Всеслав смотрел на него, и странное спокойствие разливалось в его душе. Будто смерть, о которой он говорил так просто, уже коснулась его своим холодным дыханием, отделив от суеты живых невидимой гранью.
– Я видел, как ты на нее смотришь, – произнес Всеслав, голос его звучал неожиданно твердо. – И как она – на тебя. Так было всегда, даже когда я…
Всеслав сглотнул комок в горле. Слова застревали, царапая изнутри. Сквозь оконце в избу влетела пчела, закружилась под потолком, наполнив пространство тихим жужжанием.
– Вы созданы друг для друга. А мне осталось недолго. Не тратьте это время на жалость ко мне.
Ждан поднял голову, в его глазах блестели непролитые слезы.
– Перестань…
– Нет, послушай, – Всеслав попытался приподняться, но тело не слушалось. Он лишь сильнее вдавил затылок в подушку. – Я хочу, чтобы вы были счастливы. Чтобы не оглядывались на прошлое. У вас впереди целая жизнь – проживите ее достойно.
Солнечный луч переместился, теперь он падал прямо на лицо Всеслава, высвечивая заострившиеся скулы и запавшие глаза. Но в этих глазах горел прежний огонь – упрямый, яростный, живой.
Ждан молчал, глядя на друга с болью и восхищением. Он не находил слов, способных выразить бурю чувств, бушевавшую в его душе. Пчела, закончив свой танец под потолком, вылетела в окно, унося с собой частицу напряжения, висевшего в воздухе.
Ждан склонил голову, и Всеслав заметил, как по его щеке скатилась слеза. Она блеснула в солнечном луче и исчезла. Друг не стыдился своих чувств, но и не давал им волю – как настоящий мужчина, который знает цену слезам.
– Обещай мне, – настойчиво произнес Всеслав. Голос его звучал тихо, но в нем слышалась прежняя сила. – Обещай, что позаботишься о ней. Что не дашь ей горевать по мне слишком долго.
Всеслав смотрел в лицо друга, впитывая каждую черту, словно пытаясь запомнить навсегда. Странное спокойствие разливалось в его душе – будто принятое решение сняло тяжесть, давившую на сердце все эти недели.
Ждан провел рукой по лицу, стирая влагу со щек. Его пальцы дрожали, когда он достал из-за пазухи маленький узелок, завязанный красной нитью. Всеслав узнал работу матери Ждана – она славилась своим рукоделием на всю округу.
– Вот, – Ждан развязал тесемку, показывая вышитый платок с затейливым узором из васильков и колосьев. – Мать велела передать старшим Солнцевским. По обычаю.
Всеслав почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Сватовство. Конечно. Так и должно быть. Жизнь продолжалась своим чередом, следуя древним обычаям, не останавливаясь перед лицом его личной трагедии.
Платок мягко струился между пальцами Ждана – белый, как первый снег, с синими и золотыми нитями по краям. Такой платок вышивают невесте, чтобы показать серьезность намерений жениха. Чтобы показать, что его мать принимает девушку в семью.
Ждан расправил платок на коленях, разглаживая каждую складку с необычной для его крупных пальцев нежностью. Всеслав не мог оторвать взгляда от искусной вышивки – красные петухи, символ семьи Мартыновых, переплетались с зелеными ветвями, образуя затейливый узор по краям. Работа искусная – видно, мать Ждана готовилась давно, вкладывая в каждый стежок свои надежды и чаяния.
– Хотел спросить твоего дозволения, – Ждан снова опустил глаза. – Знаю, что не по обычаю это, но ты мне как брат.
Тишина затопила комнату, тяжелая и вязкая, как речная вода в омуте. Всеслав чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Странное оцепенение охватило его – будто душа на мгновение покинула неподвижное тело, наблюдая со стороны за этой сценой: двое друзей, один стоящий на пороге новой жизни, другой – на пороге смерти.
Платок на коленях Ждана словно светился в лучах послеполуденного солнца. Красные и зеленые нити сплетались в узор, который должен был благословить новую семью, принести ей счастье и достаток. Всеслав знал, что такой платок вышивается не один день – работа начинается с восходом и заканчивается до заката, чтобы ночная тьма не коснулась узора.
– Когда собираетесь? – голос Всеслава прозвучал глухо, будто из-под толщи той же воды.
– На следующее новолуние. Если ты… – Ждан замялся, теребя край рубахи.
– Правильно. Самое время, – Всеслав заставил себя улыбнуться, чувствуя, как немеют губы от этой притворной радости. – Осень близко. До свадеб недалеко. Яблоки уже наливаются.
Ждан поднял взгляд, в его карих глазах читалось облегчение пополам с виной. Он словно постарел за эти минуты, расправил плечи, как человек, готовый принять на себя новую ношу.
– Значит, благословляешь? – в вопросе звучала едва уловимая мольба.
– А ты сомневался? – Всеслав попытался усмехнуться, но вышло криво. – Только присмотри, чтобы отец твой не слишком торговался за приданое. Солнцевские – род гордый.
Ждан встал, бережно сворачивая платок и пряча его за пазуху. Его широкие плечи казались сейчас невыносимо тяжелой ношей.
– Всеслав, я… – Ждан неловко комкал в руках край рубахи. В его глазах читалась мучительная смесь вины и благодарности.
