— Не говорит, ваша светлость. И не мычит даже. Но если чего покажешь — тотчас выполняет.
— Несчастное существо. Он давно потерял человеческий облик, и самым правильным будет убить его из сострадания.
— Да как же убивать, ваше сиятельство, ведь он работает исправно! — не сдержался Рулоф, ужаснувшись одной этой мысли.
— Но ведь до него у тебя другие работали?
— Работали, ваше сиятельство, но больше полугода никто не выдерживал…
— А этот как же? — Амалия ухмыльнулась, глядя на грязное, заросшее волосами существо. — Он что же, двужильный?
— Он не двужильный, он троежильный, ваша светлость, — подсказал Рулоф, надеясь, что этим заступится за своего работника. Однако мысль убить неказистого раба засела в голове интрессы прочно.
— Сегодня же скажу отцу, чтобы его убили. А тебе пришлют двух других рабов, будешь менять их хотя дважды в неделю, и я прослежу, чтобы тебя никто не обижал.
— Как прикажете, ваша светлость, — деревянным голосом произнёс Рулоф и поклонился. В его глазах стояли слезы.
Не в силах больше терпеть этот запах, Амалия развернулась и пошла прочь, а смотритель опустился на мостовую яруса и тяжело вздохнул.
За последние три года он привязался к Молчуну, и тот для него значил никак не меньше хорошей собаки. А тут — убить и никаких разговоров. Разве это правильно?
Шаги интрессы и ее телохранителей давно затихли, а он все сидел и сидел, не понимая, как вместо Молчуна за ворот встанет другой невольник, со злобным взглядом, заранее винящий Рулофа в своей несчастной доле. Ведь именно он для рабов являлся воплощением неволи, а прелата Гудрофа подчас они даже не видели.
Рулоф уже забыл, что такое перемыкать замки в кандалах и оставаться настороже, не поворачиваясь к невольнику спиной, ведь, удавив его цепью, раб мог попытать счастья и сбежать.
Не успел надсмотрщик свыкнуться с одной горькой мыслью, как ему послышалось приближение новой беды. Это были двое мальчишек: двенадцатилетний племянник прелата Гудрофа Марк и его «оруженосец» — сын прелатского садовника.
Марк был своенравным мальчишкой, пятым сыном в собственной семье, а потому ненужным и отправленным к более знатному и богатому родственнику, чтобы когда-нибудь стать лейтенантом в его войске и отработать собственное содержание.
Иногда Марк наведывался к водочерпалке, чтобы совершить очередную гадость — помочиться с изгороди на ярус или забросать работника камнями. Пользуясь полной безнаказанностью, он и его помощники кричали Молчуну «вонючка!» и швыряли в него камни, покуда не надоест.
Вот и сейчас Рулоф не сомневался в намерениях Марка, тот неспешно спускался с горы, а его сподвижник нес корзину с собранными на склоне горы булыжниками.
— Вонючка, пришел твой последний час! — ломающимся голосом объявил Марк, выбирая из корзины камень поздоровее.
— Сговорились они сегодня, что ли… — пробормотал Рулоф, вставая под защиту стены яруса. Разойдясь, Марк бросал камни не только в раба, но и в смотрителя.
— Снять стопор, заряд в цель! — скомандовал Марк и вместе с помощником принялся швырять камни в ходящего по кругу Молчуна.
Булыжники запрыгали по мощеному двору, высекая искры, но работника пока миновали.
— Ваша светлость, вы испортите собственность господина прелата! — подал голос Рулоф.
— А-а, ты еще здесь, старый пес? Сейчас прибью твоего вонючку, а потом возьмусь за тебя! — пригрозил Марк, и несколько камней упало на ярус.
Рулоф сел на пол и, обхватив голову руками, стал ждать, когда господскому племяннику наскучит это занятие и он уберется.
Один из камней угодил Молчуну в спину, но он и не подумал бежать, только втянул голову в плечи.
Этот меткий бросок вызвал у хулиганов бурю эмоций, они стали бросать чаще, и несколько камней угодили в ворот, потом один проломил доски жилого ящика Молчуна, и снова это вызвало мальчишеский восторг.
На какое-то время подростки прекратили свое занятие, и Рулоф подумал, что на этом безобразия закончатся, но неожиданно в воздух взвился особенно большой булыжник и, описав дугу, ударил Молчуна в лоб.
Звук удара был таким громким, что Рулоф невольно вскрикнул и вскочил на ноги, а подростки засмеялись и побежали прочь.
— Ну все… — упавшим голосом произнёс смотритель, глядя на распластавшегося на мостовой Молчуна. Такого удара не мог перенести никто, будь он хоть трехжильный.
— Вот и все, — повторил Рулоф и стал спускаться во двор.
Оставшееся без тяги колесо остановилось, вода перестала шуметь и литься в желоба. Впрочем, ничем серьезным это не грозило, поскольку в замке имелся трехдневный запас серной воды, а за это время можно было и ремонт провести, и поставить на ворот подходящего раба. Но где взять такого, как Молчун?
Уж если не ядовитые пары, так злоба глупых подростков доконала его.
Рулоф подошёл к Молчуну ближе. Грязные космы разметались по каменному полу, и впервые за долгое время он увидел лицо невольника — прямой нос, обострившиеся скулы и высокий, рассеченный булыжником лоб.
Вот и не стало того, кто и так никем не был.
