– Велимир, – её голос звучал тише шелеста осенних листьев, – расскажи мне правду о Полинке. Всю правду, без прикрас и без утайки.
Старик вздохнул, опустился на лавку у стены. Его узловатые пальцы перебирали кожаный шнурок с амулетами, словно искали опору.
– Полинка… – начал он, и что-то в его голосе заставило Милаву вздрогнуть. – Она не просто знахарка. Её род уходит корнями в те времена, когда наши предки ещё говорили с духами леса напрямую.
– Духи леса? – переспросила Милава, чувствуя, как по коже пробегают мурашки. – Ты говоришь о нечисти?
Велимир покачал головой.
– Не всё, что живёт за гранью видимого мира, – нечисть. Есть силы древнее наших богов, силы, которые помнят, как создавался этот мир.
Арсений фыркнул, но промолчал. Его глаза потемнели, как грозовое небо.
– И Полинка… она разговаривает с этими силами? – Милава сглотнула ком в горле.
– Не разговаривает, – медленно произнёс Велимир. – Она часть их. Или они часть её. Трудно сказать.
С каждым словом знахаря тьма в голове Милавы словно сгущалась. Она представила болотную топь, затянутую туманом, и скрюченную фигуру старухи, шепчущей непонятные слова существам, скрытым от людских глаз.
– Что она делает с теми, кто к ней приходит? – спросила Милава, хотя часть её не хотела знать ответ.
Велимир посмотрел ей прямо в глаза.
– Она видит то, что скрыто от других. Видит корень болезни, видит нити судьбы. И иногда… – он замолчал, подбирая слова, – иногда она может изменить их плетение.
– Ценой чего? – голос Милавы дрогнул.
– Всё имеет цену, – ответил Велимир. – Особенно то, что идёт вразрез с волей богов.
Милава почувствовала, как холод разливается по её телу. Дыхание перехватило, словно невидимая рука сжала горло. Перед глазами встал образ Всеслава – бледного, неподвижного, с глазами, в которых застыла боль.
Что если Полинка действительно могла помочь? Что если это единственный шанс? Но какую цену придётся заплатить? Отдать часть своей жизни? Или хуже – часть души Всеслава?
Страх, древний и инстинктивный, захлестнул Милаву с головой. Она почувствовала, как подгибаются колени.
– Я не могу… – прошептала она, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. – Не могу отдать его этой… ведьме.
Мысли о сыне наполнили сознание Милавы. Она вспомнила его первую улыбку, первые шаги, первое слово. Вспомнила, как он бежал к ней через поле, размахивая руками и крича от радости. Как прижимался к ней, когда болел или боялся грозы.
Сейчас он лежал, прикованный к постели, и с каждым днём угасал всё больше. И она ничего не могла сделать, чтобы помочь ему. Ничего, кроме как смотреть, как жизнь медленно покидает его тело.
Страх сдавил сердце Милавы железными тисками. Она хотела кричать, хотела бежать к болоту, умолять Полинку о помощи. И одновременно хотела запереть двери, заколотить окна, чтобы никакая тёмная сила не смогла проникнуть в их дом.
Слёзы жгли глаза, но Милава сдерживала их, прикусив губу до крови. Она не могла позволить себе сломаться. Не сейчас, когда Всеслав нуждался в ней больше, чем когда-либо.
Велимир тяжело поднялся с лавки, опираясь на свой посох. Он окинул Милаву долгим взглядом, в котором читалась вековая мудрость и бесконечная усталость.
– Подумайте, – произнёс он тихо. – Я приду через три дня. Но не тяните слишком долго. Всякому страданию должен быть предел.
Арсений молча кивнул, не глядя на знахаря. Его лицо застыло, словно высеченное из камня. Милава проводила Велимира до порога, держась за стену, чтобы не упасть. Ноги едва слушались, словно стали чужими.
Когда дверь за знахарем закрылась, что-то надломилось внутри Милавы. Словно последняя нить, удерживавшая её на ногах, оборвалась. Колени подогнулись, и она медленно осела на земляной пол, прижавшись спиной к двери.
Первый всхлип вырвался из груди против её воли – глухой, болезненный звук, похожий на стон раненого зверя. За ним последовал второй, третий… Плечи задрожали, руки безвольно упали на колени.
– Сыночек мой, – шептала она сквозь слёзы, раскачиваясь из стороны в сторону. – Кровиночка моя…
Арсений опустился рядом с ней на колени, обхватил её плечи своими сильными руками. Его ладони, грубые от работы с металлом, были неожиданно нежными, когда он прижал жену к своей груди.
– Милава, – прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. – Милая моя…
Но даже в крепких объятиях мужа Милава не находила утешения. Горечь пропитала её сердце, словно ядовитый отвар. Она цеплялась за рубаху Арсения, как утопающий за соломинку, но чувствовала, что тонет всё глубже.
– Почему? – её голос сорвался. – Почему наш мальчик? Что мы сделали не так?
Арсений молчал, крепче прижимая её к себе. Его собственные слёзы падали на макушку жены, теряясь в её волосах. В его молчании была та же беспомощность, что разрывала сердце Милавы.
Они сидели так, обнявшись у двери, два человека, раздавленные тяжестью испытания, выпавшего на их долю. Снаружи ветер гнал по небу тяжёлые тучи, а в избе было тихо – лишь тихие всхлипы Милавы нарушали тишину.
В этот момент она поняла с пронзительной ясностью – страдания их только начинаются. Впереди долгий путь, полный боли и отчаяния. Путь, на котором им придётся найти силы принять то, что невозможно изменить.
Глава 4
Скрип половиц выдал приближение гостя. Всеслав узнал знакомую поступь – тяжелую, но осторожную. Ждан. Друг замер в дверном проеме, переминаясь с ноги на ногу, словно не решаясь войти. Солнечный свет из окна падал на его широкие плечи, оставляя лицо в тени.
– Заходи уже, не топчись как медведь у берлоги, – хрипло произнес Всеслав, чувствуя, как пересохло в горле.
Ждан присел на краешек лавки. Его пальцы теребили край рубахи – верный признак того, что разговор предстоит непростой. От друга пахло свежескошенным сеном и летним ветром – видно, только что вернулся с поля.
Всеслав попытался повернуть голову, чтобы лучше видеть лицо Ждана, но шея не слушалась. Тело словно стало чужим – тяжелая колода, в которой заперт его разум. Он поморщился от бессилия.
– Воды дай, – попросил Всеслав, заметив кувшин на столе.
Ждан вздрогнул, словно очнувшись от глубокой задумчивости. Он торопливо налил воды в деревянную чашку и поднес к губам Всеслава, бережно приподняв его голову. Вода показалась удивительно вкусной – прохладная, с привкусом свежести.
– Спасибо, – выдохнул Всеслав, когда Ждан осторожно опустил его голову на подушку.
Тишина между ними растянулась, наполнилась невысказанными словами. Ждан смотрел куда-то в угол избы, словно там притаилось что-то интересное. Его крепкие руки, привыкшие к тяжелому труду, сейчас казались неуместно большими и неловкими.
– Ну, рассказывай, что нового в деревне, – Всеслав попытался придать голосу бодрость, но вышло хрипло и натянуто.
– Слушай, брат… – Ждан запнулся, подбирая слова, его взгляд метался по комнате, избегая встречаться глазами с Всеславом. – Я должен тебе кое-что сказать.
Всеслав прикрыл глаза, ощущая, как сжимается что-то внутри. Он знал, о чем пойдет речь. Видел их взгляды, замечал, как Забава краснеет при появлении Ждана, как теребит косу и опускает глаза. Боль пронзила не тело – душу. Острее, чем любая физическая мука.
– Забава… – Ждан сглотнул, его руки сжались в кулаки. – Мы с ней… В общем, у нас…
– Я знаю, – оборвал его Всеслав, чувствуя горечь во рту. – Давно уже вижу.
Тяжелая тишина повисла между ними. Сквозь открытое окно доносился стрекот кузнечиков и далекие голоса деревенских жителей. Жизнь продолжалась там, снаружи, текла своим чередом, не замечая его страданий.
Ждан провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть напряжение. Солнечный луч, пробившийся через оконце, золотил пылинки в воздухе между ними, превращая простую крестьянскую избу в место, где решались судьбы.
– Прости меня, – голос Ждана дрогнул, став почти мальчишеским. – Я не хотел… Оно как-то само…
Всеслав с усилием повернул голову, встречаясь взглядом с другом. В карих глазах Ждана читались вина и страх – страх потерять друга. Его широкие плечи поникли, словно под тяжелой ношей.
– Ты ни в чем не виноват, – тихо произнес Всеслав, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И она тоже. Сердцу не прикажешь.
– Но ты же…
– Я? – Горький смешок сорвался с губ Всеслава, больше похожий на карканье вороны. – Посмотри на меня, Ждан. Какой из меня теперь жених?
Тишина опустилась между ними тяжелым пологом. Где-то в углу избы скребся мышонок, а за окном пела какая-то птица – беззаботно и звонко, не ведая о людской боли.
Ждан опустил глаза, рассматривая свои руки – крепкие, загрубевшие от работы. Руки, которые могли обнять девушку, поднять тяжелый сноп, натянуть тетиву лука. Всеслав знал, о чем думает друг. О том же, о чем думал он сам долгими бессонными ночами – о несправедливости судьбы, разделившей их дороги одним страшным прыжком.
– Я бы отдал правую руку, чтобы ты снова встал на ноги, – глухо произнес Ждан, не поднимая глаз.
– А я бы отдал обе, чтобы просто ходить, – отозвался Всеслав, и неожиданно для себя улыбнулся – криво, но искренне.
Тишина повисла в комнате. Солнечные лучи прочертили золотые полосы на деревянном полу, высветив пляшущие пылинки. Всеслав перевел взгляд на потолок, где между бревен пробивались тонкие лучики света.
– Знахарка сказала – два месяца, может три, – его голос звучал спокойно, будто речь шла о чужой судьбе. – Так что не мучайся ты, друже. Живым живое.
Ждан вскочил, опрокинув лавку. Она грохнулась об пол, заставив обоих вздрогнуть.
– Не говори так! Найдем другого знахаря, может в город…
– Сядь, – в голосе Всеслава прорезалась прежняя властность. – Выслушай меня.
Ждан замер, глядя на друга широко раскрытыми глазами. Кровь прилила к его лицу, жилы на шее вздулись. Он медленно поднял опрокинутую лавку и опустился на нее, сжав кулаки с такой силой, что костяшки побелели.