Теперь пошли тарелки, запачканные желтоватым, клейким и вонючим сыром… В ноздрях у Ибике щипало от запахов рыбы, дичи, жаркого, сыра; этот запах висел в воздухе, словно паутина, вызывая у нее отвращение, смешанное с усталостью и отчаянием.
Ленци сидел, закрыв лицо руками, и думал о солнечных днях, когда они с Ибике блуждали по полям, когда им, хотя они знали друг друга с детства, вдруг открылось что-то новое, о чем раньше лишь смутно мечталось и что оказалось теперь смыслом всей жизни. Они открыли красоту друг друга, необычность, особенность, непохожесть ни на одного из живущих в Баротфалве, в окрестных селах, а может быть, и во всем мире. Они поняли, что должны быть вместе и что быть вдвоем — это прекрасно. Ленци отправился в имение Телегди и нанялся кучером. В редкие свободные дни он приходил в Баротфалву, чтобы встретиться с Ибике, они гуляли по лесу, окружавшему деревню, рассказывали друг другу обо всем, что им довелось пережить, мечтали о будущем. Они построят маленький домик на земле, которую графиня обещала Ибике, они построят его на деньги, которые год за годом накопит Ленци. Им обоим хотелось иметь детей, и они не стеснялись говорить о красивых, умных детях, которые будут похожи на него и на нее.
На рождество, когда господа уехали в Клуж и Ленци мог провести праздники в родном селе, как это бывало пять лет назад, они оба отправились в Бетлен в церковь, где помолились пречистой деве Марии, чтобы она даровала им счастье. Ленци прекрасно помнил, как гордо выступала Ибике в своих черных сапожках и коротенькой шубке с меховой опушкой, краснощекая, с блестящими глазами, счастливая, что доверила свою любовь божьей матери. Перед ними и позади них двигались толпы крестьян, празднично одетые дети шли по укатанной дороге через долину и распевали псалмы. А теперь вот барыня и отец Ибике хотят выдать ее за Яноша Вереша. Разве возможно, разве можно этакое?
— Ибике, а ты с барыней говорила?
— Она меня выгнала вон! — вздохнула девушка.
— А с отцом говорила?
— Он боится бедности, Ленци. Без денег он с детьми умрет с голоду.
Ленци еще немного подумал.
— А если поговорить с самим графом?
— С ним? А он из ее воли не выходит. Он знает, кому принадлежит имение. Если уж за свою честь рта не раскроет, так где же ему за меня заступаться!
Ленци молчал. Ибике была права.
«А тогда? Что тогда? Пусть Ибике выходит за Яноша Вереша, а он пусть остается в Телегдфалве? И все время, всегда, всегда, до самой смерти, вспоминать Ибике, ее голос, как они гуляли вместе, все, вплоть до этого мгновения, когда он еще может обнять ее? А как он будет жить? Как будет жить она? И они уже никогда не будут вдвоем? Вот так, сразу, узнать, что он, Ленци, и Ибике, его любимая, не будут вместе, не будет у них своего дома, детей, своей жизни, о которой они мечтали уже пять лет! Такова воля барыни! Что ей скажешь! Как сказать об этом барыне? Она выгонит за дверь, вот и все! Она выставит и Калмана, отца Ибике, и останется он без куска хлеба! Что же делать? Что делать ему, Ленци? Может, поступить так, как некогда поступил дядя Домокош, — поджечь усадьбу и серпом перерезать боярам горло? Нет, это не подходит. За это дядя Домокош и все, кто пошел на бояр с огнем, серпами и ружьями, с сорок восьмого года сидят в тюрьме в Будапеште. Отец и мать шепотом говорили про него, что он, и Шандор, и Иштван, и все, кто восстал тогда в их селе, когда Ленци только что родился, наверно, уже умерли в тюрьме. Ходили слухи, что возле Орадя тоже восстало одно село, но пришли войска и всех побили. Какой толк поджигать имение? Сошлют на каторгу и тебя самого, и всех твоих родных. Вот если бы в один прекрасный день да поджечь все поместья разом, это было бы другое дело. Это было бы получше, чем в сорок восьмом году… Всем вместе, разом…»
Маришка и Берта вбежали в каморку, их каблуки затопали по каменным плитам. Ибике прошла с чаном мимо Ленци. Тыльной стороной руки она вытерла залитое слезами лицо, размазав по нему грязь. «Ибике, любимая моя! Больше мы с тобой не встретимся, не увидимся больше!»
В столовой теперь пили кофе и коньяк.
— Сыграем в карты! — предложил Бароти.
— Лучше потанцуем! — сказала Иолан и, откинув голову, полной грудью вдохнула ароматы сада, проникавшие через открытую дверь.
Музыканты, услышав это, быстро спустились с террасы во двор и заиграли стремительный вальс.
— Берта, вынеси несколько подсвечников на террасу, мы будем танцевать! — приказала хозяйка.
Обе девушки побежали с подсвечниками и поставили их на подоконники на террасе. Пал Эрдейи поднялся и низко склонил голову перед Эржебет. Девушка почувствовала, что краснеет, она была уверена, что Пал пригласит на первый танец хозяйку дома. Впрочем, ее должен был бы пригласить первый танцор, а им считался полковник Бодроки. Выйдя на широкую террасу, взволнованная, с бьющимся сердцем, Эржебет подхватила одной рукой длинную, широкую юбку, другую положила на плечо Палу.