— Какие крепкие руки… Он мог бы служить мне десяток лет, если не больше, — шмыгнув носом, произнёс Рулоф. — Но, видать, закатилась твоя звезда, парень, раз интресса и Марк этот вместе захотели твоей погибели.
Рулоф утер накатившуюся слезу.
— Ну зачем им знать, кто работает на водочерпалке?! Господское ли дело совать свой нос в эту зловонную яму?!
Рулоф покачал головой и был уже готов разрыдаться, когда вдруг заметил, что Молчун уже сидит на каменном полу и смотрит на Рулофа.
— Эй, да ты живой! — обрадовался смотритель и хотел дотронуться до спутанных волос раба, но тот отвел его руку в сторону и произнёс:
— Ти… куто?
Глава 4
Услышав впервые за три года голос Молчуна, Рулоф сам едва не лишился дара речи.
— Эх-ма, великие реки, да ты никак заговорил! — воскликнул он, вскакивая на ноги.
Молчун тоже вскочил и стал осматриваться с таким видом, словно впервые видел этот двор.
— Пачиму так… пахниет? — спросил он, потом дотронулся до рассеченного лба и увидел на пальцах кровь.
Рулоф испугался, что пришедший в себя раб обвинит его в нанесении раны, и поспешил объяснить ее возникновение.
— Это мальчишки! Марк и дружок его, Бульмарт, они из замка прелата Гудрофа! — громко произнёс он, как говорят для глуховатых людей. — Там — замок прелата Гудрофа, — добавил Рулоф и махнул рукой, показывая примерное направление, однако Молчуна больше интересовало другое.
— Пачиму пахниет? — снова спросил он.
— Дык гадишь под себя, вот и пахнет! Ходи на горшок, и пахнуть перестанет.
— Ти куто? — повторил Молчун свой первый вопрос, продолжая настороженно озираться.
— Я — Рулоф, смотритель здешний.
— Смотрител дешни… — по-своему повторил Молчун.
— Вот именно, — подтвердил Рулоф, опасаясь как-то обидеть невольника. Прежде он не представлял опасности и потому был не закован, но теперь его следовало бояться — с такой силой никто не сладит.
Рулоф достал из-за пазухи грязный платок и протянул Молчуну.
— Возьми, приложи ко лбу… Кровь остановишь.
Невольник взял платок, удивленно на него посмотрел, как будто не догадываясь о предназначении этой вещи, и вдруг спросил:
— Смотрител дешни… а кито я?
От такого вопроса Рулоф даже вспотел. Он снял овечью шапку и, разведя руками, признался:
— Я не знаю, кто ты, мил-человек. Тебя ко мне люди прелата Гудрофа доставили.
Молчун кивнул и, казалось, только сейчас заметил свисавшие почти до пояса длинные космы.
— Мине нада… — Он взял в руки свалявшую прядь. — Мине нада убарать…
— Постричься? — догадался Рулоф.
— Да, — кивнул невольник.
Между тем кровь из раны на его лбу перестала течь, но на этом месте появилась огромная шишка.
— Постой-постой, я сейчас все принесу! — засуетился Рулоф. — У меня и ножницы есть хорошие, правда, они овечьи, но тебе сгодятся.
Подхватив с мостовой оброненный Молчуном платок, он побежал к лестнице и стал быстро подниматься — сначала по ступенькам, потом по тропинке в гору, заскочил в свою хижину, схватил с полки ножницы, пару новых мешков и большую иголку с клубком ниток.
Вернувшись во дворик, смотритель помог невольнику состричь его колтуны, и на каменном полу образовалась целая копна спутанных прядей. Пока Рулоф его стриг, Молчун не переставал принюхиваться, ему не хотелось быть источником такого зловония, и сразу после стрижки он потребовал воды.
— Хорошо, я все тебе принесу, только ты отсюда никуда не уходи, — попросил Рулоф, собирая состриженные волосы.
— Да, — отчетливо ответил Молчун, и Рулоф ему поверил. Этот круглый двор с воротом посередине был единственным домом невольника, другого он не знал.
— Я взять… — сказал Молчун, указав на лежавшие в стороне пару мешков и клубок суровых ниток с воткнутой в них большой иглой.
— Это хомутовка — ею хомуты шьют. Я вернусь и сооружу тебе какие-нибудь штаны, понимаешь?
— Я могу, — уверенно заявил Молчун.
— Ну хорошо, попробуй, — нехотя согласился Рулоф, полагая, что Молчун испортит новые мешки.
«Ну и ладно, невелика потеря — пара мешков. Зато делом будет занят и не сбежит», — рассудил смотритель и поспешил за водой.
Пару ведер пресной воды он мог выделить из своего запаса. Ее приходилось возить в бочке от самого водопада, но для такого случая не жалко.
Пока Рулоф носил воду, рвал горькую полынь на склоне и собирал с зольного отвала щелок, Молчун сосредоточенно кромсал мешки овечьими ножницами. В результате, когда все уже было готово для промывки и уборки в зловонном ящике, у невольника в руках оказались жилетка и штаны, сшитые быстрыми стежками.
— Эй, да ты никак портной? — удивленно произнёс Рулоф, вытирая с лица пот.
Молчун не ответил, но в глазах его смотритель приметил какую-то скрытую радость.
— Вот тебе вода и щелок в чашке. Иди к стоку и мойся, а потом займемся чисткой твоего ящика — вон сколько я полыни собрал!