— «Сильва, ты меня не любишь…»
— Тра-та-та-та-та-та… — вторил ему небольшой оркестр, а Мишка снова пихнул дружка.
— Слышь, Васька, давай слиняем, а то они часа полтора выть будут…
— Тебе не нравится? — Васька посмотрел на приятеля.
— А в жизни что, разве всё время поют?
— Не, чаще матерятся, — с коротким смешком уточнил Васька и деловито спросил: — А куда пойдём?
— Давай к Ванде смотаемся, — чтоб никто не услышал, Мишка совсем привалился к Васькиному боку и шепнул: — Прошлый раз она грозилась самогончика расстараться…
— А-а-а… — понимающе протянул Васька и тронул за плечо сидевшего перед ними командира отделения. — Сержант, а сержант, эта бодяга надолго?
Тот повернул голову и через плечо бросил:
— Построение в одиннадцать…
— Мы ненадолго… Тут, по саду погуляем, — заверил сержанта Васька, и оба приятеля тихонько начали пробираться к выходу.
Ванда, разбитная весёлая полька, жила недалеко. С ней Мишка познакомился ещё весной и теперь при каждом увольнении обязательно наведывался в уютный домик. Васька, вообще-то косо посматривавший на увлечение приятеля, его понимал. Девушка, на его взгляд, особой красотой не отличалась, но нрав у неё был что надо.
Уже у самой калитки Мишка приостановился и сказал товарищу:
— Смотри, Васька, как живут… И дом городской у них, и сад вокруг, и даже вон клумбы с цветами…
Действительно, между тянувшейся вдоль тротуара оградой и несколько отступившим в глубь участка домом, оставалось небольшое пространство, где был разбит маленький, довольно ухоженный цветничок.
— Э-э-э, да ты никак жениться собрался… — поддел товарища Васька и в шутку предупредил: — Смотри, она ж западенка[12].
— Ну и что? — как-то неопределённо хмыкнул Мишка. — Зато, погляди, жильё-то какое… Это тебе не изба…
Одноэтажный штукатуренный дом в три окна на улицу и впрямь выглядел привлекательно.
Васька хотел ещё что-то сказать, но их разговор прервал долетевший со двора девичий возглас:
— Хлопаки!.. Ходзь ту![13]
Ванда, а это была она, видимо, углядела гостей через окно и, удивлённая их топтанием на тротуаре, сама вышла на крыльцо.
— Ну что, пошли? — Мишка заговорщически подмигнул товарищу.
— Конечно, — усмехнулся Васька и толкнул калитку.
На крыльце девушка как-то по-особенному поглядела на Мишку, и Васька подумал, что, видать, разговор про женитьбу — не пустой трёп. Потом они вместе прошли в уже хорошо знакомую гостиную, и тут к своему удивлению бойцы увидели сидевшего за столом здоровенного дядьку.
Заметив их недоумение, Ванда поспешно пояснила:
— Это мой дядя Вацлав, он из села приехал…
— А-а-а, жолнежи…[14] — дядька кивком поздоровался с бойцами и, жестом пригласив их садиться на придвинутые к столу стулья, неожиданно произнёс: — Пришли всё-таки…
— А почему мы должны были не прийти? — с некоторым вызовом ответил Мишка, бесцеремонно подсаживаясь к столу.
— Так война ж вот-вот начнётся, — горестно вздохнул дядька и махнул рукой. — Ладно, война-войной, а пока мы с вами бимберу[15] выпьем.
Ваську с Мишкой разговор о близкой войне никак не удивил. Об этом последнее время толковали постоянно, но они на всякий случай ушли от этой темы, и Васька задал интересующий их обоих вопрос:
— А вы сами откуда?
— Я?.. — Дядька испытывающее посмотрел на бойцов. — Я на хуторе Вельки Борок проживаю. Вот за Вандой приехал, у нас там потише будет…
Гости переглянулись, но спрашивать не стали, так как в этот момент в комнату вошла Ванда, неся на подносе тарелку с тонко нарезанным салом, домашней колбасой и другими заедками. Она поставила всё это на стол и, выйдя за дверь, буквально через минуту вернулась, держа в руках порядочного размера бутыль.
— Вот это дело! — заулыбался дядька и, забрав у Ванды посудину, начал ловко наливать самогон в стаканчики…
Примерно через час дружки вышли из гостеприимного дома. От ароматного бимбера в голове приятно шумело, жизнь казалась чудесной, и Васька, видать, не забывший о Мишкиных планах, вдруг сказал:
— А что, может, и мне подыскать такую же Ванду?
— Нашёл время, — Мишка коротко гоготнул и, как-то мгновенно сменив настроение, вполне трезво сказал: — Нам бы с тобой это лето пережить…
— Думаешь, воевать будем?
— А что, нет? — с жаром заговорил Мишка. — Вон дядька говорил, все леса войсками забиты. Думаю, не врёт. В общем, если что, так дадим!
— Ну да, дадим… — без всякого энтузиазма согласился Васька и, вспомнив недавний застольный трёп, вздохнул: — Дядька, он говорил…
По мере того как пустела бутыль с бимбером, дядька Ванды всё настырнее убеждал красноармейцев, что война обязательно и очень скоро будет, а потому надёжнее всего сейчас отсидеться в таком глухом углу, как Вельки Борок. Но, видать, Мишка имел в виду совсем другое, и пьяно хлопнул дружка по спине:
— Да ты не дрейфь, приятель! Дадут команду, и вперёд! Пойдём освобождать пролетариев!..