Весь налившийся кровью, Бодроки тяжело поднялся со стула и, звякнув шпорами, склонился перед Иолан.
Две пары закружились на широкой террасе, на которой можно было бы устроить настоящий бал. Эржебет танцевала легко, с той скромной грацией, которая без музыки, просто в движениях и походке, была почти незаметна.
— Хозяйка дома очень красива, не правда ли, Пал? Вы тоже такого мнения? — прошептала она прерывистым голосом, желая сказать что-то злое или хотя бы ироническое, что-то такое, что обязательно вызвало бы ответ, который успокоил бы ее или разбил ее сердце.
Эрдейи сжал ее талию своей горячей рукой.
— Первая расцветшая весной веточка мне кажется прекраснее, чем самая пышная роза в разгаре лета!
Эржебет больше ничего не сказала. Она подчинилась Палу, волнам вальса, музыке и звучанию голоса, произнесшего «первая расцветшая весной веточка». Может быть, все ее страдания за столом были необоснованны, ведь, если хозяйка дома говорит все время, ее нужно слушать, если она ослепительна, ею восхищаются.
Потом она танцевала с Шофолви; Пал пригласил Иолан, и они полетели, поплыли, закружились в вихре, который не касался земли, они слились в единое целое, превратились в язык пламени, которое, как говорят, пляшет над зарытыми кладами. Эржебет так и застыла на месте, глядя на них. Музыканты резко оборвали вальс и заиграли чардаш. Шофолви поклонился ей и повел ее к балюстраде, чтобы оттуда наблюдать за Иолан и Палом, которые, не останавливаясь, подхватили зажигательный ритм чардаша. И действительно, было такое впечатление, что из-за них на террасе нету места: то они словно летели, то покачивались на волнах музыки.
«Они будто одержимые, в них, кажется, бес вселился, — думал Бароти. — Что там ни говори, но он держит ее гораздо ближе, чем это нужно в танце, хотя он не склоняется к ее лицу, но они так хорошо понимают друг друга, что просто хочется отвесить ему оплеуху».
Его взгляд скользнул в сторону Телегди. Неподвижный, бледный и суровый, словно присутствуя на похоронах, он стоял у порога и не сводил глаз с танцующей пары, которая стремительно кружилась, подобно летней вьюге. Узловатая рука старика сжимала дверной косяк, и его худые пальцы, искривленные подагрой, побелели от напряжения. Эржебет, совсем обессиленная, стояла, прислонившись к балюстраде. На лице ее застыла улыбка, но глаза были бесконечно печальны. Она с отчаянием смотрела на танцующих и даже не чувствовала, как дрожит от ночной прохлады.
Только оба офицера, полковник и лейтенант, равнодушные к немой драме, которая волновала всех, весело восклицали и время от времени аплодировали, когда готовый иссякнуть танец вдруг разгорался с новой силой. «Да, отчаянно танцуют, ничего не скажешь, — думал Ласло Бароти. — Они что же, напоказ это делают? Неужели Иолан настолько сумасшедшая, что компрометирует себя, компрометирует перед всеми его, мужа, только ради того, чтобы показать Телегди или Эржебет, что Пал принадлежит ей? Опьянела она, что ли? Это танец разлуки, последнее их объятие, ведь потом Пал уже не будет появляться в Баротфалве, и они оба это знают!» Сердце Ласло забилось надеждой. Ну, действительно, что такого в этом танце, если оба партнера отлично танцуют? Нет, здесь нет ни одного непристойного движения, ни одного непристойного взгляда, непристойно только то, что они так хорошо танцуют, и танцуют одни, как на сцене, словно в театре, где все любуются знаменитой парой, а они все кружатся и кружатся напоказ!
Музыканты тоже словно обезумели, как завороженные, они поднялись на ступени террасы, их черные глаза поблескивали в темноте, а струны стонали и пели.
Наконец Иолан остановилась. Высокая, сильная, разгоряченная танцем, она величественно приблизилась к Эржебет, обняла ее за узкие плечи и проговорила бархатным голосом:
— Вы замерзли. О боже! О чем только думают эти мужчины? Господа, — зазвенел ее властный голос, — это непростительно. Почему вы не принесете Эржебет накидку? Почему не потанцуете с ней, чтобы она согрелась? Пойдемте в дом, Эржебет, выпьем шампанского!
И она повела ее, как ребенка, покровительственно обняв своей сильной рукой. Эржебет хотелось бы ненавидеть Иолан, но ее глубокий, бархатный голос, ее тяжелая, горячая рука, ее звонкий и чистый смех — все имело над ней какую-то чарующую власть, завораживало ее, лишало всякой самостоятельности.
В зале открыли бутылки с шампанским и уже пенились бокалы.
— Вист, господа, не хотите ли сыграть в вист? — упрашивал Ласло, держа в руке бокал. Но оба юноши, Пал и Шофолви, хотели танцевать, а Телегди колебался, он боялся, что карты увлекут его настолько, что он не сможет следить за Палом и Иолан.
Музыканты заиграли польку. На предложение Бароти так никто и не отозвался.
Маришка привернула на кухне лампу и понесла блюдо с жарким и пирожками в глубь двора, в амбар, где при свете фонаря собрались кучера. На кухне стало тихо. Берта и Маргит, сонные и усталые, ели на краешке стола.
Луна изливала свой свет на кусты, которые росли возле дома, на широкий пустой двор, усыпанный гравием. В ветвях акации возле колодца пел соловей.