ГАВ<РИЛЕ> РОМАНОВИЧУ ОТВЕТ{*}
Домашний зодчий ваш
Не мелет ералаш,
Что любит жить он с мужиками.
В совете с правыми душами
Жить
Пришлося как-то мне по нраву,
Двенадцать лет я пил отраву,
Которую тебе советую не пить
В том месте, где она все чувства отравляет.
Счастлив, кто этого хмельного не вкушает,
А я, бывало, пей, хоть морщися, да пей,
Блаженны при дворе Фингалы хладнокровны,
Что должность помнят и друзей;
Как дела нет, они спокойны,
А дело есть, так без затей
Откуда что возьмется;
На столике кое-каком,
На лоскутке кривым пером
Одною правдою прямое сладят дело.
Потом,
Святительско чело покрывши колпаком,
В чулан от людства ускользнувшись,
В тулупе с музой завернувшись,
И там с Кирсаною своей
Да два-три искренних друзей,
Схватя перо, настроя лиру,
В досаду мудрому безграмотному миру,
И с Богом, в добрый час,
Полезли на Парнас;
Но все без судорог, спокойно, равнодушно.
Нет, сердце моему уму
не так послушно.
Не мог я согласить двух недругов моих,
Мне добрые дела рассудок восхищали,
Дурные и покой, и нрав мой отравляли,
И выходило, что из них,
Ни первых, ни других
Окончить так, как должно,
Мне было невозможно,
Для должности мне день всегда казался мал,
А если я его не проводил с друзьями,
Для счастья моего я день тот потерял.
А здесь меж мужиками,
Не знаю отчего, я как-то стал умен,
Спокоен мыслями и нравом стал равен,
С надеждою ложусь, с утехой просыпаюсь,
С любовью выхожу, с весельем возвращаюсь,
Благословляючи на встретенье стократ
Станицу шумную троих моих ребят,
Которые растут здоровы, сильны, стройны;
Но были ль бы и здесь так дни мои спокойны,
Когда бы не был я на счастии женат?
ГОРЯЧКА[1]{*}
Двадцать градусов морозу...
Я в горячке третий день...
В ноябре живую розу
На Сенной родил Олень,
И безрогий, неказистой,
Доказать зверек сей мог
То своей голубке чистой,
Что он муж ей, хоть без рог.
Но без рог! о друг, ты свету
Станешь странный шиш казать,
Мужнюю не зря примету,
Кто нас мужем станет звать?
Что такое есть венчаться?
Украшать венцом чело,
Чем же мужу отличаться,
Как чело у нас голо?
Как венец сей налагают
Честна камня в страстный час,
Тут под титлом намекают
То, чем Бог обидел нас:
Знаменитыми мужами
Он нас быть не осудил,
Но камолыми скотами
В угол счастья заключил,
Дал свободу веселиться,
Скромно и покойно жить,
Целый круглый век любить,
О пустом не суетиться,
Да проходит уж и век,
Где рогами в знать втесниться
Может честный человек.
И тебе, знать, не удастся
Гербом, имя, величаться,
Шлемом знатности блестить,
Как тебе не подмощаться,
Как Олениным не зваться,
Но Оленем век не быть.
Когда я был здоров,
Ты, Лизанька, меня просила
Прислать к тебе смешных стишков,
Но с тех пор жжет меня нечиста, адска сила,
Ты вдруг морозного Николу нам дала
И силу адскую немножко утушила,
Другая вральная меня ошаломила и понесла...
Куда ты, Лизанька, мила,
Ты разрешаешься сама и разрешаешь,
И, может, в скромности своей сама не знаешь
Талантов всех твоих.
Двоисься, лечишься и лечишь и других.
ДЕРЖАВИНУ{*}
О друг отечества и мой,
Друг истины святой,
Глагол полуночных колоссов
Еще тебе, еще венец
Доблественных, надежных россов,
Внушенный силою певец!
Что древни барды и друиды,
Где вашей томной лиры честь?
У нас пером орла Алкиды
Монархам говорят нелесть,
Но, духом громы воспаляя
И словом молнии вращая,
Предвечной истины закон
Любви отечества стрелою,
На сердце огненной чертою
Изобразив, несут пред трон,
Блаженством общим упоенну,
Народным мужеством внушенну
Раскаянья, ни страху нет;
Слова его суть правды стрелы,
А щит — отечества пределы,
Убежище его — весь свет;
Где только солнца луч блистает,
Везде сын истины витает,
Везде с ним счастие живет.
