За официальную работу свою ты зарплату получишь. Только вычту из неё.
— Так, значит, да?
Изида отступает. Бросилась бы на него, да оторвала кое-что, что в человеке от барана. Но ей ясно, что это всё только усложнит, а потому лишь усмехается:
— Я проклинаю тебя, Каруил Михаловило!
Он не сдерживает смех и шире открывает дверь, бормоча себе под нос: «вот дура же оказалась, дура».
***
Она идёт по узкой дорожке, единственной здесь очищенной от снега.
Прохожие сторонятся её, косо смотрят, думают, наверное, что больна.
Изиде тяжело, жарко, и одновременно с этим холодно из-за колкого ветра, бьющего в покрасневшее лицо.
Сердце ноет в груди, желудок сводит от голода.
Руки сами собой лезут в пакет с едой, который дала ей та старуха. Изида пробует что-то мягкое и липкое, похожее на затвердевшую пену и останавливается посреди дороги, даже не обращая больше внимания на проезжающие мимо вонючие колесницы.