«ЖИЛЕЦ С ТРЕТЬЕГО ЭТАЖА»1907
Душа Николаса Снайдерса, или Скряга из Саардама
ного лет тому назад в Саардаме, что на Зейдерзе, жил нечестивый человек по имени Николас Снайдерс. Он был скареден, черств и груб и во всем мире не любил никого и ничего, кроме золота. Но и золото он любил не ради его самого. Он любил власть, которую ему давало золото, — возможность тиранить и угнетать, возможность причинять страдания по своей воле. Говорили, что у него не было души, но это неверно. Все люди владеют душой, или, говоря точнее, всеми людьми владеет душа; но душа Николаса Снайдерса была злая. Он жил на старой ветряной мельнице, которая и теперь еще стоит на набережной. Вместе с ним жила только маленькая Христина, — она прислуживала ему и вела его домашнее хозяйство. Христина была сиротой. Родители ее умерли, не оставив после себя ничего, кроме долгов. Николас заслужил вечную благодарность Христины, заплатив их долги, — всего-то несколько сот флоринов, — в расчете, что Христина будет работать на него без жалованья. Так он и жил вдвоем с Христиной, и единственным человеком, когда-либо заходившим к нему по собственной охоте, была вдова Толяст.
Госпожа Толяст была богата и почти так же скупа, как и Николас.
— Почему бы нам не пожениться? — как-то прокаркал Николас вдове Толяст. — Вместе мы стали бы хозяевами всего Саардама.
Госпожа Толяст ответила кудахтающим смехом. Но Николас Снайдерс не любил торопиться.
Однажды он сидел одни за своим столом посреди большой полукруглой комнаты, которая занимала половину нижнего этажа мельницы и служила ему конторой. Вдруг раздался стук во входную дверь.
— Войдите! — крикнул Николас Снайдерс.
Тон его был необычно любезен для Николаса Снайдерса. Он не сомневался, что постучал в дверь Ян — Ян Ван-дер-Ворт, молодой моряк, теперь владелец собственного корабля, пришедший просить у него руки маленькой Христины. Николас Снайдерс заранее предвкушал наслаждение, которое он получит, когда повергнет в прах надежды Яна; когда услышит, как Ян сперва будет умолять, а потом неистовствовать; когда увидит, как будет все больше бледнеть красивое лицо Яна, по мере того как Николас станет пункт за пунктом объяснять, что произойдет, если молодой человек вздумает пойти ему наперекор. Во-первых, старую мать Яна выгонят из дома, а его старого отца посадят в тюрьму за долги; во-вторых, начнут без сострадания преследовать самого Яна, а его корабль продадут прежде, чем он успеет выплатить за него все деньги. Такой разговор был по душе Николасу Снайдерсу. Со вчерашнего дня, когда вернулся Ян, он дожидался встречи с ним. Поэтому, будучи уверен, что это Ян, он весело крикнул:
— Войдите!
Но это был не Ян. Это был кто-то, кого Николас Снайдерс никогда раньше не видел. И никогда потом, после этого посещения, Николас Снайдерс не видал его больше. Наступили сумерки, но Николас Снайдерс был не из тех, кто без нужды жжет свечи; поэтому он никогда не мог точно описать наружность незнакомца. Был это как будто старик, но очень живой, судя по его движениям; а глаза — единственное, что Николас разглядел более или менее ясно — были у него удивительно живые и проницательные.
— Кто вы? — спросил Николас Снайдерс, не скрывая своего разочарования.
— Я — разносчик, — отвечал незнакомец.
Голос у него был ясный и нельзя сказать, чтобы неприятный, но чувствовался в нем какой-то подвох.
— Мне ничего не нужно, — ответил Николас Снайдерс сухо. — Затворите за собой дверь да смотрите — не споткнитесь о порог.
Но, вместо того чтобы уйти, незнакомец взял стул, пододвинул его поближе и, очутившись в тени, посмотрел Николасу Снайдерсу прямо в лицо и засмеялся.
— А вполне ли вы уверены, Николас Снайдерс? Уверены ли вы, что вам действительно ничего не нужно?
— Ничего, — проворчал Николас Снайдерс, — кроме того, чтобы вы отсюда убрались.
Незнакомец наклонился вперед и длинной худой рукой шутливо хлопнул Николаса Снайдерса по колену.
— Не нужна ли вам душа, Николас Снайдерс? — спросил он. — Подумайте-ка, — продолжал странный разносчик, не дав Николасу опомниться. — Сорок лет вы упивались радостью, которую приносили вам скупость и грубость. Неужели вам, Николас Снайдерс, не надоело это? Не хочется ли вам чего-нибудь другого? Подумайте, Николас Снайдерс, как приятно сознавать, что вы любимы, что вас благословляют, а не проклинают! Разве не стоит попробовать — просто так, для разнообразия? Если вам новая душа не понравится, вы можете опять стать самим собой.
Вспоминая все это потом, Николас Снайдерс никогда не мог понять одного: почему он сидел, терпеливо слушая болтовню незнакомца, — ведь она ему казалась бредом помешанного. Но в незнакомце было что-то, что заставило его поступить именно так.
— У меня это средство с собой, — продолжал странный разносчик, — что касается цены… — Незнакомец жестом показал, что презирает столь низменные соображения. — Наблюдать результат этого опыта будет для меня достаточной наградой. Я немножко философ. Меня интересуют такие вещи. Смотрите.
Незнакомец нагнулся, достал из своего тюка серебряную фляжку тонкой работы и поставил ее на стол.
— Вкус у него не противный, — сказал незнакомец. — Чуть горьковат; но это не из тех напитков, которые пьют кубками; достаточно небольшого стаканчика — такого, как для старого токайского; нужно только, чтобы люди, желающие поменяться душами, были сосредоточены на одной мысли: «Пусть моя душа перейдет в него, а его — в меня!» Дело очень простое: секрет заключается в самом снадобье. — Незнакомец погладил изящную фляжку, точно это была маленькая собачка.
— Вы, может быть, скажете: «Кто станет меняться душой с Николасом Снайдерсом?» (Казалось, что у незнакомца заготовлены ответы на все вопросы.) Мой друг, вы богаты, вам нечего бояться. Душа — это ведь то, что люди ценят меньше всего. Выберите себе душу и сделайте дельце. Я оставлю вам фляжку и посоветую на прощанье одно: меняться с вами скорее согласится молодой, чем старик; какой-нибудь юноша, которому кажется, что с помощью золота он достигнет всего на свете. Выбирайте себе прекрасную, честную, неиспорченную молодую душу, Николас Снайдерс, и выбирайте скорее. Ваши волосы седеют, мой друг. Вкусите радости жизни, прежде чем умереть.
Странный разносчик засмеялся, встал и поднял свой тюк. Николас Снайдерс не пошевелился и не сказал ни слова до тех пор, пока мягкий стук тяжелой двери не вывел его из оцепенения. Тогда, схватив фляжку, которую оставил незнакомец, он вскочил со стула, собираясь выбросить ее на улицу. Но отблеск каминного огня на ее отшлифованной поверхности остановил его.
— Во всяком случае самый сосуд представляет ценность, — усмехнулся Николас и отложил фляжку в сторону; зажегши две высоких свечи, он углубился в свою счетную книгу в зеленом переплете. Однако время от времени глаза его обращались туда, где стояла фляжка, полускрытая среди пыльных бумаг. Немного спустя опять раздался стук в дверь, и на этот раз вошел действительно Ян.
Ян протянул через освещенную конторку свою крупную руку.
— Мы расстались в ссоре, Николас Снайдерс. В этом моя вина. Вы были правы. Я прошу вас простить меня. Я был беден. Не великодушно было требовать, чтобы девочка разделила со мной мою нищету. Но теперь я уже не беден.
— Садитесь, — ответил Николас любезным тоном. — Я слышал об этом. Итак, вы теперь капитан и владелец корабля, он — ваша собственность?
— Он будет моей полной собственностью после еще одного путешествия, — засмеялся Ян. — У меня есть обещание бургомистра Аллярта.
— Ну, обещание — еще не исполнение, — намекнул Николас. — Бургомистр Аллярт не богатый человек; более высокая цена может соблазнить его. Между вами может стать кто-нибудь другой и сделаться владельцем корабля.
Ян только захохотал.
— Да ведь это может сделать лишь какой-нибудь враг, а у меня, благодаря бога, их, кажется, нет.
— Счастливец! — заметил Николас. — Так мало на свете людей, у которых нет врагов. А ваши родители, Ян, будут жить с вами?
— Мы хотели бы этого, — ответил Ян, — и Христина и я. Но мать слаба. Она сроднилась со старой мельницей.
— Я понимаю это, — согласился Николас. — Старая лоза, оторванная от старой стены, чахнет. А ваш отец, Ян? Люди что-то болтают… Мельница окупается?
Ян покачал головой.
— Вряд ли когда-нибудь окупится; долги преследуют отца. Но это дело прошлое, я и ему так говорю. Его кредиторы согласились иметь дело со мной и ждать.
— Все? — усомнился Николас.
— Все, насколько я мог узнать, — засмеялся Ян.
Николас Снайдерс отодвинул назад свой стул и посмотрел на Яна с улыбкой на морщинистом лице.
— Значит, вы и Христина уже столковались обо всем?
— С вашего согласия, — ответил Ян.
— Разве вам оно нужно? — спросил Николас.
— Мы хотели бы получить его.
Ян улыбался, но тон его голоса был приятен для ушей Николаса Снайдерса. Он очень любил бить собаку, которая ворчит и скалит зубы.
— Лучше не дожидайтесь этого. — сказал Николас Снайдерс. — Вам придется ждать долго.
Ян встал, и краска гнева залила его лицо.
— Значит, ничто не может изменить вас, Николас Снайдерс. Что ж, делайте как хотите, и пусть вас черт заберет, — выпалил Ян. У Яна душа была благородная, смелая, впечатлительная, но чрезвычайно вспыльчивая. Даже у самых лучших душ есть свои недостатки.
— Мне очень жаль, — сказал старый Николас.
— Рад слышать это, ответил Ян.