Но кто, кто витязь сей венчанный?
Кто дела смелого творец,
Кто сей России сын избранный,
Стяжавший вечности венец?
Единым вздохом оскорбленных
Кто гром небесный воспалил
И каплей слез сердец смиренных
Удар на милость обратил;
Кто благодарных душ слезою,
Как розу, горнею росою
Порфиру царску окропил?
Любимого царя покою
Поставил твердою стеною
Сердец незыблемый оплот;
Любовь народную священну
На стражу верную бессменну
У царских утвердил ворот?
Кто словом душу возвышает,
Пленяет ум и слух прельщает,
Тому пролег и звездный путь...
Он душу Пиндара вмещает
В российскую алмазну грудь.
ОТРЫВОК ИЗ ПИСЬМА К А. М. Б<АКУНИНУ>, {*}
... И лист еще не распустился,
И снег не весь сошел с полей
В счастливой родине моей,
На талой ветке воцарился
Певец весенний соловей.
Напевом новым и приятным,
Равно уму и сердцу внятным,
Остановил меня — остановлял людей.
И чудо! в песне он своей
Так человеческим языком изъяснялся,
Как птичка та, что на беду
В Армидином саду
Ринальду пела: «Глуп, что там ты не остался,
Где мог беспошлинно гулять, любить и спать,
А ты поехал воевать
И бросил красоту, и царство, и кровать».
Но соловей, сосед мой, в песне отзывался
Не так-то, чтобы только спать;
Он песни петь велит, велит любить, пахать,
Однако ж столько лишь трудиться
Он учит нас,
Чтоб с Дашей порезвиться
Всегда остался добрый час,
С пороков он снимает маску,
Косым страстям острастку
Такую дал сосед,
Что ни одна пред ним ни тайно, ни в параде,
Ни просто, ни в наряде
Не смеет нос поднять. О нет!
Он внятно зависти, хотя языком новым
Сказал: «Тебя я не прошу,
Придешь — то я цепом вязовым...
И кости в землю запашу...»
Так просим милости, поди ж кто покажися:
Он в злых не милует ни звания, ни лет,
А добрым говорит: «О смертный! не крушися,
Люби, работай, веселися;
Престол блаженства весь сей свет».
Приятным голосом слова препровожденны
В лесу на эхах разнеслись;
Приятной истиной внушенны,
Отрадою в душе моей отозвались,
Сильнее сердце биться стало
И теплою чертой,
Как молния стрелой,
Состав проникнув мой,
Стремительно всю кровь в концы его послало,
Огонь в лицо, в глаза вступил,
Казалось, до того я в свете был не был.
Приятели! не я ли с вами
О том же все шумел и прозой и стихами?
Теперь с певцом скажу вам вновь,
Ханжам, брюзгам, хрычам к досаде,
Что счастие везде, что счастья нет лишь в аде,
И то, что не пришла туда еще Любовь;
Она ведь с нами здесь осталась,
А если б Дашинька, героиня твоя,
Красавица, умна, певица, плесея,
И к Вельзевулу показалась
Во всей красе своей —
Вся стая адская смиренно бы пред ней
Помостом подостлалась,
И там бы для утех открылся новый трон;
На нем бы Дашинька запела, заплясала,
Лучом веселости прогнала б вечну ночь.
Любовь торжественно курносу, адску дочь,
Чахотливую Смерть цветами б обратала,
Нагнула, оседлала
И выехала бы верхом из ада вон.
ИВАНУ МАТВЕЕВИЧУ МУРАВЬЕВУ, {*}
Пусть крутят в крючки темно-русые
И с просединой волоса мои,
А слова мои, слуги быстрые
Духа жаркого, сердца русского,
Пусть запишет нам парень грамотной.
Каково же мне титулярному[1],
Что нет времени и к друзьям своим
Самому писнуть: «Не прогневайтесь,
Что спасибо вам опоздал сказать
За жадобную ладу грамотку».
Любо было мне получить ее,
Прочитав ее, я задумался,
А задумавшись, слово вымолвил:
«Рано, рано ты, млад ясен сокол,
Со тепла гнезда подымаешься,
Оставляешь ты дом отеческой
И родимую нашу сторону.
Покидаешь ты верных слуг твоих,
С другом пламенным разлучаешься.
Ах! не с ним ли ты тайну речь держал?
Чтобы вместе жить неразлучно век,
Чтобы пищу есть с одного стола,
А платие носить с одного плеча,
А теперь, сокол, птичка острая,
Не простяся с ним, возвиваешься...»
Залетел сокол уж за облако...
Что за облако лучезарное,
Лучезарное, иноземное,
Любо там тебе? В молодых летах
На заморский край мы в раек глядим,
Блеском радужным я прельщался сам;
Но из-за моря все домой глядел,
Нет утех прямых, мне казалось, там,
Где нельзя ими поделиться с кем!
Где пролить нельзя животворный дух
Счастья русского в недры русские,
С кем подержишь там богатырску речь?
С кем отважную грянешь песенку?
Исполинский дух наших отчичей
Во чужих землях людям кажется
Сверхъестественным исступлением!
Да и как ему не казаться так?
Во чужих землях все по ниточке,
На безмен слова, на аршин шаги.
Там сидят, сидят да подумают,
А подумавши, отдохнуть пойдут,
Отдохнувши уж, трубку выкурят
И, задумавшись, работать начнут,
Нет ни песенки, нет ни шуточки,
А у нашего, православного,
Дело всякое между рук горит,
Разговор его — громовой удар,
От речей его искры сыплются,
По следам за ним коромыслом пыль!
Уже в горести мне мечтается,
Что смотря на твой восхищенный взгляд,
Слыша быструю речь российскую,
Иноземец мой бельмы вытращил
И веревками запасается...
Горько стало мне, удаленному,
Представлять тебя в пеленах таких,
Поднялась было грудь... Я вздох сдержал,
Но живой слезы капля теплая
Из-под вежд моих вырывается,
Оживленная чистой радостью,
Скоро катится вдоль по грамотке,
Ищет местечка успокоиться
И на том самом стала трепетно,
Где написано было: «Счастлив я».
Растворенное счастье радостью
Сообщением умножается!
Не смывается слово милое
Каплей теплою слез приятельских,
Но черты его увеличились,
Распростерся их цвет торжественный[1].
Вдруг прозрачная и блестящая,
Прибежавшая к слову капелька,
Встрепенувшися, облачилася
В ризу счастия, в пурпур дружества
И с торжественным шумом некаким
За собой влечет свой безмерный шлейф...
Тут меня уж как пронял смех такой!
Пошла... Ишь, барыня, поди, ну Бог с тобой.
И что за шлейф! Что за покрой!
Ведь мне пора
С двора
Долой:
В Кремле поставить трон златой,
На нем несгладимой чертой
Везде я напишу «Л...»,
Которой будет к нам весной,
Так я обязан головой
С моей отеческой страной
Исправным в срок явиться,
Чтоб счастью русскому чин чином о Святой
Где было воцариться.
ЭПИСТОЛА К А. М. БАКУНИНУ ИЗ ПАВЛОВСКОГО, ИЮНЯ 14, 1797{*}
Слепой очима, духом зрячий,
Любитель сельской красоты,
Друг истине и мне горячий,
Зачем меня опрыснул ты
Кастальской чистою водою,
Идущего мечты тропою
Лишаешь нужной слепоты,
В которой леший слух прельщает,
Червяк дорогу освещает
До самой поприща меты?
Меня было ошаломило...
Ударясь в стену головой
И став, как надобно, шальной,
Какой-то скользкою тропой
Я шел и долом и горой;
И так было мне любо было
В чаду, в тумане колесить!
За что ни попадя ловить
Ту непоседную, благую
Мадам летучую, нагую,
Пред коей жабой и ужом
Премудрый мир наш суетится;
А зелье перед ним вертится
Без оси беглым колесом
И к сотому останови́тся, —
И то на час прямым лицом.
Зовет Фортуной свет ученый
Сию мадам; но тут не тот
(Прости, Господь) у них расчет:
Они морочат мир крещеный!
Поверь мне, друг мой, это черт...
Помилуй, целый век вертится,
А голова не закружи́тся,
Не поведет ей клином рот,
Всё хороша и всех прельщает,
Полсвета в обод загибает,
Полсветом улицу мостит,
И вихрем мир кутит, мутит,
И величает, и срамит,
Народ и грабит, и дарит.
Вчера кто к солнцу возносился,
По милости ж ее явился
Повержен в лужу и лежит;
Лежит и, изумлен, зевает,
Как в грязь попал, не понимает
И думает еще, что спит.
Сторонний умница дивится,
Знакомого узнать боится,
От мараных друзей странится,
И думает: не черт их нес;
А завтра там же очутится.
Кольцом и умница кружится,
Затем, что ум и наг и бос.
«Фортуны для богатства жаждут,
В богатстве счастье видит свет.
От счастия бегут и страждут
И ищут там, его где нет», —
Я так подумал и очнулся,
Из Талыжни черпнул воды,
Умылся, проглянул, встряхнулся,
Аи, батюшки, беды, беды!
Куда меня нелегка сила
В чаду обманом затащила?
Отколь молитвой, ни крестом
Никто не может отбожиться,
Лежать в грязи или кружиться
Обязан каждый колесом.
Зачем? да мне зачем метаться?
Мне шаркать, гнуться и ломаться!
Ты, право, сослепу не в лад определил;
Лишь был бы я здоров и волен,
Я всем богат и всем доволен,
Меня всем Бог благословил:
Женил и дал мне всё благое.
Я счастье прочное, прямое
В себе иль дома находил
И с ним расстаться не намерен!
Я истинно, мой друг, уверен,
Что ежели на нас Фортуны фаворит
(В котором сердце бы не вовсе зачерствело)
В Никольском поглядит,
Как, песенкой свое дневное кончив дело,
Сберемся отдохнуть мы в летний вечерок
Под липку на лужок,
Домашним бытом окруженны,
Здоровой кучкою детей,
Веселой шайкою нас любящих людей,
Он скажет: «Как они блаженны,
А их удача не кружит!
Мое вертится всё, их счастие лежит.
У счастья своего с заботами моими
Стоять я должен на часах;
Как Лыска добрая, их счастие за ними
Гоняется во всех местах,
Усталости не знает,
Работает и припевает,
А в праздник пляшет как велят,
Не дремлет, как оне и спят!
Ну если б я вздремал, Фортуна бы заснула,
Нет, видно, ты меня, удача, обманула,
Ведь я для счастия тебя, мадам, искал;
А ты меня пустым набатом оглушила,
Дурманом окормила,
Гнилушкой осветила.
Я счастья не вкусил, а сед и дряхл уж стал,
На воина того похож я стал с тобою,
Что трудным ремеслом, войною,
Под старость нажил хлеб;
Но есть его пришел без зуб, без рук и слеп.
И я всё приобрел (признаться),
Чем можно сча́стливым, довольным показаться;
Но чувство потерял, которым наслаждаться
И в неимуществе умеет человек.
Что был мой век?
Туман. Что счастие? Мечта.
Что должность первая из важных? Суета.
Она опасностью мой разум обуяла
И радости прямой к душе не допускала;
Восторг ни каплей слез любви не оросил,
Ни искрой дружба кровь мою не согревала,
Меняя всё на всё, я сердце износил,
А к добродетели я потерял и веру.
Холодность до того мне сердце облегла,
Что делал только по примеру
Без удовольствия и добрые дела.
Но добрым я рожден и счастливым быть стою.
О православные! я заклинаю вас
Сей добродетелью святою,
Которой вам не чужд, конечно, сладкий глас.
Возьмите, что хотите,
Но к человечеству меня вы приютите
И, чувство отворя,
Мне душу отведите,
С природой помиря.
Быть может, как весна с любовью возвратится,
Чувствительность и я опять приобрету,
Мой дух унылый оживится
И сердцу сообщит природну теплоту,
Которой прелести поднесь я вспоминаю!
Я впечатления еще не потерял,
Как в сельской простоте с любовию одною
Я радости обнять не мог моей душою.
Мой голос, взгляд и шаг изображал,
Что в сердце, не в уме я счастие питаю.
Теперь хочу вздохнуть; но, напротив, зеваю
Средь почестей, забав, как будто век не спал».
Но я разнежился — язык сей непритворный
И в штат не положен придворный;
Там глупость значится под титлом простоты,
Там сеном кормят тех, кто зелень да цветы
Паркетам травчатым предпочитает.
Придворный вне двора и счастия не знает!
И если б улещать меня он эдак стал,
Вельможа сей шпынем бы, право, показался.
В ответ бы я ему ту басню прочитал,
Которой смысл давно в душе мне начертался:
«В игольное ушко верблюду не пройтить,
Фортуны детищу с природою не жить»;
И счастья не вкусить прямого,
Затем что матушка чрезмерно бестолкова,
По матушке пошел и весь их знатный род,
И кто из них счастлив, тот в их семье урод.
Прочти в сей басенке (не говоря дурного),
Как зелье и тогда дела
Свои вела,
Как с счастием она на пустоши жила.
Когда-то с Счастьем жить Фортуна согласилась
И вместе с ним переселилась
В шалаш на бережок реки,
В долину мирную, где воздух ароматный
Одушевляет край обильный, благодатный.
И толкам вопреки
Живут они одни
Не месяц и не год, живут они два дни,
На третий день зевать Фортуна зачинает,
Ко Счастью обратясь, зевая, примечает
И говорит: «Смотри, как тесен наш шалаш,
Ни с чем нельзя расположиться,
С моим приданым поместиться
Места нет;
Богатство любит свет,
А знатность любит жить просторно,
Ведь их не в шкаф же положить». —
«Неспорно, —
Счастье говорит, — но жить,
Мне кажется, без них бы можно было.
Смотри, как солнышко долину осветило.
Что блеск всей знатности пред ним?
Взгляни ты, как щедра природа к нам дарами:
Для глаз покрыла луг цветами,
Для вкуса клонится к нам целый лес плодами;
На что богатство там, где с нами
Дышат все счастием одним?
Утехи и покой постель нам постилают
Из роз, и розы обновляют
Всечасно цвет и аромат!»
Фортуна слушала и, слушая, зевала,
Хотелось неотменно ей
Иметь стада людей,
Которых бы она гоняла
Для наполнения пустых больших палат.
Ей блеск и шум служили
И Счастье всякий день будили
Безвременно и без пути.
Хоть им оно и говорило,
Что время есть на всё: плясать,
Гулять, работать и поспать, —
Как слушать истину? не тут-то было.
Грем<ели> так, что Счастие уйтить
Принудили решиться,
Чтоб тем раздоры прекратить.
Чему другому быть?
Мне действие сие нечудно:
Фортуне с Счастьем тесно жить,
А Счастию с Фортуной трудно.
Фортуна любит шум, а Счастие покой.
«Я вижу, мне пора с тобой, —
Сказало Счастие, — Фортуна, разлучиться,
Нет, Счастью только льзя ужиться
В семье с Любовию одной».
Тут, взяв котомочку и подкрепя оборки,
Тихонько Счастие от пышности по горке
Пошло домой...
«ЛЮБЕЗНЫЙ ДРУГ! НАС САНИ...»{*}
Любезный друг! нас сани
Довезли лишь только до Рязани,
А тут растаял снег,
И невозможно хуже,
Свершился бег
Наш в луже!
Пожалуй, поспевай
Туда, где дело.
Нет, дух, как ты ни погоняй,
Да тело
Ведь с тобой
Какою-то судьбой
Везти
Необходимо.
А как же везть, как нет пути?
Без тела б можно мимо,
Для духа путь всегда готов,
Везде ямские на подставе
Его не держат на заставе,
Не спросят: «Чин ваш? Кто таков?»
Да как уж к месту доберется,
С делами кой-как разберется,
Тогда что взять?
Так тут и нужны руки, ноги,
Чтоб было кончить чем, что он умел начать,
А без того в делах житейских выйдут роги;
Не скажешь: «Бросил я в дороге
Мужичью силу и припас,
Я просветить стремился вас!»
Мужик потребует лучины,
А мудрый скажет, где лампад?
И жизни будешь ты не рад,
Без языка ж сказать не можно и причины:
Что тело — кошелек, а дух — бессмертный клад,
И дело не пойдет на лад.
«ПОМИЛУЙ, ГРАФ...»{*}
Помилуй, граф,
Что это за устав,
Что делать мне с тобою,
Что никакой порою
И как блистает свет,
Ни в дни работны, ни в святые
Твои личарды, часовые,
Твердят все: дома нет?
Я, право, рассержуся
И, чтоб тебя узнать,
Совсем к тебе переберуся:
Поставлю средь двора кровать,
Ночную учрежу сторожу,
Хоть нос вдругорядь отморожу,
Но уж тебя подстерегу,
А днем покорного слугу
Найдете там, где не искали,
Не думали и не гадали.
Я видел там, заключены,
Стоят тузы рядами,
Набиты старыми умами.
ИЖЕ ВО БЛАГИХ ТОМУ ЖЕ ОТЦУ ЕГОРОВУ{*}
С другого света я пришел на костылях.
Сказали за Невою,
Увидеться с тобою,
Живущим впопыхах,
Мне будет в облегченье,
И для того, как на спасенье,
Приплыл я в Петербург!
И стал было к тебе, как должно, снаряжаться,
Но до превыспренных добраться,
С талантом повидаться
Для слабых ног коса! для головы обух!
А потому я и решился
Просить тебя к себе на час,
Чтоб чудо-юдо облегчился,
Что носит пьяных на Парнас,
Тобой на время нагрузился
И перенес тебя как раз.
И тут Егоров очутился.
ТРИ «НЕТ» {*}
Слуга твой хвилой Львов
Услышать звон колоколов,
Увидеть пузыри и плошки,
Москву-тетеху впопыхах
По тюфильской дорожке
Приплыл на костылях
И у Николы поселился
В Воробине, на тех горах,
Где дом светлейшего затмился,
Живущего в благих делах!
В пустынных, но досель торж<ественных> местах
Унылый некий дух возлег и водворился;
На падших я прилег листах,
На хладный камень облактился,
Глазами спрашивал, и общий был ответ:
«Нет!»
Сожитель пустоты нечистой,
В развалинах бродящий прах
Вещал мне едкостью речистой
Ничто прошедшего и в умственных глазах!
Зачем не он, а я остался?..
Без титла и заслуг
Опять на новый круг
Вдругорядь в тот же свет забрался?
И как в знакомых мне местах
Не вижу много лиц знакомых?
Что это все? Все прах да прах!
Все кучи камней... насекомых!
Иль стал могильник общий... Свет?
«Нет, —
Надежда в сердце отвечала, —
Неведом и конец нам вечности начала;
Доколь сестра моя Любовь
Блаженство смертных согревает,
Не разрушается ничто, не исчезает!
А старшая сестра дорогу освещает,
Где тлен одушевленный вновь,
Смиренным светом облеченной
И в вечность блага обрученной,
Красы неизреченной,
Бессмертие объемлет он,
Но распростерты длани.
Берет с дел добрых вечны дани
И повергает их Единому пред трон
Неколебимый,
Неописуемый, непостижимый,
Начало вещества и всех веществ конец.
Источник вечных благ и вечности венец
Сияет
И тебе как непреложный свет,
Ступай...» Так как-то сам собой,
Не знаю, мой
Или чужой
Сам выскочил ответ:
«Душа моя туда желает,
А телом бьют челом и говорят, что “нет”,
Что дальняя, дескать, дорога,
Что здесь кое-какая дружба есть,
Любви и много, много.
Там как-то будущая честь
Добро наличное теперь не заменяет.
Не можно ли повременить
И кой-как ниточки ссучить?
Постой, дай здесь поосмотрюся,
Дай, кой-что сделаю, поправлю, разочтуся,
Иному заплачу, другому дам взаймы.
(Сам только не возьму и ни из чьей сумы.)
А там, как делом надорвуся,
Устану... вдоволь налюблюся,
Поставлю жизни я чертой:
«Как скучно будет мне и дома,
Тогда мне этот свет худой».
Постой,
Дорога и в другой
Знакома.
Вечернею порой
Я в путь расположуся,
Сберусь и с силой и с умом,
Да к командиру всех челом
И в чистую отсель отставку попрошуся.
Потом
Раненько пробудяся,
Оденусь налегке и, Богу помоляся,
С любимыми прощусь
И только что с одной
Женой
Не разлучусь,
Но узел проглочу сердечной...
”Ребятушки, и здесь уж не гожусь!” —
Скажу, да сам и уплетусь,
Встряхнуся, встрепещусь,
К Любви превыспренний и вечной
На крыльях радостных взовьюсь
И, легок тем, что не боюсь,
Повыше, чем летал, пущусь,
Взыграю, закружусь
И сверху засмеюсь.
И пред Христом не усмирюсь —
Приелись, чай, и там уж пресных душ витушки.
Он видит так же мой порок,
Как душ смиренных. Прок не прок,
Так, кажется, на что мне четок побрякушки?
Тетехам-студеням в досаду,
В досаду деревяшкам, аду
В том мире поселюсь
И так в век века залюблюсь.
Аминь».
Вот тебе, мой д<руг>, de la galimathia double [1].
Прочитай
Да замарай,
Чтобы тетехи не видали,
Чтоб шелаганы не читали
И чтоб меня не проклинали
В соборе свах и кощунов.
Дай мне пожить еще немного,
Ведь всякому своя дорога,
Чужой за тысячу рублёв
Я перебить не соглашуся
И для того-то не крушуся,
Что право, не боюся
И строгих и ревизских стай.
Пожалуй, лай!
Слуга ваш Николай
И Львов Никольской
Прошел уже, прошел путь скользкой,
И минуло ему давно пятнадцать лет,
Теперь он дряхл и сед,
Отец пяти детей и диво-т, коль не дед!