Ольга Викторовна ОнойкоК вопросу о спасении котиков
А началось всё с того, что этот убогий залил моей прабабушке свежий ремонт.
Прабабушка — орденоносная ведьма, женщина из легированной стали. В войну была снайпером. Терпеть не может разговоров о возрасте и болезнях. Если намекнуть ей, что она всё-таки год от года сдаёт и ей нужна помощь, можно и по башке получить. Порчу наводить на родственников она, конечно, не станет, но клюкой дерётся больно.
Тогда же, в войну, она изготовила себе амулет, вбухав в него столько сил, сколько у меня никогда не было (и, подозреваю, не одну фашистскую жизнь в придачу). Амулет позволяет ей два часа в сутки чувствовать себя на тридцать лет моложе, чем она есть. Поэтому она уверена, что может сама со всем справиться. Но тридцать лет назад ей было уже за семьдесят… В общем, бабушка позвонила мне по Скайпу, я выслушал всё, что она думает о соседе сверху, оценил испакощенные обои, насколько это позволяла веб-камера, и морально приготовился решать вопрос.
Нет, конечно, не брать всё на себя, вы же понимаете. Просто проконтролировать.
Заехать в тот же день я не мог — был срочный заказ. Я пообещал бабушке, что приеду завтра, но так вышло, что обещания не сдержал. Она не обиделась. Я отзвонился, предупредил и пообещал, теперь уже накрепко, историю с приключениями. Мои рассказы о работе она больше всего любит.
Дело было с одним «новым русским», расстрелянным ещё в девяносто пятом. Двадцать лет тот лежал в гробу спокойно, а потом его подельник, его когда-то и заказавший, купил себе яхту. Почему-то именно яхта возмутила покойника до такой степени, что он встал и пошёл на разборку. Успокаивать его пришлось с автоматами. Вскоре мы поняли, что с выбором оружия промахнулись, и промахнулись нешуточно. Из автомата этого парня убили. Дважды расстрелянный, он взбесился и впал в окончательное буйство. Мне довелось вспомнить, как обращаться с огнемётом. Потом шеф вспомнил номерок знакомого из Конторы… Я вернулся домой заполночь, оглохший от залпов и вымазанный кладбищенской землёй, бросил грязную одежду на пол в прихожей и завалился спать. Проснулся уже к вечеру, слазал в душ, перекусил и поехал к бабушке.
Приезжаю, а там этот несчастный обои клеит. Без слёз не взглянешь. Всё перекошено, потолок угваздан, на бабушкиной антикварной мебели — грязь белёсая.
— Здрасьте! — слышу.
Я на него посмотрел. Пошёл, взял чистую тряпку, стал грязь со шкафа оттирать. Шкаф в резьбе весь, легче сжечь, чем отчистить.
А этот всё возится, старается. Улыбается как идиот. И сам весь какой-то угвазданный, не в смысле грязный, хотя и это тоже… Одежда застиранная, стрижка отросшая. Глаза голубые. Блондин. Вид одухотворённый и пришибленный одновременно.
— Так, — говорю я, — хватит. Слезай. Ты сейчас тут намастыришь, всю комнату переделывать придётся. Отдавай деньгами, косорукий.
А он глазами своими ясными так: луп, луп.
— Извините, — отвечает, — у нас денег сейчас совсем нет.
— Кредит возьмёте.
— Да кто ж нам его даст? — удивляется. Я на него смотрю и понимаю: прав. Никто им денег не даст, кроме микрозаймов, а отправлять такого полудурка в микрозаймы — даже я для этого недостаточно Тёмный.
— Вам — это кому? — уточняю.
Он с табурета слез и смотрит на меня.
— Приюту, — говорит. — Я приюту помогаю. Там сейчас эпидемия, понимаете? Вот только на убыль пошла, ещё лекарств покупать ой сколько, а денег у нас совсем нет. Мы уже у всех заняли, у кого могли. И просто так просили, хоть и неловко. А я полгода назад ремонт там помогал делать. Вот и решил, что научился. Вроде там не так плохо вышло.
И снова глазами лупает. Улыбается. Пальцы мнёт.
— Стоп, — говорю я. — Какой, к жмурам, приют? Какая эпидемия?
Я-то, конечно, решил, что он про детдом говорит.
— Кошачий, — отвечает, — приют. Для кошек.
— Что ты мне голову морочишь? Какие кошки, к жмурам?!
И тут с кухни входит прабабушка. С клюкой. В амулете своём, но она и без амулета хорошо слышит. У нас в роду наследственность — обзавидуешься. А чтоб вы знали, прабабушка, как всякая ведьма, к кошкам относится с большой нежностью. Своих, правда, не держит, но дворовых каждый день подкармливает. Я на неё оглядываюсь и понимаю: всё. На бабку нашло. Ховайся в жито. Бабушка ветеран, бабушка умеет убивать.
А бабушка руки к сердцу прикладывает.
— Серёженька! — говорит несчастному. — Что ж ты сразу не сказал, что кошечкам помощь нужна? Брось, брось эти обои, не надо мне ничего, сами справимся, что мы, не справимся разве? Коля!
— Что?
Она на меня смотрит — и я чувствую себя фрицем. Честное слово, лучше целое бандитское кладбище успокаивать, чем одну ведьму-прабабушку.
— Ты там запиши себе, — говорит она, — я Петра Геннадича, прораба телефон потеряла, найди мне его и скинь емейлом. Я сама договорюсь. А ты, Серёженька, иди умойся. Мы сейчас с вами вместе в приют поедем. Хочу на вас посмотреть. Да и что там у вас за эпидемия? Тоже посмотрим.