— Мне жаль вашу мать, — пояснил Николас. — Бедная женщина: боюсь, она на старости лет останется без крыши над головой. Отсрочка по закладной будет прекращена в день вашей свадьбы, Ян. Мне очень жаль вашего отца, Ян. Вы, Ян, узнали о всех кредиторах, кроме одного. Мне жаль его, Ян. Тюрьма всегда вызывала в нем ужас. Мне жаль даже вас, мой юный друг. Вам придется начинать жизнь сызнова. Бургомистр Аллярт у меня в кулаке. Мне стоит сказать одно слово, и корабль будет мой. Желаю вам счастья с вашей невестой, мой друг. Она вам, как видно, очень дорога, — вы ведь заплатите за нее высокую цену.
Усмешка Николаса Снайдерса — вот что вывело Яна из себя. Он стал искать, чем бы швырнуть в этот гадкий рот, чтобы заставить его замолчать, и случайно рука его наткнулась на серебряную фляжку разносчика. В то же мгновение рука Николаса Снайдерса также схватила ее. Усмешка исчезла.
— Сядьте, — приказал Николас Снайдерс. — Давайте поговорим еще. — Что-то в его голосе заставило молодого человека повиноваться.
— Вы удивляетесь, Ян, почему я всегда вызываю гнев и ненависть. Иногда я сам себе удивляюсь. Почему благородные мысли никогда не приходят ко мне, как к другим людям? Слушайте, Ян, что мне взбрело в голову. Я знаю, таких вещей не бывает на свете, но это моя прихоть — мне хочется думать, что они возможны. Продайте мне вашу душу, Ян, продайте мне вашу душу, чтобы я также мог испытать ту любовь и радость, о которых я слышу. Ненадолго, Ян, ненадолго, и я исполню ваше желание.
Старик схватил перо и стал писать.
— Смотрите, Ян: корабль будет вашим; мельница свободна от долгов, ваш отец может опять поднять голову. И все, о чем я прошу, Ян, это — чтобы вы выпили со мной и пожелали, чтобы ваша душа вышла из вас и сделалась душой Николаса Снайдерса, — ненадолго, Ян, лишь ненадолго!
Дрожащими руками старик откупорил фляжку разносчика и вылил вино в два одинаковых стакана. Яна душил смех, но стремительность старика граничила с безумием. Конечно, он сошел с ума; но ведь это не могло обесценить ту бумагу, которую он подписал. Не дело человеку шутить со своей душой, но перед Яном из мрака сияло лицо Христины.
— Вы согласны? — прошептал Николас Снайдерс.
— Пусть моя душа выйдет из меня и войдет в Николаса Снайдерса! — ответил Ян, ставя на стол пустой стакан.
С минуту они стояли, глядя в глаза друг другу.
И тут пламя высоких свечек, стоявших на заваленной бумагами конторке, заколебалось и погасло, как будто чье-то дыхание задуло их, сперва одну, а потом другую.
— Мне пора домой, — раздался из темноты голос Яна. — Зачем вы погасили свечи!
— Мы можем опять зажечь их от камина, — ответил Николас. Он не прибавил, что сам намеревался задать такой же вопрос Яну. Он сунул их в пылающие дрова — одну, другую; и тени снова заползли в свои углы.
— Разве вы не останетесь повидать Христину? — спросил Николас.
— Нет, сегодня не могу, — отвечал Ян.
— А бумага, которую я подписал, — напомнил ему Николас, — она у вас?
— Я и забыл про нее, — сказал Ян.
Старик взял бумагу с конторки и вручил ему. Ян сунул ее в карман и вышел. Николас заложил за ним дверь на крючок и вернулся к своей конторке; он долго сидел там, положив локти на открытую счетную книгу.
Николас отодвинул книгу в сторону и засмеялся.
— Что за глупость! Как будто такие вещи возможны. Этот парень околдовал меня.
Он подошел к камину и стал греть руки перед огнем.
— Все-таки я рад, что он женится на этой малышке. Славный парень, славный парень!
Николас, должно быть, уснул перед камином. Когда он открыл глаза, уже брезжил рассвет. Он озяб, закоченел, был голоден и очень сердит. Почему Христина не разбудила его и не дала ему поужинать? Уж не подумала ли она, что он решил провести ночь на деревянном стуле? Вот идиотка. Он пойдет наверх и скажет ей через дверь все, что он думает о ней.
Путь наверх лежал через кухню. К его удивлению, там сидела Христина и спала перед погасшим очагом.
— Честное слово, — пробормотал Николас, — в этом доме, кажется, не знают, для чего служат постели.
«Но ведь это не Христина», — подумал Николас. У Христины был вид испуганного кролика, и это всегда раздражало его. А у этой девушки даже во сне было дерзкое выражение — восхитительно дерзкое. Кроме того, девушка была красива — дивно красива. Право, такой красивой девушки Николас еще не видал. Почему, когда Николас был молод, девушки были совсем другие? Внезапная горечь охватила Николаса; будто он только сейчас понял, что много лет тому назад был ограблен и даже не знал об этом.
Девочка, вероятно, озябла. Николас принес подбитое мехом одеяло и укутал ее.
Что-то такое надо было еще сделать… Мысль об этом пришла ему в голову в то время, когда он покрывал ее плечи одеялом — осторожно, чтобы не обеспокоить ее, — да, что-то надо было сделать, вот только если бы он мог догадаться, что именно? Губы девушки были полуоткрыты. Казалось, она просила его сделать это или, может быть, умоляла не делать. Николас не был уверен. Много раз он отходил и много раз снова подкрадывался к месту, где она сидя спала с таким восхитительно дерзким выражением на лице, с полуоткрытыми губами. Но чего она хотела или чего хотел он сам, — Николас не мог догадаться.
Может быть, Христина ему поможет. Может быть, Христина знает, кто эта девушка и как она попала сюда. Николас поднялся по лестнице, проклиная скрипучие ступеньки.
Дверь у Христины была открыта. В комнате никого не было; постель не смята. Николас спустился обратно по скрипучим ступенькам.
Девушка все еще спала. Не сама ли это Христина? Николас стал всматриваться в каждую черту красивого лица. Нет, он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь видел эту девушку. Но на шее у нее — Николас раньше этого не заметил — висел медальон Христины, и то поднимался, то опускался от дыхания спящей. Николас знал этот медальон. Это была единственная вещь ее матери, которую Христина отказалась ему отдать. Единственная вещь, из-за которой она спорила с ним. Она никогда не рассталась бы с этим медальоном. Очевидно, это — сама Христина. Но что случилось с ней?
Или с ним самим? Вдруг он вспомнил. Странный разносчик! Сцена с Яном! Но ведь все это он видел во сне? Однако на заваленной бумагами конторке все еще стояла и серебряная фляжка разносчика и два стакана.
Николас попытался думать, но в голове у него все путалось. Солнечный луч, пробравшись через окно, пересек пыльную комнату. Николас вспомнил, что никогда не видал солнца. Невольно он протянул к нему руки и страшно огорчился, когда оно исчезло, оставив лишь слабый сероватый свет. Он снял ржавые засовы и распахнул большую дверь. Перед ним лежал странный мир, новый мир света и теней, которые влекли его своей красотой, — мир тихих, нежных голосов, которые звали его. И опять им овладело горькое чувство, что он был когда-то ограблен.
— Я мог бы быть так счастлив все эти годы, — ворчал про себя старый Николас. — Вот такой маленький городок я мог бы любить — красивый, тихий, уютный. У меня могли бы быть друзья, старые приятели; у меня могли бы быть дети…
Видение спящей Христины предстало перед его глазами. Она пришла к нему ребенком, не чувствуя к нему ничего, кроме благодарности. Будь у него глаза, которыми он мог бы видеть ее, все было бы по-другому.
Но разве теперь слишком поздно? Ведь он не стар — не так уж стар. Для него началась новая жизнь. Она все еще любит Яна, но такого Яна, каким он был вчера. В будущем каждое слово и дело Яна будет вдохновляться злой душой, той, которая была душой Николаса Снайдерса, — это Николас Снайдерс помнит хорошо. Может ли какая-нибудь женщина полюбить эту душу, в каком бы красивом теле она ни была заключена?
Имеет ли он право, как честный человек, обладать душой, которую он в сущности выманил у Яна обманом? Да, имеет, ведь это была честная сделка, и Ян получил то, чего хотел. Кроме того, не сам Ян сделал свою душу такой; это простая случайность. Почему одному человеку достается золото, а другому сушеный горох? На душу Яна у него столько же прав, сколько и у самого Яна. Он умнее, он может с ней сделать больше добра. Христина любила душу Яна, пусть же душа Яна завоюет ее, если может. И душа Яна, слушая эти доводы, ничего не нашлась возразить.
Христина все еще спала, когда Николас снова вошел в кухню. Он разжег очаг и приготовил завтрак, а потом тихонько разбудил ее. В том, что это была Христина, уже нельзя было сомневаться. Как только она увидала старого Николаса, к ней вернулось выражение испуганного кролика, которое всегда раздражало его. И теперь оно действовало так же, но раздражение на этот раз он чувствовал против себя самого.
— Вы так крепко спали, когда я вчера вошла… — начала. Христина.
— И ты побоялась разбудить меня, — перебил ее Николас. — Ты подумала, что старый скряга рассердится. Послушай, Христина. Вчера уплачен последний долг твоего отца. Это был долг старому матросу, которого я до сих не мог разыскать. Ты теперь не должна больше ни гроша, и, кроме того, от твоего жалования осталось сто флоринов. Можешь получить их, когда тебе угодно.
Христина ничего не поняла ни тогда, ни потом; и Николас не открыл ей тайны. Душа Яна вошла в очень мудрого старого человека, который знал, что лучшее средство заставить забыть прошлое — это честно жить в настоящем. Одно только с уверенностью знала Христина, — что старый Николас Снайдерс таинственно исчез, что на его месте появился новый Николас, который смотрел на нее ласковыми глазами — открытыми и честными, вызывающими доверие. Хотя Николас никогда не говорил этого, Христине пришло в голову, что она сама, своим кротким примером, своим облагораживающим влиянием вызвала эту чудесную перемену. И Христине это объяснение не казалось невозможным — оно было ей приятно.