– Иди уже, – оборвал его Всеслав, чувствуя, как внутри все сжимается от непрошеной жалости в глазах друга. – Матери своей скажи – платок хорош. Забаве понравится.
Он отвернулся к окну, делая вид, что заинтересовался пролетающей мимо птицей. Что угодно, лишь бы не видеть этот взгляд. Шаги Ждана стихли в сенях. Всеслав вслушивался в удаляющийся скрип половиц, пока тот не растворился в летней тишине. Солнце било в глаза через окно, но он не мог даже отвернуться – только жмуриться, чувствуя, как предательски щиплет в уголках глаз.
Яркий свет слепил, заставляя прикрыть веки. Всеслав не плакал – нет. Это просто солнце, слишком яркое для глаз, привыкших к полумраку избы. Горячая влага скатилась по виску, впиталась в грубую ткань подушки. Он попытался глубоко вдохнуть, но воздух застрял где-то в горле, превратившись в болезненный ком.
За окном пели птицы, доносился далекий смех деревенских детей. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, полной движения и радости. Только его мир сузился до размеров этой кровати, до потолка с темными балками, до оконца, через которое видны лишь верхушки деревьев да кусочек неба.
Свадьба. Свадьба Ждана и Забавы. Всеслав представил, как они будут кружиться в праздничном хороводе, как Забава будет смеяться, запрокидывая голову, как будут блестеть её зеленые глаза в свете праздничных костров. А он… Доживет ли он до этого дня? И хочет ли?
Радость за друга мешалась с горечью. Ждан заслуживал счастья – надежный, честный, работящий. Забава будет за ним как за каменной стеной. Родят детей, построят новую избу, заведут хозяйство… А он? Что останется ему? Лежать и считать дни до конца, слушая, как за стеной шепчутся родители с очередным знахарем? Или может, дождаться, пока отец решится отвести его к той ведьме, о которой говорил намедни? Всеслав попытался сглотнуть ком в горле. Не вышло – словно камень застрял. В груди заныло от бессильной злости. Еще два месяца назад он сам мечтал о свадьбе с Забавой, представлял, как поведет ее в храм, как будет целовать медовые губы, как…
Воспоминания накатили волной, затопили сознание. Тот вечер у реки, когда они остались вдвоем. Забава собирала цветы для венка, а он смотрел, как закатное солнце играет в её темных волосах. Тогда он впервые осмелился коснуться её руки – не как друг детства, а как мужчина. Она не отстранилась, только улыбнулась смущенно, и в зеленых глазах мелькнуло что-то такое, от чего сердце забилось часто-часто.
Всеслав зажмурился, пытаясь отогнать видение. Пальцы непроизвольно сжались, впиваясь ногтями в ладони – единственное, что еще могло двигаться. Даже эта малость теперь казалась чудом. Чудом, которое лишь подчеркивало весь ужас его положения.
Снаружи доносились звуки деревенской жизни – стук топора, мычание коров, возвращающихся с пастбища, детский смех. Обычные, повседневные звуки, которые раньше не замечал, принимая как должное. Теперь они казались насмешкой – жизнь продолжалась без него, словно река, огибающая упавший в неё камень.
Сватовство. Свадьба. Дети. Все, о чем он мечтал, достанется Ждану. И разве мог он винить друга? Или Забаву? Они заслуживали счастья. А он… Что ж, судьба распорядилась иначе.
Птица за окном издала пронзительный крик. Всеслав дернулся всем телом, но оно осталось неподвижным – только голова мотнулась в сторону. Даже заплакать толком не мог – слезы просто скатывались по щекам, а он не мог их вытереть. Беспомощный. Никчемный. Где теперь все эти знаки судьбы? Где обещанная великая доля? Боги посмеялись над ним, превратив из сильного парня в бревно, которое только и может, что гнить заживо.
Милава вошла в горницу, неся миску с дымящимся отваром. Ее руки дрожали, расплескивая темную жидкость на деревянный пол. Она присела рядом с сыном, поправляя подушку под его головой.
– Выпей, сыночек, – прошептала она, осторожно поднося миску к его губам. – Травы свежие, только что заварила.
Всеслав почувствовал горький запах отвара. Он знал, что матушка собирала эти травы на дальнем болоте, в предрассветной мгле, когда роса еще не успела высохнуть. Знал, как она шептала над каждым стебельком, прося у земли силы для своего сына.
Темная жидкость коснулась его губ. Горькая. Терпкая. Как сама его жизнь теперь. Он сделал глоток, чувствуя, как жидкость обжигает горло.
Милава осторожно вытерла уголки его рта краем передника. Её пальцы, казались невесомыми, когда она касалась его лица. В её глазах стояли непролитые слезы, но она улыбалась – той особенной, материнской улыбкой, которая обещает, что всё будет хорошо, даже когда весь мир рушится.
– Ждан заходил? – тихо спросила она, хотя наверняка видела друга, когда тот уходил.
– Да, – коротко ответил Всеслав, отворачиваясь к окну.
Милава вздохнула, поправляя покрывало на его неподвижных ногах. Её руки двигались механически, привычно, словно делали это уже тысячу раз.
– Они со Забавой… – Всеслав сглотнул комок в горле. – Сватовство затевают.