И кивает многозначительно. Раздала указания, значит. «Серёженька» её пошёл, как телок, в ванную, а бабушка на меня смотрит и глаз щурит. «С вами вместе? — думаю я. — То есть я их сейчас туда повезу?»
А что поделать! Повезу. С бабушкой не спорят.
— Иди, — говорит мне бабушка, — Коля, обувайся.
А сама к шкафу направилась, где у неё сейф с деньгами. Крепко, стало быть, нашло на бабку. Сейчас кошечкам отломится. Но что с ней спорить? Её деньги, собственные, ветеранская пенсия да приварок малый за порчу и гадания. Она до сих пор работает. Говорит, «для ощущения жизни»…
И тут я понял.
Я на дар не жалуюсь. Наследственность богатая, учителя хорошие были. Но я по большей части со злобными мертвяками дело имею, а от них не запах — вонища. Тонкий нюх у меня поотбит малость. Бабушка же работает ювелирно. Силы уходят, так берёт сложностью. Опять же, годы, опыт немалый, чутьё на людей и всё, что около них крутится… Неспроста она решила с места сорваться. Кошек она действительно любит, но не только в них дело. Загадку почуяла бабушка, заинтриговало её что-то, увлекло. Учуяла она в Серёженьке след занятный. А раз так… Благое дело развлечь старушку. Может, по пути и научит чему.
Вот так я в здравом уме и абсолютно трезвый ввязался в спасение кошечек.
Спустились мы в подъезд, вышли на улицу. Темно уже. Тучи обложные, вот-вот польёт. Серёженька прошёл мимо меня — и шагает дальше, во тьму внешнюю. Я его за куртку поймал.
— Куда?
Он обернулся и смотрит. И я на него смотрю. Неоновая вывеска магазинная на Серёженьку голубым светит, холодного оттенка, а от Серёженьки свет жёлтый отражается, тёплый. Мне аж не по себе стало.
— В метро, — говорит Серёженька.
— Какое метро? Иди в машину садись.
Признаюсь, мелькнула мыслишка его и правда в метро отправить. Пусть бы адрес сказал, я бы бабушку подвёз. Не радовала меня перспектива Серёженьку в машину сажать. Машина под меня и родню зачарована и воспитана, насосётся от него эманаций посторонних, ещё чудить начнёт. Но бабушка его окликнула и к себе поманила. Я решил: ладно, если и вправду Серёженька косячить станет, бабушка его поправит.
Он встал и смотрит на машину.
— Ух ты, — говорит. — Это ваша?
— А чья же?
— Не знаю… Может, служебная?
Я только головой покачал.
Сели, поехали. Недалеко оказалось. Приют у них в жилом доме, на первом этаже, квартира трёхкомнатная. Дом новый. Видно, расселялся клоповник какой-то, так и квартиру получили. В ночи окна светятся. У соседей — просто электрическим светом, а у них — и Светом ещё. Аура золотая, звёздными гребнями ложится, белые лучи метров на сто пробивают. Это красиво, если со стороны смотреть. Но я, пока парковался, зубами скрипеть начал. Старые раны разнылись. Бабушка вздохнула, погладила меня по загривку — прошло. «Ладно, — думаю, — хоть за бабушку беспокоиться не надо».
Консьержа в подъезде нет, на охране не стоит, замок хилый. Я прощупал слегка насчёт заклятий, осторожно, чтоб не обжечься. Заклятий тоже не клали. Но это меня уже не удивило. Если через стенку такой концентрат Света пылает…
Серёженька тем временем приободрился, расцветать начал. Я — наоборот.
Вошли в квартиру. У меня уже виски ломит. Обои советские в цветочек, мебель — лом из семидесятых, аура золотая — на всём, отовсюду, везде. Так не бывает, если от ума чаруют. Так — только когда само. «Мрак, — думаю, — мрак и жмуры!» Это называется: попал. Лучше б и в самом деле мрак и жмуры были. Чувствую, после этой квартиры мне огнём отчищаться придётся. Не самая приятная процедура.
Кошки понабежали, конечно. Одна на Серёженьку взобралась, две — на бабушку. Кошкам — им всё равно, где Тёмный, где Светлый. Им энергия с любым знаком годится.
Здороваются с нами из кухни. Сидят там три девы в затрапезном, чай пьют. Одна берегиня, другая ясновидящая, третья говорящая языками зверей и птиц. Зыркнули на нас… как и полагается девам такого звания зыркать на ведьму и колдуна в полный рост. От меня оружейной смазкой и некромагией во все стороны разит, а от бабушки — вообще массовыми убийствами. Поэтому она всегда ветеранское удостоверение с собой носит и с демоническим хохотом его предъявляет.
— Тут мы живём, — Серёженька улыбается лучезарно. — В смысле, кошки. Приют Ульянин, а мы с Машей и Нелли помогаем ей.
Ульяна, я так понял, говорящая языками. Из трёх подружек самая красивая: глаза зелёные, листвяные, коса пшеничная. Нелли — берегиня, как все берегини, толстуха. Маша — ясновидящая, скелетина бледная, глаза в пол-лица… Так. Стоп.
А Серёженька-то у нас кто?
— Очень приятно, — говорит бабушка. — Я — Ирина Константиновна, а это правнук мой, Коля. Уж простите за прямоту, но Серёжа сказал, проблемы у вас?
Две кошки с неё слезли, следующие две забрались. Девы смотрят подозрительно, но кошкам верят. Кошки врать не будут.
— В дальней комнате карантин, — говорит Ульяна. — Те коты, что здесь — уже подлеченные.