Вид заваленной бумагами конторки стал ненавистен Николасу. Вставая рано утром, он исчезал на целый день и возвращался вечером усталый, но веселый, принося с собой цветы, над которыми Христина смеялась, говоря, что это сорная трава. Но разве в названии дело? Николасу они казались красивыми. В Саардаме дети убегали от него, а собаки, при виде его, поднимали лай. Поэтому Николас уходил окольными тропинками, подальше от города. Дети окрестных деревень скоро узнали доброго старика, который любил, оперевшись на палку, наблюдать за их играми и прислушиваться к их смеху. Его большие карманы были полны всяких вкусных вещей. Взрослые, проходя мимо, шептали друг другу, как он похож своим внешним видом на старого злого Ника, саардамского скрягу, и удивлялись — откуда он мог прийти. Но не только детские лица научили его улыбаться. Поначалу его смутило, что мир полон на редкость красивыми девушками, а также красивыми женщинами, среди которых все были более или менее достойны любви. Он даже растерялся, но вскоре обнаружил, что, несмотря на это, Христина оставалась в его мечтах самой красивой, наиболее достойной любви. Тогда каждое красивое лицо стало радовать его: оно напоминало ему Христину.
Как-то раз, когда он пришел домой, Христина встретила его с печалью в глазах. Фермер Бирстраатер, старый друг ее отца, приходил повидаться с Николасом; не застав Николаса, он поговорил немного с Христиной. Какой-то жестокосердый кредитор выгоняет его с фермы. Христина сделала вид, будто не знает, что этим кредитором был сам Николас, но удивлялась, что могут быть такие злые люди. Николас не сказал ничего, но на следующий день фермер Бирстраатер зашел к ней опять, улыбающийся, признательный и несказанно удивленный.
— Но что с ним сделалось? — без конца повторял фермер Бирстраатер.
Христина улыбнулась и ответила, что, может быть, милосердный бог коснулся его сердца; про себя же она подумала, что, может быть, тут сказалось чье-то хорошее влияние. Удивительная весть разнеслась по всей округе. Христину стали осаждать со всех сторон, и она, видя, что ее посредничество неизменно приносит успех, становилась с каждым днем все довольнее собой, а вместе и Николасом Снайдерсом. Ибо Николас был хитрый старик. Душа Яна, пребывавшая в нем, наслаждалась уничтожением того зла, которое содеяла душа Николаса. Но ум Николаса Снайдерса, который остался при нем, шептал:
«Пусть девочка думает, что все это ее рук дело…»
Новость дошла и до госпожи Толяст. В тот же вечер она сидела у камина на старой мельнице, а Николас Снайдерс покуривал, сидя напротив нее, и на лице его была написана скука.
— Вы валяете дурака, Николас Снайдерс, — говорила ему госпожа Толяст. — Над вами все смеются.
— Пусть лучше смеются, чем проклинают, — возражал Николас.
— Вы забыли все, что было между нами? — вопросила Толяст.
— Хотел бы забыть, — вздохнул Николас.
— В вашем возрасте… — начала госпожа Толяст.
— Я чувствую себя моложе, чем когда-либо, — перебил ее Николас.
— Ваша наружность говорит другое, — заметила его собеседница.
— Разве наружность имеет значение? — сказал Николас. — Самое важное в человеке — душа.
— Ну, и наружность кое-что значит в глазах света, — пояснила госпожа Толяст. — Знаете, если бы я захотела последовать вашему примеру и сделать из себя посмешище, я нашла бы много молодых людей…
— Я не хочу вам мешать, — живо перебил ее Николас. — Вы совершенно правы, я стар и у меня дьявольский характер. Есть много людей лучше меня, людей, более достойных вас.
— Я не буду утверждать, что их нет, — возразила госпожа Толяст, — но нет никого более подходящего. Девушки для юношей, а старухи для стариков, как я вам не раз говорила. Я еще не лишилась ума, как вы, Николас Снайдерс. Когда вы опять станете самим собой…
Николас Снайдерс вскочил.
— Я всегда был самим собой, — закричал он, — и я намерен им остаться. Кто смеет говорить, что я — не я?
— Я смею, — отвечала Толяст с убийственным хладнокровием. — Не может быть, чтобы Николас Снайдерс был самим собой, когда по прихоти смазливой девчонки он выбрасывает за окно деньги полными горстями. Его кто-то околдовал, и мне жаль его. Она будет вас дурачить ради выгоды своих друзей до тех пор, пока у вас не останется ни гроша за душой, а потом посмеется над вами. Когда вы станете самим собой, Николас Снайдерс, вы будете на себе волосы рвать, — попомните мои слова! — И госпожа Толяст вышла, хлопнув дверью.
«Девушки для юношей, а старухи — для стариков». Эта фраза долго звенела у него в ушах. До сих пор новое, непривычное счастье наполняло его жизнь, не оставляя места для размышлений. Но слова госпожи Толяст заставили его задуматься.
Неужели Христина дурачит его? Это невероятно. Никогда она не просила его ни о чем для себя или для Яна. Эта злая мысль — порождение злого ума госпожи Толяст. Христина любит его. Ее лицо светлеет, когда он входит в комнату. Она перестала бояться его; место страха занял милый деспотизм. Но та ли это любовь, которой он искал? Душа Яна в старом теле Ника была молода и горяча. Она желала Христину не как дочь, а как жену. Сумеет ли она завоевать такую любовь, несмотря на тело старого Ника? Душа Яна была нетерпеливой душой. Лучше знать, чем сомневаться.
— Не зажигай свеч; давай потолкуем при свете камина, — сказал Николас.
И Христина, улыбаясь, пододвинула свой стул поближе к огню. Но Николас сел в тени.
— Ты день ото дня хорошеешь, Христина, — сказал Николас, — становишься все милее и женственнее. Счастлив будет тот, кто назовет тебя своей женой.
Улыбка сбежала с лица Христины.
— Я никогда не выйду замуж, — отвечала она.
— Не зарекайся, девочка.
— Честная женщина не выйдет замуж за человека, которого не любит.
— Но почему она не может выйти за того, кого любит? — улыбнулся Николас.
— Иногда не может, — пояснила Христина.
— В каком же это случае?
Христина отвернулась.
— Если он ее разлюбил.
Душа в теле старого Ника подпрыгнула от радости.
— Он недостоин тебя, Христина. Его новое положение изменило его. Разве не так? Он думает только о деньгах. Как будто в него вошла душа скряги. Он женился бы даже на госпоже Толяст ради ее мешков с золотом, ее земель и многочисленных мельниц, если бы только она согласилась. Неужели ты не можешь забыть его?
— Я никогда не забуду его. Никогда не полюблю другого. Я стараюсь не показывать вида и часто утешаюсь тем, что могу сделать столько добра. Но сердце мое разрывается.
Она встала и, опустившись около него на колени, обвила его руками.
— Я рада, что вы об этом заговорили, — сказала она. — Если бы не вы, просто не знаю, как бы я это вынесла. Вы так добры ко мне.
Вместо ответа он стал гладить своей высохшей рукой ее золотистые волосы. Она подняла на него глаза; они были полны слез, но улыбались.
— Я не могу понять, — сказала она. — Иногда мне кажется, точно вы с ним поменялись душами. Он стал черствым, скупым и грубым, каким были вы прежде. — Она засмеялась и крепко его обняла. — А. вы теперь добрый, и нежный, и великодушный, каким он был когда-то. Как будто милосердный бог отнял у меня возлюбленного и дал мне взамен отца.
— Послушай, Христина, — сказал он. — Ведь главное в человеке душа, а не тело. Разве ты не могла бы полюбить меня за мою новую душу?
— Но ведь я люблю вас, — отвечала Христина, улыбаясь сквозь слезы.
— А могла бы полюбить, как мужа?
Свет от камина озарял ее лицо. Осторожно держа это прекрасное лицо в высохших ладонях, Николас вгляделся в него долгим, пристальным взглядом; и, прочитав то, что было на нем написано, снова прижал золотистую головку к груди и ласково ее погладил.
— Я пошутил, моя девочка, — сказал он. — Девушки для юношей, старухи — для стариков. Итак, несмотря ни на что, ты по-прежнему любишь Яна?
— Я люблю его, — отвечала Христина. — Я не могу иначе.
— И, если бы он захотел, ты пошла бы за него, какая бы душа у него ни была?
— Я люблю его, — отвечала Христина. — Я не могу иначе.
Старый Николас сидел один перед угасающим огнем. Что же главное в человеке — душа или тело? Ответ был не так прост, как он предполагал.
— Христина любила Яна, — так бормотал Николас, глядя на угасающий огонь, — когда у него была душа Яна. Она продолжает любить его, хотя теперь у него душа Николаса Снайдерса. Когда я спросил ее, могла ли бы она полюбить меня, в ее глазах был ужас, хотя душа Яна теперь во мне: она угадала это. Очевидно, действительный Ян, действительный Николас — это не душа, а тело. Если бы душа Христины вошла в тело госпожи Толяст, неужели бы я отвернулся от Христины, — от ее золотых волос, от ее бездонных глаз, от ее зовущих губ — ради сморщенного тела госпожи Толяст? Нет; при одной мысли об этом я содрогаюсь. Однако, когда во мне была душа Николаса Снайдерса, вдова не возбуждала во мне отвращения, а Христина для меня ничего не значила. Очевидно, мы любим душой, иначе Ян и сейчас любил бы Христину, а я был бы скрягой Ником. И вот я люблю Христину и, пользуясь умом и золотом Николаса Снайдерса, вопреки всем желаниям Николаса Снайдерса, делаю то, что — я уверен — приведет его в бешенство, когда душа его вернется в его тело. Ян же больше не думает о Христине и, ради земель и многочисленных мельниц госпожи Толяст, готов жениться на ней. Ясно, что главное в человеке — душа. Так разве не должен я радоваться при мысли о том, что я возвращаюсь обратно в свое тело, что я женюсь на Христине? Но я не радуюсь, я чувствую себя очень несчастным. Мне не суждено владеть душой Яна, я чувствую это; моя собственная душа вернется ко мне. Я опять стану черствым, грубым, скупым стариком, — таким, каким был раньше, только теперь я буду бедным и беспомощным. Люди будут смеяться надо мной, а я, бессильный сделать им зло, буду их только проклинать. Даже госпожа Толяст отвернется от меня, когда узнает все. И, однако, я должен это сделать: пока душа Яна во мне, я люблю Христину больше, чем самого себя. Я должен сделать это ради нее. Я люблю ее — я не могу иначе.
Старый Николас встал и взял серебряную фляжку искусной работы из того шкафа, куда он месяц назад спрятал ее.
— Осталось как раз еще два стакана, — задумчиво проговорил Николас, легонько взбалтывая содержимое фляжки около своего уха. Он положил фляжку перед собой на конторку, потом открыл еще раз старую зеленую счетную книгу, — кое-что оставалось недоделанным.