— Как у нас?.. Не думаю… — ответил Васька и, оборвав себя на полуслове, предложил: — Давай поспешим лучше, а то…
В городской сад они прибежали как раз к построению. Сержант, собиравший людей, хищно принюхался сначала к Ваське, потом к Мишке и грозно спросил:
— Пили, черти?
— Самую малость, тут один поляк бимбером торговал. Вразнос. Так мы всего по стаканчику… — честно тараща глаза, ответил Мишка.
Для убедительности он даже показал пальцами размер стаканчика, выходивший вдвое меньше тех, что были на столе у Ванды.
— Где? — встрепенулся сержант.
— Так он ушёл уже, — соврал Мишка.
— Жаль… — сержант вздохнул и зычно рявкнул: — Станови-и-сь!
Красноармейцы с шутками привычно выстроились на аллее, прозвучала громкая команда:
— Ша-а-гом марш! — и колонна двинулась к выходу, на этот раз без песен, так как обыватели уже наверняка укладывались спать.
В летний лагерь, расположенный на поляне в глубине леса, бойцы, ходившие на концерт, возвратились к полуночи. Светло-серые воинские палатки вытянулись двумя ровными рядами вдоль деревьев, а посередине шла усыпанная песком и твёрдо утоптанная линейка, по концам которой виднелись грибки для часовых.
Предвкушая долгожданный отдых, Мишка с Васькой уже разбирали постели, как вдруг от ближайшего грибка долетел призывный звук трубы.
— Вот гадство!.. — Васька бросил взбивать подушку. — Опять строиться!
Тем не менее приказ есть приказ, и через пару минут красноармейские шеренги привычно вытянулись вдоль линейки. Капитан, стоявший перед строем, выждал ещё немного и громко, так чтоб слышали все, приказал:
— Лагерь сворачивается. Снять палатки, сдать имущество хозвзводу и построиться в полном снаряжении. Даю двадцать минут. Всё, разойдись!
После столь неожиданного распоряжения недоумевающие бойцы без особого рвения принялись стягивать полотнища, сворачивать постели и складывать всё вдоль линейки, по которой, урча мотором, уже медленно ползла хозвзодовская полуторка.
Не обошлось и без пересудов. От группки к группке, занимавшихся каждая разборкой своей палатки, перелетали вести, и Мишка, только что оттащивший к машине какой-то ящик, сообщил:
— Слышь, Васька, наш капитан выслуживается. Сам тревогу объявил.
— Да брось ты!
— Точно. Ребята говорят, звонка из штаба не было, а капитан всё ходил да ходил по линейке, а как мы с концерта вернулись, так и объявил.
— А может, оно и правда война? — Васька испуганно посмотрел на товарища. — Дядька твоей Ванды так уверял…
— Ерунда. Разве войны так начинаются? — отмахнулся Мишка и начал сноровисто складывать палаточные колья.
В назначенное командиром время уложиться не вышло, но всё-таки через полчаса батальонная колонна змеёй вытянулась по дороге, слитный топот сотен ног отдавался в лесу зловещим шорохом, лишившиеся субботнего отдыха, бойцы вполголоса матерились и над строем в темноте грозно колыхались штыки…
Двадцатиместный планер, поднятый буксировщиком почти на полуторакилометровую высоту, отцепившись, бесшумно скользил в ночном небе, держа курс на восток. Пилот планера, сжимая штурвал, пристально вглядывался в серебристое мереживо озёр и речонок, отблёскивающее на тёмной по ночному времени земле, отыскивая взглядом одному ему известные ориентиры.
Десантники, жавшиеся друг к другу на двухэтажных жёрдочках, напряжённо молчали. Близился момент посадки, и все отлично понимали: достаточно одной хорошей пулемётной очереди с земли, чтобы превратить фанерный летательный аппарат да и их самих в решето.
Этому полёту предшествовали события, о которых никому из находившихся в планере знать не полагалось. Субботним вечером в селе за Бугом загорелась хата. Пожар в деревне — не редкость, и потому мало кто из шатавшихся по селу на советской стороне обратил на это внимание. Правда, один мужик, вроде как по дороге, зашёл в гмину[16] и, выпросив у дежурного телефон, принялся звонить в город.
Трубка отозвалась не сразу, а когда сквозь шорох и треск телефонной линии долетела фраза: «Аксютчиц слушает»… — мужик бодро крикнул:
— Это я!.. Могу завтра приехать!..
— Ага… — в трубке помолчали. — Я с утра на рыбалке, но ты приезжай.
— Ага, понял! Приеду обязательно…
Мужик положил трубку, а примерно через час на дальней окраине села неизвестно почему начал гореть заброшенный сарайчик…
Ещё, в тот же вечер, только попозже, на один из городских дворов въехала полуторка. Машину тут ждали. Едва грузовик, светя фарами по сторонам, развернулся, к нему со всех сторон стали собираться люди, судя по всему, рыбаки, собравшиеся выехать заранее.
Без особого шума они забрались в кузов, и тогда от ворот к машине подошёл человек и негромко спросил у уже садившегося в кабину старшего: