И крыши обесцвечены луной.
Еще я чувствую остывшею рукою
Твоей руки волнующую дрожь,
Я вижу милую улыбку пред собою
И думаю: что если это ложь?
Остановлюсь на миг ошеломленный,
Представлю мысленно твой милый
детский взгляд,
И вновь иду счастливый и влюбленный
По звонким улицам куда глаза глядят.
1915
Тишина
Зацепивши листьев ворох
Легкой тростью на ходу,
Стал. И слышу нежный шорох
В умирающем саду.
Сквозь иголки темных сосен,
Сквозь багровый виноград
Золотит на солнце осень
Опустевший, тихий сад.
Воздух чист перед закатом,
Почернела клумба роз.
И в тумане синеватом
Первый слышится мороз,
А на вымокшей дорожке,
Где ледок светлей слюды,
Чьи-то маленькие ножки
Отпечатали следы.
1915
«Снова белая метелица…»
Снова белая метелица
Заметает все следы,
По степным дорогам стелется,
Сыплет пухом на сады.
Приморожена распутица,
По полям, степям – снега,
И с утра до ночи крутится
С плачем жалобным пурга.
Разослала тучи снежные
Мать-зима во все концы,
И зальются скоро нежные
Колокольцы-бубенцы.
Свежий снег по крышам стелется,
Вся в снегу синеет даль.
Эх, туманная метелица,
Замети мою печаль!
1915
«В хрустальных нитях гололедицы…»
В хрустальных нитях гололедицы
Садов мерцающий наряд.
Семь ярких звезд Большой Медведицы
На синем бархате горят.
Тиха, безлунна ночь морозная,
Но так прозрачна, так ясна,
Как будто эта бездна звездная
Лучами звезд напоена.
1915
В Галиции (газетное)
Вокруг туманно, но светло,
А день грядущий так печален.
Вот вновь – разбитое село
И груды тлеющих развалин.
Изрытый взрывами овраг,
На дне речушка небольшая,
Здесь проходил разбитый враг,
Дома гуцульские сжигая,
Мосты разрушил на реке,
Предал огню мучные склады,
Но мы идем, и вдалеке
Несется грохот канонады.
1915
В апреле
В апреле сумерки тревожны и чутки
Над бледными, цветущими садами,
Летят с ветвей на плечи лепестки,
Шуршит трава чуть слышно под ногами.
С вокзала ль долетит рассеянный свисток,
Пройдет ли человек, собака ли залает,
Малейший шум, малейший ветерок
Меня томит, волнует и пугает.
И к морю я иду. Но моря нет. Залив,
Безветрием зеркальным обесцвечен,
Застыл, под берегом купальни отразив,
И звезды ночь зажгла на синеве, как свечи.
А дома – чай и добровольный плен.
Сонет, написанный в тетрадке накануне.
Певучий Блок. Непонятый Верлен.
Влюбленный Фет. И одинокий Бунин.
1916
«Плыл месяц в небе темном и высоком…»
Плыл месяц в небе темном и высоком.
В густой траве спал некий Человек.
Дрожали звезды в темных водах рек.
Полночный ветерок струился душным током
И ласково касался смуглых век.
И был рассвет. Над розовым востоком
Белело облако, под ним алел Казбек,
И солнце яркое, пылая красным оком,
Нарисовало царственный мираж:
Сфинкс, пирамиды, пальмы и шалаш.
Встал Человек! Пошел. Состарился. За пашни
Скатилось солнце, бросив в облака
Мираж лиловой Эйфелевой башни
И Лондона мосты издалека.
1916
Гость из Калуги
За пасмурным окном холодный и лиловый
Вечерний свет. А в комнатах огонь,
Покой, уют. Озябший гость в столовой
Пьет чай и трет ладонью о ладонь.
– Да-с, знаете, и то сказать – на юге
И осень поздняя не больно весела.
– Не весела. А что у вас в Калуге?
Чай, вьюга все дороги замела?
Чай, снег давно? – Нет-с, снегу нет покуда,
Морозец легонький, да это пустяки.
На лужах лед – прозрачней изумруда,
И облака легки и высоки.
Еще кой-где кочанится капуста,
Хотя побит морозом огород.
В полях – простор. В садах светло и пусто.
Весь день гуляет с песнями народ.
…Все слушают внимательно. И длинно
Рассказывает гость, что под окном
В Калуге у него как жар горит рябина
Последним, холодеющим огнем.
Покой. Уют. Озябший гость в столовой
Свои ладони греет о стакан.
И хочется туда, где в поле дым лиловый,
А под окном рябина, как огонь.
1916
«Вверху молчали лунные сады…»
Вверху молчали лунные сады,
Прибой у скал считал песок, как четки.
Всю эту ночь у дремлющей воды
Я просидел на киле старой лодки.
И ныло от тоски все существо мое,
Тоска была тяже́лей черной глыбы.
И если бы Вы поняли ее,
То разлюбить, я знаю, не смогли бы.
1916
Ночной бой
В цепи кричат ура. Далеко вправо бой.
Еловый лес пылает как солома.
Ночная тишь нарушена пальбой,
Похожей на далекий рокот грома.
Ночной пожар зловещий отблеск льет,
И в шуме боя, четкий и печальный,
Стучит как швейная машинка пулемет
И строчит саван погребальный.
1916
Утро
Ночь прошла тревожно и тоскливо,
Слева где-то за холмом гремело,
А наутро луг, и лес, и нива —
Все в росе курилось и блестело.
Бой умолк. А мокрые березы,
Наклоняясь длинными ветвями,
У дороги проливали слезы
Над простыми серыми крестами.
1916
Письмо
Зимой по утренней заре
Я шел с твоим письмом в кармане.
По грудь в морозном серебре
Еловый лес стоял в тумане.
Всходило солнце. За бугром
Порозовело небо, стало
Глубоким, чистым, а кругом
Все очарованно молчало.
Я вынимал письмо. С тоской
Смотрел на милый ломкий почерк
И видел лоб холодный твой
И детских губ упрямый очерк.
Твой голос весело звенел
Из каждой строчки светлым звоном,
А край небес как жар горел
За лесом, вьюгой заметенным.
Я шел в каком-то полусне,
В густых сугробах вязли ноги,
И было странно видеть мне
Обозы, кухни на дороге,
Патру́ли, пушки, лошадей,
Пни, телефонный шнур на елях,
Землянки, возле них людей
В папахах серых и шинелях.
Мне было странно, что война,
Что каждый миг – возможность смерти,
Когда на свете – ты одна
И милый почерк на конверте.
В лесу, среди простых крестов,
Пехота мерно шла рядами,
На острых кончиках штыков
Мигало солнце огоньками.
Над лесом плыл кадильный дым.
В лесу стоял смолистый запах,
И снег был хрупко-голубым
У старых елей в синих лапах.
1916
У орудия
Таится мрак среди забытых пашен.
Последний снег белеет по бугру.
Край неба алым заревом окрашен —
Горит костел, мерцая на ветру.
Безлюдье. Тишь. Лишь сонные патру́ли
Разбудят ночь отрывистой пальбой,
Да вдруг в ответ две-три шальные пули
Со свистом пролетят над головой.
Зеленой, яркой звездочкой ракета
Взлетит и лунным светом обольет
Блиндаж, землянку, контуры лафета,
Колеса, щит. Потухнет – упадет.
Стою и думаю о ласковом, о милом,
Покинутом на теплых берегах.
Такая тишь, что кровь, струясь по жилам,
Звенит, поет, как музыка в ушах.
Звенит – поет… И слышится так живо:
Звенят сверчки. Ночь. Звезды. Я один.
Росою налита, благоухает нива,
Прозрачный пар встает со дна лощин.
Я счастлив оттого, что путь идет полями,
Что я любим, что в небе Млечный Путь,
Что нежно пахнут вашими духами
Моя рука, и волосы, и грудь…
1916
В пути
Снега. Леса. Разрушенные села.
Ветряк на склоне снежного бугра.
Вот рыбья кость разбитого костела,
Вот церковка в лесу, как просфора.
Звенит, звенит нескладным полым звоном
Упрямый колокольчик. Сонный звон
Звучит в моем сознанье утомленном,
Баюкает, склоняет в сладкий сон.
Бежит назад волнистая дорога,
Летит в лицо крупой колючий снег,
И смотрит лес задумчиво и строго
На наши розвальни, на прыткий конский бег.
И кажется – лес молится. И синий
Над ним плывет, дыша, кадильный дым.
И в сумерках, теряя четкость линий,
Ветряк на горке слева – недвижим.
1916
Аэроплан
В воздушной глубине, среди дымков шрапнелей
Струя журчащий шум над солнечной землей,
Аэроплан над ма́кушками елей
Легко скользит волнистою чертой.
Совсем весна. Тепло. Снега намокли,
И все блестит: стволы берез в лесах,
На речке лед, колеса, пни, бинокли,
Следящие за точкой в небесах.
Все смотрят вверх. И всем внизу завиден
Волнистый путь в губительном огне.
Храни его, Господь. Снижается. Чуть виден…
Ах, если бы туда, в лазурь, и мне!
1916
«Туман весенний стелется…»
Туман весенний стелется. Над лесом
Поплыл, курясь, прозрачно-синий дым.
А небо стало пепельно-белесым,
Каким-то очень русским и родным.
Тоска и грусть. С утра на волю тянет,