Рано утром он разбудил Христину.
— Возьми эти письма, Христина, — приказал он. — Когда ты разнесешь их все, — не раньше, — ступай к Яну; скажи ему, что я жду его здесь, чтобы переговорить с ним по делу.
Он поцеловал ее; казалось, ему не хочется, чтобы она уходила.
— Я скоро вернусь, — улыбнулась Христина.
— Когда прощаются, всегда говорят, что вернутся скоро.
Старый Николас предвидел, что столкнется с затруднениями. Ян был вполне доволен; он отнюдь не жаждал обратиться опять в сентиментального молодого дурака и посадить себе на шею бесприданницу жену. Теперь Ян мечтал о другом.
— Пей, парень, пей! — кричал нетерпеливо Николас, — пей, пока я не изменил своего намерения. Если ты только хочешь жениться на Христине, — она самая богатая невеста в Саардаме. Вот документ, смотри, прочитай его, читай скорее!
Тогда Ян согласился, и они выпили. И опять, как и в первый раз, между ними пронесся ветерок; и Ян на минуту закрыл руками глаза.
Пожалуй, он напрасно сделал это, потому что в тот же миг Николас схватил документ, который лежал перед Яном на конторке. Через секунду бумага уже пылала в камине.
— Я не так уж беден, как вы думали, — раздался каркающий голос Николаса. — Не так уж беден, как вы думали! Я свое опять наживу, опять наживу!
И скряга с отвратительным смехом начал танцевать перед пламенем, вытянув морщинистые руки, чтобы Ян не мог спасти горевшее приданое Христины.
Ян не рассказал об этом Христине. Несмотря на все его уговоры, она попробовала вернуться домой. Николас Снайдерс с проклятиями выгнал ее за дверь. Она ничего не понимала. Одно только было ясно, — что к ней вернулся Ян.
— Не иначе как у меня рассудок помрачился, — объяснял Ян. — Пусть добрые морские ветры принесут нам здоровье.
С палубы корабля Яна они смотрели на Саардам до тех пор, пока он не растаял в воздухе.
Христина немного поплакала при мысли, что она никогда больше не увидит Саардама, но Ян утешил ее, а потом новые лица вытеснили воспоминания о старых.
А старый Николас женился на вдове Толяст, но, к счастью, скоро умер, не успев причинить особенно много зла.
Много лет спустя Ян рассказал Христине всю историю, но она звучала слишком невероятно, и Христина, — хотя, конечно, не сказала этого, — не вполне поверила в нее, решив, что Ян просто хочет как-нибудь объяснить свое странное поведение в течение того месяца, когда он ухаживал за госпожой Толяст. Впрочем, было действительно странно, что Николас в течение того же самого короткого месяца был так непохож на себя.
«Может быть, — думала Христина, — если бы я не сказала ему, что люблю Яна, он не взялся бы опять за старое. Бедный стариц! Ну конечно, он поступил так с отчаяния».
Миссис Корнер расплачивается
— подразумеваю именно это, — объявила миссис Корнер, — мужчина должен быть мужчиной.
— Но ведь ты бы не хотела, чтобы Кристофер, то есть мистер Корнер, принадлежал к мужчинам подобного сорта, — заметила ее закадычная подруга.
— Я вовсе не говорю, что хочу, чтобы он делал это часто. Но я хотела бы почувствовать, что он способен быть таким мужчиной. Вы сказали хозяину, что завтрак готов? — накинулась миссис Корнер на служанку, внесшую в эту минуту в комнату три вареных яйца и чайничек с чаем.
— Конечно, сказала, — с негодованием ответила служанка. Прислуга виллы «Акация» в Равенскорт-парке вечно пребывала в состоянии негодования, даже молитвы, возносимые ею по утрам и вечерам, были полны негодования.
— И что он сказал?
— Сказали, что сойдут вниз, как только оденутся.
— Никто и не хочет, чтобы он выходил раньше, — сказала миссис Корнер. — Когда я позвала его пять минут назад, он ответил, что надевает рубашку.
— Я думаю, что, если бы вы сейчас спросили еще раз, они ответили бы то же самое, — высказала свое на сей счет мнение служанка. — Они ползали на карачках, когда я заглянула в комнату, и шарили под кроватью, потому что потеряли запонку от воротничка.
Миссис Корнер остановилась, держа в руке чайник.
— Он разговаривал?
— Разговаривал? Не с кем им там говорить. У меня времени нет разговоры разговаривать.
— Я имею в виду — с самим собой, — пояснила миссис Корнер. — Он… он не ругался? — в голосе миссис Корнер прозвучало желание, почти надежда.
— Что вы! Это они-то? Да они и не знают, как ругаться.
— Благодарю вас, — сказала миссис Корнер. — Достаточно. Можете идти.
Миссис Корнер со стуком поставила чайник на стол.
— Даже эта девчонка, — желчно проговорила она, — даже эта девчонка презирает его.
— Возможно, — предположила мисс Грин, — что он ругался, пока ее не было в комнате, а потом перестал.
Но миссис Корнер не собиралась поддаваться утешениям.
— Перестал! Другой ругался бы не переставая.
— Возможно, — намекнула закадычная подруга, всегда готовая взять этого грешника под защиту, — возможно, что он и ругался, но она просто не слышала. В самом деле, ведь если он с головой залез под кровать…
Дверь открылась.
— Простите за опоздание, — жизнерадостно произнес мистер Корнер, врываясь в комнату. Мистер Корнер считал, что по утрам человек обязательно должен быть жизнерадостным. «Встречай день улыбкой, и он принесет тебе счастье» — вот уже шесть месяцев и три недели миссис Корнер была замужней женщиной и ровно двести два раза слышала она по утрам этот девиз из уст своего мужа, когда он вставал с постели. Разного рода девизы занимали большое место в жизни мистера Корнера. Аккуратно написанные на карточках одного и того же формата, самые мудрые из них были прикреплены к зеркалу и каждое утро поучали его во время бритья.
— Нашел? — спросила миссис Корнер.
— Совершенно непостижимо, — ответил мистер Корнер, усаживаясь к столу. — Я же собственными глазами видел, как она покатилась под кровать. Может…
— Только не проси, чтобы ее искала я, — прервала его миссис Корнер. — Некоторые люди, поползав под кроватью и расшибив голову о ее ножки, наверняка начали бы чертыхаться, — при этом особое ударение было сделано на слове «некоторые».
— Что же, для воспитания характера, — намекнул мистер Корнер, — невредно время от времени заставлять себя терпеливо выполнять задания, направленные…
— Ну, если ты примешься за одно из своих длиннейших предложений, которые ты так любишь, то не успеешь из него выбраться, чтобы поесть, — испугалась миссис Корнер.
— Жаль, если с ней что-нибудь случится, — заметил мистер Корнер, — ее внутренняя ценность, может быть…
— Я поищу ее после завтрака, — вызвалась любезная мисс Грин. — Я очень хорошо умею отыскивать потерянные вещи.
— Охотно верю, — галантно заверил ее мистер Корнер, черенком ложки разбивая яйцо. — От таких ясных глаз, как ваши, мало…
— У тебя осталось всего десять минут, — напомнила ему жена, — кушай же наконец!
— Мне бы хотелось, — сказал мистер Корнер, — хоть раз в жизни договорить до конца.
— Да ты никогда не выговоришься, — заметила миссис Корнер.
— Может, как-нибудь на днях… — вздохнул мистер Корнер.
— Как ты спала, дорогая? Совсем забыла спросить тебя. — Миссис Корнер повернулась к своей закадычной подруге.
— Первую ночь в чужом доме я всегда сплю очень неспокойно, — ответила мисс Грин. — К тому же, я думаю, что была несколько возбуждена.
— Очень жаль, — изрек мистер Корнер, — что восхитительное искусство драматурга предстало перед нами не в лучшем из своих образцов. Когда ходишь в театр очень редко…
— Должны же люди развлекаться, — оборвала его миссис Корнер.
— Честное слово, — заметила закадычная подруга, — не помню случая, чтобы я так смеялась.
— В самом деле было забавно. Я и сам хохотал, — признался мистер Корнер. — Вместе с тем я должен отметить, что брать пьянство как тему…
— Вовсе он не был пьян, — возразила миссис Корнер. — Проста он был немножко навеселе.
— Дорогая моя, — поправил ее мистер Корнер, — да он и на ногах-то стоять не мог.
— Но был куда забавней, чем некоторые мужчины, которые могут, — отпарировала миссис Корнер.
— Дорогая моя Эми, — указал ей муж, — мужчина вполне может быть забавен и без того, чтобы напиваться пьяным, а также может быть пьяным, не будучи…
— О, гораздо лучше, когда мужчина временами позволяет себе выпить.
— Дорогая моя…
— И тебе, Кристофер, тоже было бы лучше позволять себе… изредка.
— Я бы очень хотел, — сказал мистер Корнер, протягивая пустую чашку, — чтобы ты не говорила того, чего не имеешь в виду. Любой, кто услышал бы тебя…
— Больше всего меня злит, — сказала миссис Корнер, — это когда заявляют, что я говорю то, чего не имею в виду.
— Зачем же ты тогда говоришь?
— Я не… Я в самом деле… Я хочу сказать, что в самом деле имею это в виду, — объяснила миссис Корнер.
— Едва ли ты хочешь сказать, дорогая моя, — настаивал ее муж, — будто и в самом деле думаешь, что было бы лучше, если бы я напивался пьяным… изредка.
— Я сказала не «пьяным», а — «выпивал».
— Но я ведь «выпиваю»… умеренно, — взмолился мистер Корнер. — «Умеренность во всем» — это же мой девиз.
— Знаю, — ответила миссис Корнер.
— Всего понемножку и ничего… — на этот раз мистер Корнер сам прервал свои разглагольствования. — Боюсь, — сказал он, вставая, — что нам придется отложить дальнейшее обсуждение этого интереснейшего вопроса. Если ты, дорогая, не возражаешь, выйдем на минутку в коридор. У меня к тебе несколько мелких вопросов по дому.
Хозяин с хозяйкой протиснулись мимо гостьи и закрыли за собой дверь. Гостья продолжала есть.
— Я подразумевала именно это, — в третий раз повторила миссис Корнер через минуту, вновь усаживаясь за стол, — я бы отдала все… все на свете, — со страстностью повторяла наша леди, — чтобы Кристофер больше походил на обыкновенного мужчину.
— Но он же всегда был таким… ну, какой он есть, — напомнила ей закадычная подруга.
— Ясное дело, когда ты обручена, то хочется, чтобы мужчина был совершенством. Я совсем не думала, что он собирается им остаться.
— А по мне, так он очень хороший и очень славный, — сказала мисс Грин, — просто ты сама не знаешь, чего тебе нужно.
— Я знаю, что он хороший человек, — согласилась миссис Корнер, — и очень люблю его. Именно потому, что я люблю его, я не хочу за него краснеть. Я хочу, чтобы он был мужественным мужчиной и делал все, что делают другие мужчины.
— Разве все обыкновенные мужчины сквернословят и временами напиваются?
— Ну конечно, — авторитетно подтвердила миссис Корнер, — кому это нравится, чтобы мужчина был мямлей?
— А ты когда-нибудь видела пьяного? — осведомилась закадычная подруга, откусывая кусочек сахара.
— Кучу, — ответила миссис Корнер, слизывая с пальцев варенье.
Это означало, что добрых пять раз в жизни она побывала в театре, выбирая наиболее легковесные формы английской драмы. И когда, месяц спустя, она впервые увидела своими собственными глазами, как это выглядит в жизни, то не было на свете человека, пораженного этим зрелищем больше, чем миссис Корнер.
Как это произошло, мистер Корнер и сам себе никогда не мог толком объяснить. Мистер Корнер не относился к числу людей, которых приводят в пример на лекциях об умеренности. Свой «первый стаканчик» он пропустил так давно, что уже и вспомнить не мог, когда это было, и чего только не пил с тех пор из многих других стаканов. Но не было еще случая, чтобы он вышел или чтобы его удалось вывести из рамок его любимой добродетели — умеренности.
— Между нами стояла бутылка кларета, — часто вспоминал мистер Корнер, — и мы выпили почти все, что в ней было. А потом он вытащил маленькую зеленую фляжку и сказал, что эту штуку делают из груш и что в Перу ее держат специально для детских праздников. Очень может быть, что, он пошутил, но, во всяком случае, я не мог представить себе, как это один-единственный стаканчик… Я все время стараюсь припомнить, мог ли я выпить больше, покуда он говорил. — Этот вопрос не давал покоя мистеру Корнеру.
Этот «он», который, вероятно, заговорил мистера Корнера до такого ужасного состояния, был его дальний родственник, некий Билл Дэмон, служивший первым помощником на пароходе «Ла Фортуна». В полдень они совершенно случайно столкнулись на Леденхолл-стрит, впервые за многие годы, прошедшие с далекой поры их детства. «Фортуна» должна была на следующее утро выйти из доков Св. Екатерины и взять курс на Южную Америку, и кто знает, когда они встретятся вновь. Судьба, бросив их друг другу в объятия, совершенно определенно, как на это указал мистер Дэмон, высказалась за то, чтобы вечером они вдвоем уютно пообедали в каюте капитана «Фортуны». Вернувшись в контору, мистер Корнер послал в Равенскорт-парк срочное письмо с удивительным сообщением, что он, возможно, не вернется домой раньше десяти вечера, а в половине седьмого он в первый раз направил свои стопы в сторону, противоположную той, где находились его дом и миссис Корнер.
О чем только не болтали друзья! В конце концов они разговорились о женах и возлюбленных. Несомненно помощник капитана Дэмон имел за спиной обширную и разнообразнейшую практику. Они рассказывали, вернее, помощник рассказывал, а мистер Корнер слушал, об оливковых красавицах Караибского моря, о кареглазых страстных креолках, о белокурых Юнонах калифорнийских долин. У помощника были свои теории по вопросу о подходе и обращении с женщиной, теории, которые, если положиться на его слова, были тщательно проверены на практике и выдержали испытание. Новый мир открывался мистеру Корнеру, мир, где прелестные женщины с собачьей покорностью поклонялись мужчинам. Последние, хотя и любили их в ответ, однако знали, как оставаться их господами. Мистер Корнер сидел как зачарованный, холодное осуждение в нем постепенно таяло, и под конец вместо него ключом закипело горячее сочувствие. И только время оборвало повесть о приключениях первого помощника. В одиннадцать часов кок напомнил им, что с минуты на минуту на борт прибудет капитан с лоцманом. Мистер Корнер, пораженный тем, что уже столь поздний час, долго и нежно прощался со своим родственником, а потом обнаружил, что доки Св. Екатерины — самое запутанное место, из какого ему когда-либо приходилось выбираться. И под одним из фонарей в районе Майнорис мистера Корнера вдруг осенило, что его не ценят по достоинству: миссис Корнер никогда не говорит и не делает ничего похожего на то, что говорят и делают красавицы Караибского моря, униженно старающиеся выразить свою всепоглощающую страсть к джентльменам, которые, насколько мог судить мистер Корнер, ничуть не лучше его. Слезы навернулись на глаза мистера Корнера, когда он стал припоминать, какие вещи говорит миссис Корнер и как она себя ведет с ним. Заметив, что его с пристальным вниманием разглядывает полисмен, он смахнул слезы и поспешно направился дальше. Пока он расхаживал по платформе станции Мэншен-Хаус, где дуют вечные сквозняки, мысль о причиненном ему зле заговорила в нем с новой силой. Почему он не видит в миссис Корнер и следа собачьей привязанности? Он сам, горестно убеждал себя мистер Корнер, он сам виноват в этом. «Женщина любит своего господина. Это ее инстинкт, — в задумчивости бормотал он про себя. — Да будь я проклят, — думал он, — если поверю, что она хоть на минуту чувствует во мне своего господина».
— Проваливай, — сказал мистер Корнер толстому юнцу, который только что остановился перед ним, широко разинув рот.
— Но мне очень нравится слушать, — возразил толстый юнец.
— Кого это слушать? — удивился мистер Корнер.
— Вас, — ответил толстый юнец.
Путь из города до Равенскорт-парка неблизок, но мысль о предстоящей перестройке всей жизни миссис Корнер и его собственной настолько поглотила мистера Корнера, что он и на секунду не задремал и все время находился в возбужденном состоянии. Когда он сошел с поезда, его беспокоили, главным образом, три четверти мили слякоти, которые лежали между ним и его решимостью тут же раз и навсегда объясниться с миссис Корнер.
Вид виллы «Акация», говоривший о том, что все уже в постели и спят, еще больше взвинтил мистера Корнера. По-собачьи преданная жена поджидала бы его, думая, не понадобится ли ему чего-нибудь. Мистер Корнер, следуя совету бронзовой таблички, прибитой на его собственной двери, не только постучал, но и позвонил.
Поскольку дверь не распахнулась мгновенно, он продолжал дергать за звонок и стучать. На втором этаже открылось окно лучшей спальной комнаты.
— Это ты? — спросил голос миссис Корнер. В нем и в самом деле слышалась страсть, но совсем не та, какую жаждал внушать мистер Корнер. Это только подлило масла в огонь.
— Нечего разговаривать со мной, высунувшись из окошка, будто тебе здесь серенады распевают. Сходи вниз и открой мне дверь! — закричал мистер Корнер.
— Разве у тебя нет своего ключа? — спросила миссис Корнер.
Вместо ответа мистер Корнер снова набросился на дверь. Окно закрылось. Прошло некоторое время, и вдруг дверь распахнулась так внезапно, что мистер Корнер, все еще стоявший, вцепившись в дверной молоток, буквально влетел в дом.
Миссис Корнер сошла вниз, уже приготовившись сделать кое-какие замечания. Она не предвидела, что мистер Корнер, всегда такой медлительный, тоже окажется подготовленным — и даже лучше ее.
— Где ужин? — возмущенно потребовал мистер Корнер, все еще придерживаясь за молоток. Миссис Корнер, пораженная до того, что лишилась дара речи, стояла и смотрела на него широко открытыми глазами.
— Где ужин? — повторил мистер Корнер, к этому времени уже совершенно искренне удивлявшийся, почему ему не приготовили ужина. — Что это значит, все легли спать, когда хозяин еще не п-п-по-ужинал?
— Что-нибудь случилось, дорогая? — раздался на ближайшей площадке лестницы голос мисс Грин.
— Ну, входи же, Кристофер, — умоляла миссис Корнер, — пожалуйста, входи и дай мне закрыть дверь.
Миссис Корнер была одной из тех молодых леди, которые обожают не без грациозной надменности властвовать над теми, кто привык с готовностью им подчиняться. Эти леди легко поддаются испугу.
— Я… желаю… ж-жареных почек с гренками, — пояснил мистер Корнер, сменив молоток на вешалку для шляп, о чем он, впрочем, тут же пожалел, — и д-да-вайте без р-р-раз-го-ворчиков. Понятно? Не желаю ничего слышать.
— Господи, что же мне делать? — зашептала своей закадычной подруге до смерти перепуганная миссис Корнер, — в доме почек нет и в помине.
— Я бы лично сварила ему парочку яиц, — подсказала услужливая подруга, — и насыпала бы на них побольше кайенского перца. Скорее всего, он и не вспомнит.
Мистер Корнер позволил увести себя в столовую, служившую одновременно гостиной и библиотекой. Обе леди спешили поскорее разжечь кухонную плиту. Им помогала одетая на скорую руку служанка, чье хроническое негодование, судя по всему, растворилось именно тогда, когда вилла «Акация» в первый раз дала ей повод вознегодовать по-настоящему.
— Никогда бы в жизни не поверила, — шепотом призналась побелевшая миссис Корнер. — Никогда.
— Сразу видно, что в доме есть мужчина, а? — щебетала восхищенная служанка. Миссис Корнер ответила ей пощечиной и этим чуточку облегчила душу.
Служанка вновь обрела невозмутимость, однако операции миссис Корнер и ее закадычной подруги отнюдь не ускорились, поскольку каждую четверть минуты до них доносилось рыканье мистера Корнера, отдававшего дополнительные распоряжения.
— Я боюсь входить к нему одна, — сказала миссис Корнер, когда все было расставлено на подносе. Поэтому закадычная подруга последовала за ней, прикрываемая с тыла служанкой.
— Что это такое? — нахмурился мистер Корнер. — Я же велел приготовить котлеты.
— Прости, дорогой, — заикаясь, ответила миссис Корнер, — но в доме нет мяса.
— В образцово поставленнозяйстве, какое, полагаю, ты заведудущем, — продолжал мистер Корнер, наливая себе пива, — всегда должныть бифштеты. Пмаешь? Бифштеты.
— Постараюсь запомнить, дорогой, — сказала миссис Корнер.
— Не кажется ли тебе, — произнес между двумя глотками мистер Корнер, — что ты ведешь хозяйство совсем не так, как положено.
— Но, дорогой, я попытаюсь… — взмолилась миссис Корнер.
— Где твои книги? — внезапно потребовал мистер Корнер.
— Мои книги? — в изумлении повторила за ним миссис Корнер.
Мистер Корнер грохнул кулаком по столу, и всё в комнате, включая миссис Корнер, подпрыгнуло.
— Не водите меня за нос, моя милая, — сказал мистер Корнер, — вы прекраснаете, что ямьюду ваши книги по веденизяйству.
Книги оказались в ящике шифоньера. Миссис Корнер вытащила их и дрожащей рукой протянула мужу. Открыв наугад одну из них, мистер Корнер сдвинул брови и склонился над ней.
— Не кажется ли тебе, моя милая, что ты не умеешь складывать, — сказал мистер Корнер.
— Ме-меня, когда я была девочкой, считали способной по арифметике, — запинаясь, пролепетала миссис Корнер.
— То — когда девочкой, а то — сколько будет двадцать семь и девять? — свирепо спросил мистер Корнер.
— Тридцать восемь… семь, — начала путать перепуганная миссис Корнер.
— Знаешь ты умножение на девять или не знаешь? — загремел мистер Корнер.
— Знала, — всхлипнула миссис Корнер.
— Считай! — скомандовал мистер Корнер.
— Девятью одни — девять, — начала бедняжка, рыдая, — девятью два…
— Пр-р-лжай! — мистер Корнер был неумолим.
Она продолжала — чуть слышно, монотонно, изредка сдавленно всхлипывая. Наводящий тоску однообразный ритм, должно быть, сделал свое дело. Когда совсем потерявшаяся от страха миссис Корнер подошла к «девятью одиннадцать — девяносто девять», мисс Грин украдкой показала ей на стол. Миссис Корнер испуганно глянула и увидела, что глаза ее господина и повелителя закрыты. Откуда-то из головы его, покоившейся между пустым кувшином из-под пива и судком, исходил нарастающий храп.
— Ничего с ним не будет, — сказала мисс Грин. — Запрись в своей комнате и ложись спать. Утром Харриет и я позаботимся о завтраке. А тебе лучше не попадаться ему на глаза.
И миссис Корнер, благодарная за то, что кто-то подсказал ей, как быть, беспрекословно повиновалась.
К семи часам утра наполнившие комнату потоки солнечного света заставили мистера Корнера сначала замигать глазами, потом зевнуть и наконец приоткрыть один глаз.
— Встречай день улыбкой, — сонно пробормотал мистер Корнер, — и он…
Мистер Корнер внезапно приподнялся и огляделся кругом. Это не кровать. На полу у его ног разбросаны осколки стакана и черепки кувшина. Опрокинутый судок и раздавленные яйца придали скатерти новый колорит. В ушах какой-то звон. С чего бы это? В конце концов мистер Корнер вынужден был прийти к заключению, что кто-то пытался приготовить из него салат, — и при этом переложил горчицы. Некий шум заставил мистера Корнера перенести свое внимание на дверь. Через узенькую щелочку в комнату заглядывало зловеще серьезное лицо мисс Грин. Мистер Корнер поднялся. Мисс Грин проскользнула в комнату, прикрыла за собой дверь и встала, загородив ее спиной.
— Надеюсь, вы знаете, что… что вы натворили? — начала мисс Грин.
Говорила она замогильным голосом, и несчастный мистер Корнер похолодел.
— Я что-то начинаю-припоминать, но не очень отчетливо, — признался он.
— Вы явились домой в пьяном… совершенно пьяном состоянии, — довела до его сведения мисс Грин, — в два часа ночи. И так расшумелись, что, наверное, пол-улицы подняли на ноги.
С пересохших губ мистера Кернера сорвался тяжелый вздох.
— Вы потребовали, чтобы Эми приготовила вам горячий ужин…
— Я — потребовал! — мистер Корнер обратил свой взор на стол. — И она — приготовила!
— Вы так неистовствовали, — объяснила мисс Грин, — что мы, все трое, до смерти перепугались.
Глядя на сидящую перед ней жалкую фигуру, мисс Грин поверить себе не могла, что всего лишь несколько часов назад этот человек мог самым настоящим образом нагнать на нее страху. И только сознание долга удержало ее от смеха.
— Сидя здесь и поедая ужин, — безжалостно продолжала мисс Грин, — вы заставили Эми показать вам ее хозяйственные книги.
К этому времени мистер Корнер уже прошел ту стадию, когда его еще можно было чем-нибудь поразить.
— Вы прочитали ей нотацию по поводу ее умения вести хозяйство. — В глазах закадычной подруги миссис Корнер загорелся огонек. Но, сверкни в тот момент перед мистером Корнером молния, он не заметил бы ее.
— Вы заявили, что она не умеет складывать, и заставили ее отвечать таблицу умножения.
— Я заставил, ее… — в голосе мистера Корнера не было и тени эмоции, будто он просто констатировал факт. — Я заставил Эми отвечать таблицу умножения?
— Умножение на девять, — кивнула мисс Грин.
Мистер Корнер опустился на стул и окаменелым взором уставился в будущее.
— Как же быть? — произнес мистер Корнер. — Она же ни за что не простит меня, уж я-то ее знаю. Но, может быть, вы шутите? — вскричал мистер Корнер, на секунду почувствовав проблеск надежды. — Я в самом деле сделал это?
— Вы сидели на том же стуле, что и сейчас, и поедали вареные яйца, а она стояла перед вами, и отвечала таблицу умножения. Под конец вы заснули, и я уговорила ее пойти спать. Было уже три часа, и мы полагали, что вы не будете против. — Мисс Грин подвинула стул, села и, положив локти на стол, посмотрела на сидевшего через стол от нее мистера Корнера. В глазах закадычной подруги миссис Корнер несомненно играли веселые огоньки.
— Но это же было всего один-единственный раз, — подсказала мисс Грин.
— Вы думаете, она может простить меня? — воскликнул мистер Корнер.
— Нет, не думаю, — ответила мисс Грин. На лице мистера Корнера отразилось соответственное падение обратно в область низких температур. — Я думаю, что самым лучшим выходом для вас будет простить ее.
Эта мысль даже не позабавила его. Мисс Грин оглянулась, чтобы убедиться, что дверь закрыта, и на секунду прислушалась, нет ли кого поблизости.
— Вы еще не забыли, — мисс Грин в дополнение к этим мерам предосторожности говорила шепотом, — о чем мы беседовали за завтраком в то первое утро, когда я к вам приехала? Тогда еще Эми сказала, что лучше бы вы изредка выпивали.
— Да, да, — мистер Корнер начал припоминать. — Но ведь она сказала только «выпивать», — в ужасе вспомнил он.
— Ну что же, вы как раз и «выпили», — продолжала свое мисс Грин. — Кроме того, она не имела в виду «выпивать». Она подразумевала самое настоящее пьянство, да не хотела называть его своим именем. После вашего ухода мы еще говорили об этом. Она сказала, что отдала бы все на свете, чтобы вы больше походили на обыкновенного мужчину. А обыкновенный мужчина именно таким ей и представляется.
Недогадливость мистера Корнера выводила мисс Грин из себя. Она перегнулась через стол и встряхнула его:
— Неужели вы не понимаете? Вы же сделали это нарочно, чтобы проучить ее. Это она должна просить у вас прощения.
— Вы думаете?
— Я думаю, что если вы поведете дело, как следует, то сегодняшний день принесет вам удачу, о какой вы и мечтать не смеете. Уходите из дома до того, как она проснется. Я не буду говорить ей ничего. Да и не успею: мне нужно попасть на Паддингтонский вокзал к десятичасовому. Когда вы вечером вернетесь домой, во что бы то ни стало заговорите первым.
И мистер Корнер, не успев сообразить, что он делает, поднялся и в восторге поцеловал мисс Грин.
Вечером миссис Корнер сидела в гостиной, поджидая мистера Корнера. Одета она была так, будто собралась в дорогу, а в уголках ее рта легли знакомые Кристоферу морщинки, одни вид которых заставил его сердце юркнуть в пятки.
К счастью, он вовремя оправился и приветствовал ее улыбкой. Ему не удалась улыбка, которую он репетировал целый день, но одно то, что он улыбался, так потрясло миссис Корнер, что слова замерли на ее устах. Это дало ему неоценимое преимущество заговорить первым.
— Ну как, — весело начал мистер Корнер, — как это тебе понравилось?
На какое-то мгновение миссис Корнер испугалась, что новый недуг ее мужа уже перешел в хроническое заболевание, но его все еще улыбающееся лицо успокоило ее страхи, в отношении последнего во всяком случае.
— Когда бы ты хотела, чтобы я еще раз «позволил себе»? Ну-ну, — продолжал мистер Корнер, заметив недоумение жены, — пожалуйста, не говори мне, что не помнишь, о чем шла речь за завтраком в первый день приезда Милдред. Ты тогда намекнула, что я был бы куда привлекательнее, если бы изредка «выпивал».
Мистер Корнер, пристально наблюдавший за женой, заметил, что прошлое постепенно всплывает в ее памяти.
— Мне не представлялось до сих пор случая угодить тебе, — пояснил мистер Корнер, — поскольку я старался сохранить ясность мысли для работы и знал, какой эффект это может произвести на меня. Вчера я сделал все, что было в моих силах. Надеюсь, ты осталась довольна мною. Хотя я был бы тебе очень признателен, если бы ты могла удовольствоваться — разумеется, только на первое время, покуда я несколько не привыкну — тем, что подобные представления будут повторяться не чаще раза в две недели, — добавил мистер Корнер.
— Ты подразумеваешь… — начала миссис Корнер, вставая с места.
— Я, моя дорогая, подразумеваю, — сказал мистер Корнер, — что почти с первого дня нашей супружеской жизни ты не скрывала, что считаешь меня мямлей. Все твои представления о мужчинах почерпнуты из глупых книг и еще более глупых пьес. Ты страдаешь от мысли, что я не похожу на них. Ну что же, я показал тебе, что, если ты настаиваешь, я могу походить на них.
— Но ты же ни чуточки не был похож на них, — возразила миссис Корнер.
— Я сделал все, что было в моих силах, — повторил мистер Корнер, — не все люди созданы одинаково. То, что ты видела, было моим вариантом «пьяного».
— Я не говорила «пьяный».
— Но ты подразумевала это, — прервал ее мистер Корнер. — Беседовали мы тогда о пьяных. Мужчина в пьесе был пьян, и ты полагала, что он забавен.
— Он действительно был забавен, — настаивала миссис Корнер, заливаясь слезами, — именно такого пьяного я и имела в виду.
— Его жена, — напомнил ей мистер Корнер, — что-то не находила его забавным. В третьем действии она угрожала ему, что вернется к матери, а это пришло в голову и тебе, если судить по твоему дорожному платью.
— Но ты… ты был так гадок, — прохныкала миссис Корнер.
— Что же я проделывал? — поинтересовался мистер Корнер.
— Ты пришел и принялся молотить в дверь…
— Да-да, припоминаю, я захотел поужинать, и ты приготовила парочку яиц. Что же произошло дальше?
Воспоминание об этой кульминации унижений придало ее голосу нотку подлинного трагизма.
— Ты заставил меня отвечать таблицу умножения. На девять…
Мистер Корнер посмотрел на миссис Корнер, миссис Корнер посмотрела на мистера Корнера, и на некоторое время в комнате воцарилось молчание.
— Ты… ты и в самом деле был немножко», того, — нерешительно промолвила миссис Корнер, — или только… прикидывался?
— В самом деле, — сознался мистер Корнер. — Первый раз в жизни. Если ты удовлетворена, — то и в последний.
— Прости меня, — сказала миссис Корнер, — я вела себя очень глупо. Пожалуйста, прости меня.
Чего стоит оказать любезность
— о ведь оказать любезность ничего не стоит, — убеждала мужа маленькая миссис Пенникуп.
— Зато она соответственно и расценивается, моя милая, — возразил мистер Пенникуп, аукционист с двадцатилетним опытом, имевший полную возможность наблюдать, как относятся люди к различным проявлениям чувств.
— И слушать не хочу, Джордж, — упорствовала жена, — пускай это неприятный, сварливый старый грубиян — я не отрицаю, но, все равно, ведь человек уезжает, и мы, вероятно, никогда его больше не увидим.
— Если бы я допускал хоть малейшую возможность встретиться с ним вновь, — заметил мистер Пенникуп, — я бы завтра же распрощался с англиканской церковью и стал методистом.
— Не говори так, Джордж, — укоризненно сказала жена, — господь может услышать тебя.
— Довелись господу услышать старого Крэклторпа, он бы мне посочувствовал, — заявил мистер Пенникуп.
— Бог посылает нам испытания для нашего блага, — пояснила жена, — они учат нас терпению.
— Ты-то не церковный староста, — отпарировал мистер Пенникуп, — ты ничем не связана с этим человеком. Ты слышишь его только тогда, когда он стоит на церковной кафедре и вынужден хоть несколько себя сдерживать.
— Ты забываешь о благотворительных базарах, Джордж, не говоря уже об украшении церкви, — напомнила миссис Пенникуп.
— Благотворительные базары бывают только раз в году, — отвечал мистер Пенникуп, — и в это время твой собственный характер, как я заметил…
— Я всегда стараюсь помнить, что я христианка, — прервала его маленькая миссис Пенникуп. — Я не прикидываюсь святой, но если когда-нибудь и скажу что-либо дурное, то потом всегда пожалею, ты ведь знаешь это, Джордж.
— Именно это я и хотел сказать, — согласился с нею муж. — Да, уж если приходский священник за какие-нибудь три года добился того, что его прихожанам стал ненавистен самый вид церкви, — здесь что-то неладно.
Миссис Пенникуп, приятнейшая маленькая особа, положила на плечи мужу свои пухлые, все еще хорошенькие ручки.
— Не думай, дорогой, что я не сочувствую тебе. Ты выносил все с таким достоинством. Порой я просто сама удивляюсь, какую выдержку ты проявлял в большинстве случаев, а ведь чего только он тебе не говорил.
Мистер Пенникуп невольно принял позу, олицетворяющую торжество добродетели, наконец-то удостоенной признания.
— Что касается до нас, грешных, — заметил мистер Пенникуп смиренно-гордым тоном, — то с личными оскорблениями еще можно было бы примириться, хотя, впрочем, — прибавил церковный староста, внезапно поддаваясь человеческой слабости, — не очень-то приятно, когда в ризнице тебе во всеуслышанье, через весь стол, говорят, будто бы ты умышленно оставил себе для сбора пожертвований левую часть церкви, чтобы незаметно миновать свою собственную семью.
— Но ведь наши дети всегда держат наготове трехпенсовые монетки! — возмутилась миссис Пенникуп.
— Подобные вещи он говорит исключительно для того, чтобы доставить человеку неприятность, — продолжал церковный староста, — а то, что он делает, просто нет сил терпеть.
— Ты хочешь сказать «делал», мой милый, — смеясь, поправила маленькая женщина. — Теперь с этим уже покончено, мы скоро от него избавимся. Я думаю, дорогой, что если разобраться хорошенько, то виной всему его больная печень. Ты помнишь, Джордж, еще в самый день его приезда я обратила внимание, какое у него одутловатое лицо и пренеприятное выражение рта. Ведь больные печенью ничего не могут с собой поделать, мой милый. Надо смотреть на них как на несчастных и жалеть их.
— Я бы еще простил его выходки, если бы не видел, что они доставляют ему несомненное удовольствие, — промолвил церковный староста. — Впрочем, как ты уже сказала, дорогая, он уезжает, и единственно, о чем я мечтаю и молю бога — это никогда больше не встретить человека, подобного ему.
— Ты должен навестить его, Джордж, мы пойдем к нему вместе, — настаивала добрая маленькая миссис Пенникуп. — Как-никак, он целых три года был нашим приходским священником, и теперь так уезжать отсюда, знать, что все рады от него избавиться… бедняге должно быть очень неприятно, как бы он ни хорохорился.
— Ну, ладно, — согласился мистер Пенникуп, — только я не стану говорить ему того, чего на самом деле не чувствую.
— Вот и прекрасно, — смеясь, ответила жена, — лишь бы ты не говорил того, что чувствуешь. И что бы ни произошло, мы должны сдерживаться, — предупредила маленькая женщина. — Помни, это ведь в последний раз.
У маленькой миссис Пенникуп намерения были добрые и поистине христианские.
Преподобный Август Крэклторп в следующий понедельник должен был покинуть Вичвуд и, как искрение надеялся он сам и вся его паства, никогда больше не появляться даже поблизости. До сих пор обе враждующие стороны и не пытались скрывать обоюдной радости по поводу предстоящего расставания. Возможно, преподобный Август Крэклторп, магистр искусств, оказался бы не бесполезным для англиканской церкви в каком-нибудь ист-эндском приходе, пользующемся дурной славой, или, скажем, где-нибудь в далеком миссионерском стане, среди языческих орд. Там, пожалуй, могли бы сослужить службу его врожденное стремление противоречить всем и каждому, его упорное пренебрежение к взглядам и чувствам других людей, его вдохновенная уверенность в том, что все, кроме него, непременно ошибаются, и присущая ему поэтому всегдашняя готовность действовать и говорить, не зная страха. Но в живописном маленьком Вичвуде, расположенном среди Кентских холмов, в этом излюбленном пристанище удалившихся от дел торговцев, старых дев среднего достатка, исправившихся представителей богемы, в которых пробудился дремавший доселе инстинкт добропорядочности, — здесь вышеупомянутые свойства преподобного Крэклторпа приводили только к неприятностям и раздорам. За последние два года его прихожане, при поддержке некоторых других вичвудцев, кому тоже случилось иметь дело с достопочтенным джентльменом, не раз пытались обиняком, при помощи недвусмысленных намеков внушить ему, какую сильную, все возрастающую неприязнь вызывает он в них как священник и человек. Положение достигло крайней напряженности, когда ему официально объявили, что, раз нет другого выхода, придется послать к епископу делегацию из наиболее уважаемых прихожан. Это убедило, наконец, преподобного Августа Крэклторпа в том, что он потерпел полный провал как духовный наставник и утешитель вичвудцев. Преподобный Август Крэклторп уже подыскал и обеспечил себе возможность заботиться о другой пастве. На следующее воскресное утро он назначил свою прощальную проповедь, и, казалось, все сулило ему успех. Набожные жители Вичвуда, уже много месяцев как переставшие посещать церковь святого Иуды, предвкушали наслаждение — сознавать, слушая преподобного Августа Крэклторпа, что слушают его в последний раз. Преподобный Август Крэклторп приготовил проповедь, которая обещала произвести должное впечатление своей ясностью и прямотой. Ведь у прихожан вичвудской церкви святого Иуды, как и у всех смертных, были свои недостатки. Преподобный Август льстил себя мыслью, что не упустил ни одного из этих недостатков, и заранее испытывал удовольствие, представляя себе, какую сенсацию произведем его речь, начиная от «во-первых» и кончая «в-шестых и последних».
Однако все дело испортил порывистый характер маленькой миссис Пенникуп. В среду днем преподобный Август Крэклторп занимался в своем кабинете, когда ему доложили о приходе мистера и миссис Пенникуп; заставив их подождать в гостиной пятнадцать минут, он, наконец, вышел с холодным, суровым выражением на лице и, не подавая руки, попросил объяснить возможно более кратко, по какому поводу его оторвали от занятий. У миссис Пенникуп речь была приготовлена заранее. В ней было все, что нужно, и ничего больше. Миссис Пенникуп собиралась упомянуть — без всякого подчеркивания, как бы между прочим, — о том, что долг каждого из нас — при любых обстоятельствах вести себя по-христиански; что наша приятная обязанность — прощать и забывать обиды; что, вообще говоря, обе стороны виноваты; что расставаться нужно всегда мирно; короче говоря — что она, миссис Пенникуп, и ее муж Джордж, готовый сам это подтвердить, сожалеют о всех своих словах и поступках, которые могли обидеть преподобного Августа Крэклторпа, и хотели бы на прощанье пожать ему руку и пожелать ему счастья. Однако, встретив у преподобного Августа такой холодный прием, миссис Пенникуп почувствовала, что все слова столь тщательно подготовленной речи развеялись по ветру. Ей оставалось либо удалиться молча, с оскорбленным видом, либо положиться на вдохновение минуты и придумать что-нибудь новое. Она избрала последнее.
Сначала она говорила запинаясь. Ее супруг, чисто по-мужски, в самый трудный момент оставил ее без всякой поддержки и усердно вертел дверную ручку. Стальной взгляд преподобного Крэклторпа не только не расхолаживал миссис Пенникуп, но, наоборот, действовал на нее, как удар шпоры. Он придавал ей пылу. Нет, она заставит преподобного Августа Крэклторпа выслушать ее. Она принудит его понять, какие добрые чувства ею руководят, если даже придется трясти его за плечи, чтобы внушить ему это. Спустя пять минут преподобный Август Крэклторп, сам того не замечая, расцвел от удовольствия. Спустя еще пять минут миссис Пенникуп замолчала, но не потому, что ей не хватало слов, — ей не хватало дыхания. Преподобный Август Крэклторп стал ей отвечать, и неожиданно для него самого голос его дрогнул от волнения. Из-за миссис Пенникуп все осложнилось. Он думал, что покинет Вичвуд с легким сердцем, теперь же, когда он узнал, что во всяком случае одни человек из его прихода понимает его (ведь он убедился, что миссис Пенникуп понимает его и сочувствует ему), когда он узнал, что по крайней мере одно сердце (а именно сердце миссис Пенникуп) проникнуто-к нему теплым участием, — теперь все, чего он ждал, как блаженного избавления, превращалось для него в источник постоянной печали.
Мистер Пенникуп, увлеченный красноречием своей жены, добавил, запинаясь, несколько слов от себя. Из них явствовало, что мистер Пенникуп всегда только и мечтал о таком прекрасном священнике, как преподобный Август Крэклторп, но какие-то недоразумения всегда возникают в жизни. Равным образом и преподобный Август Крэклторп в душе, оказалось, всегда уважал мистера Пенникупа. И если иногда из его слов можно было заключить обратное, то это, мол, происходило вследствие бедности человеческого языка, не способного передать все тонкости мысли.
Затем последовало приглашение к чаю. Мисс Крэклторп, сестра преподобного Августа, особа поразительно похожая на него во всех отношениях, если не считать того, что брат ее был гладко выбрит, а она носила небольшие усики, — была приглашена украсить общество своим присутствием.
Долго бы еще тянулась беседа, если бы миссис Пенникуп не вспомнила, что ей предстоит вечером купать маленькую Вильгельмину.
— Я сказала больше, чем собиралась, — заметила на обратном пути миссис Пенникуп своему мужу Джорджу, — но я была слишком взволнована.
Слух о визите Пенникупов облетел весь приход. Другие дамы сочли своим долгом доказать мисок Пенникуп, что она не единственная христианка в Вичвуде. Они опасались, как бы миссис Пенникуп не слишком возомнила о себе. Преподобный Август с простительной гордостью повторял на память некоторые отрывки из-речи миссис Пенникуп. Но пусть миссис Пенникуп не воображает себя единственным человеком в Вичвуде, способным на великодушные поступки, которые ей ничего не стоят. И другие дамы могли бы наговорить всяких приятных пустяков, даже, вероятно, с большим искусством!
Их мужья, надев лучшие одежды и получив строгие наставления, как себя вести, вынуждены были присоединиться к нескончаемой процессии сокрушенных прихожая, стучавшихся в дом священника.
За время, прошедшее с четверга до субботнего вечера, преподобный Август, к своему большому удивлению, был принужден сделать вывод, что пять шестых прихожан любили его всегда, с самого начала, — им только не представлялось до сих пор случая выразить свои подлинные чувства.
Наконец наступил чреватый событиями воскресный день. Выражая преподобному Августу Крэклторпу сожаление, заверяя его в своем уважении, до тех пор почему-то скрываемом, истолковывая свои по видимости грубые поступки как проявление особенно нежных чувств, — все отнимали у него столько времени, что он лишен был малейшей возможности подумать о чем-либо другом. Только войдя в ризницу в одиннадцать часов без пяти минут, он вспомнил о своей прощальной проповеди. Мысль о ней преследовала его все время, пока шла служба. Выступить с таким словом после всего того, что открылось ему за последние три дня, было немыслимо. Ведь с подобной воскресной проповедью, казалось ему, Моисей мог бы обратиться к фараону накануне исхода евреев из Египта. Было бы бесчеловечно громить этой проповедью подавленных горем прихожан, которые боготворят его и так скорбят о его отъезде. Преподобный Август перебирал в памяти отрывки из своей речи, надеясь, что хоть некоторые из них могут пригодиться в подправленном виде. Таковых не оказалось. Вся проповедь состояла сплошь из таких фраз, что ни одной из них, несмотря на все ухищрения, нельзя было придать приятный смысл.
Медленно взбираясь по ступенькам кафедры, преподобный Август Крэклторп не имел ни малейшего представления о том, что он сейчас будет говорить. Солнечный свет падал на обращенные к нему лица прихожан, заполнивших церковь до последнего уголка. Никогда еще преподобный Август Крэклторп с высоты церковной кафедры не видел своих прихожан такими счастливыми, такими жизнерадостными. Он вдруг почувствовал, что ему не хочется их покидать, да и они тоже не хотят разлучаться с ним, в этом не могло быть сомнения. Ведь иначе их надлежало бы считать скопищем самых бессовестных лицемеров, когда-либо собиравшихся под одной крышей. Преподобный Август Крэклторп отбросил, это мимолетное подозрение как внушенное нечистым духом, свернул лежавшую перед ним аккуратную рукопись и отложил ее в сторону. Прощальная проповедь была не нужна. Еще не поздно было все повернуть по-иному. Преподобный Август Крэклторп первый раз говорил с кафедры экспромтом.
Преподобный Август Крэклторп сказал, что охотно берет вину на себя. Он-де легковерно полагался в своих суждениях на свидетельства нескольких человек из прихода, чьи имена здесь нет нужды называть, на людей, которые, он надеется, когда-нибудь еще пожалеют о всех вызванных ими недоразумениях, хоть сам он по-христиански и прощает этих братий своих, — и он допустил мысль, что прихожане церкви святого Иуды питают к нему личную неприязнь. Он хочет всенародно принести извинения в своей невольной ошибке. Он несправедливо судил об уме и сердце вичвудцев. Теперь он узнал из их собственных уст, что их оклеветали. Они не только не хотят его отъезда, но, напротив, очень огорчились бы разлукою с ним — это совершенно очевидно. Получив теперь уверенность в уважении к нему и даже, можно сказать, благоговении со стороны большинства прихожан, — уверенность, надо признаться, несколько запоздалую, — он ясно видит, что может по-прежнему заботиться об их духовных нуждах. Покинуть столь преданную паству означало бы выказать себя недостойным пастырем. Непрерывный поток сожалений по поводу его отъезда, изливаемых перед ним за последние четыре дня, заставил его в конце концов призадуматься. Что ж, он останется с ними, но при одном условии.
Море людей, там, внизу, заволновалось, — что более внимательному наблюдателю напомнило бы судорожные движения утопающего, готового ухватиться за любую соломинку. Но преподобный Август Крэклторп был занят только своей речью. Приход, говорил он, очень велик, а он уже не молод. Пусть дадут ему в помощники какого-нибудь добросовестного и энергичного человека. У него есть на примете такой человек, его близкий родственник, готовый за небольшое вознаграждение, о котором и говорить не стоит, занять эту должность. С церковной кафедры неуместно обсуждать подобные вопросы, но позднее, в ризнице, он будет рад побеседовать с теми из прихожан, кто пожелает туда зайти.
Во время пения гимна большинство прихожан было взволновано только одним вопросом — как побыстрее выбраться после службы из церкви. Еще оставалась слабая надежда, что преподобный Август Крэклторп, не получив себе помощника, сочтет необходимым, ради сохранения собственного достоинства, отряхнуть со своих ног прах этого прихода, щедрого на чувства, но безнадежно скупого, когда дело коснется кармана.
Однако то воскресенье было злополучным, днем для прихожан церкви святого Иуды. Еще нельзя было и помышлять об уходе из церкви, как вдруг преподобный Август поднял руки, облаченные в широкие рукава стихаря, и попросил позволения ознакомить свою паству с содержанием короткой записки, только что ему переданной. Он, мол, уверен, что после этого все пойдут домой с чувством радости и благодарности в сердце. Среди них находится человек, достойный быть образцом христианской благонамеренности и делающий честь англиканской церкви.
При этих словах все увидели, как залился краской один толстый приземистый человечек, бывший лондонский суконщик, оставивший оптовую торговлю в Ист-Энде, чтобы жить на покое, и совсем недавно обосновавшийся в помещичьем доме.
Вновь прибывший ознаменовал-де свое вступление в их среду столь щедрым даром, что это послужит блестящим примером для всех богатых людей. Мистер Хорэшио Коппер… — тут достопочтенный джентльмен запнулся, видимо не разбирая почерка.
— Купер-Смит, сэр, двойная фамилия, — тихим шепотом подсказал суконщик, все еще красный от смущения.
Мистер Хорэшио Купер-Смит прибегнул (здесь голос преподобного Августа зазвучал уверение) к весьма достойному средству сразу же привлечь к себе сердца сограждан: он выразил желание платить помощнику священника целиком из своего собственного кармана. При таких условиях больше не может быть речи о разлуке преподобного Августа Крэклторпа со своими прихожанами. Преподобный Август Крэклторп, надеется до самой смерти быть пастором церкви святого Иуды.
Вероятно, ни из какой церкви не выходили прихожане более торжественно и степенно, чем из вичвудской церкви святого Иуды в то памятное воскресное утро.
— Теперь у него будет больше свободного времени, — сказал своей жене, поворачивая за угол Акейша-авеню, младший церковный староста мистер Байлз, удалившийся от дел оптовый торговец скобяными товарами, — больше свободного времени, чтобы дать нам еще больше почувствовать, какой он для нас бич и вечный камень преткновения.
— А если еще этот «близкий родственник» смахивает на него…
— Так оно и есть, можешь не сомневаться, иначе он и не подумал бы взять его в помощники, — выразил уверенность мистер Байлз.
— Ну, встречусь я теперь с этой миссис Пенникуп, уж я с ней поговорю! — воскликнула миссис Байлз.
Но что толку было в этом?