али они, делали вместе, и сообща, и по взаимному согласию. Господь их возлюбил, господь их соединил, говорили не без ревности деревенские мамаши, и похоже было на то. И так шло, покуда будущее не сочло нужным наконец появиться. Авель растил скот, каин возделывал землю, и как предписывают обычай и вера, оба принесли господу дары от трудов своих, то есть один бросил в огонь самые лакомые части бараньей туши, а другой — плоды земли, колосья да початки. Дальше случилось нечто до сих пор необъяснимое. Дым от жертвы, предложенной авелем, поднимался прямо в небеса, покуда не исчез в бесконечности пространства, что означало — господь принял жертву и остался ею доволен, призрел, так сказать, на авеля и на дар его, а вот дым от каиновых плодов, взращенных с любовью, уж по крайней мере не меньшей, далеко не пошел, рассеялся прямо здесь, совсем невысоко от поверхности земли, ясно обозначая, что господь отверг жертвы безоговорочно. Каин в тревоге и смятении предложил брату поменяться местами, надеясь, что, может быть, это поток воздуха стал причиной такой неприятности. Поменялись, но результат остался прежним. Сомнений не было, господь на каина не призрел. Тут вдруг выявился и истинный авелев нрав. Нет чтоб пожалеть брата, попытаться его утешить, нет, авель стал насмехаться, а вдобавок — перед ним безмолвным и растерянным, — выхваляться и тщеславиться, объявляя себя господним любимцем, божьим избранником. Бедняге каину ничего не оставалось, как проглотить горькую обиду да вернуться к трудам. Всю неделю повторялось неизменно одно и то же, дым от одного костра устремлялся прямо в поднебесье, а от другого — стелился над самой землей и тотчас рассеивался. И все так же безжалостен был авель, все такие же презрительные строил авель насмешки. И вот однажды каин позвал брата в недальнее поле, где, как говорили, объявилась лисица, и там своими руками, ослиной челюстью, загодя припрятанной в кустах, убил его — и действовал, значит, с заранее обдуманным намерением. Именно в этот самый миг, то есть с опозданием по отношению к случившемуся, господь подал голос, а вслед за тем появился и сам. Давно уж не было о нем ни слуху ни духу, и вот теперь возник, и одет был в точности так же, как в тот день, когда изгонял из райского сада злосчастных родителей этих двоих. Тройной венец на голове, скипетр в правой руке, и от плеч до пят облачен в некую, что ли, багряницу — хламиду из какой-то богатой ткани. Где брат твой, что сделал ты с ним, осведомился он, и каин ответил вопросом на вопрос: Да я чтó ему, нянька, что ли. Ты убил его. Да, убил, но виноват в этом прежде всего ты, я бы жизнь за него отдал, не будь эта самая жизнь тобой погублена. Я желал испытать тебя. А кто ты такой, чтоб испытывать тех, кого сам же и создал. Я полновластный хозяин всего. И всех, не забудь добавить, но надо мной и моей волей ты не властен. Волей убивать. Точно так же, как ты волен был допустить это убийство, хотя вполне мог бы воспрепятствовать ему, ибо для этого надо было всего лишь отринуть свою надменную непогрешимость, присущую тебе наравне со всеми другими богами, надо было всего лишь на миг стать по-настоящему милосердным да со смирением принять мой дар, мои жертвы, а не отвергать их так дерзостно, ибо ты, как и прочие боги, несешь обязательства перед теми, кого, как принято считать, сотворил. Твои речи попахивают мятежом. Может быть, и так, но, уверяю тебя, будь я богом, твердил бы неустанно и ежедневно: Блаженны те, кто избирает мятеж, ибо их есть царство земное. Святотатствуем. Может быть, но не больше, чем ты, позволивший авелю умереть. Это ты его убил. Да, это правда, но я был лишь орудием, карающей десницей, приговор же вынес ты. Эта кровь не на мне, каин вправе был выбирать меж добром и злом, а если выбрал зло, заплатит за это. Тот, кто обчистил виноградник, виноват не больше того, кто стоял на стреме, сказал каин. И пролитая кровь требует воздаяния, упорствовал бог. Если так, то воздастся тебе и за случившуюся смерть, и за ту, которой не произошло. Объяснись. Вряд ли тебе придется по вкусу мое объяснение. Это уж не твоя печаль, говори. Это очень просто, я убил авеля, потому что не мог убить тебя, так что в намерении моем ты мертв. Понимаю твою мысль, но смерть, видишь ли, богам не страшна. Да, хотя они должны бы отвечать за все убийства, совершенные во имя их или из-за них. Бог ни в чем не повинен, не будь его, все шло бы в точности также. Но я убил, и, следовательно, меня может убить каждый, кто встретит. Нет, этого не будет, я заключу с тобою договор. Договор со злодеем, удивился, не веря своим ушам, каин. Ну, скажем так, договор о разграничении ответственности за смерть авеля. Значит, ты признаешь свою часть вины. Признаю, только никому не говори об этом, пусть это будет общим секретом бога и каина. Быть такого не может, наверно, мне это снится. С богами подобное происходит сплошь и рядом. Потому что неисповедимы, как принято выражаться, ваши пути, спросил каин. Насколько я знаю, ни один бог никогда не говорил такого, нам и в голову бы никогда не пришло заявить, будто наши пути неисповедимы, все это придумали люди, считающие, что они с божеством на короткой ноге. Стало быть, я не буду наказан за мое преступление, спросил каин. Часть моей вины твою вину целиком не покроет, ты получишь кару. Какую же. Будешь ты скитальцем и изгнанником на земле. Но в этом случае всякий, кто встретится со мною, убьет меня. Нет, не убьет, я поставлю некое знамение на твое чело, и никто не посмеет причинить тебе зло, а в расплату за мое благоволение постарайся и ты не сотворить никому никакого. С этими словами господь указательным пальцем прикоснулся ко лбу каина, и там появилось маленькое черное пятнышко. Вот это станет знаком того, что ты осужден, сказал он, но также и того, что ты всю жизнь будешь под моей защитой, и я буду следить за тобой, где бы ты ни был. Согласен, сказал каин. Что ж тебе еще остается. И когда же будет исполнен мой приговор. Немедленно. А можно мне хоть с родителями проститься, спросил каин. Смотри сам, я в дела семейные не вмешиваюсь, ответствовал господь, только учти, они наверняка спросят, где брат твой, авель, а ты, полагаю, не скажешь им, что убил его. Нет. Что нет. Не стану прощаться ни с отцом, ни с матерью. В таком случае отправляйся. Говорить больше было не о чем. Господь исчез прежде, чем каин успел сделать первый шаг. Лицо авеля было облеплено мухами, мухи обсели открытые глаза, губы, раны на руках, которые он вскинул, пытаясь защититься от ударов. Бедный авель, обманутый господом. Господь сделал самый скверный выбор для торжественного открытия райского сада, и в рулетку эту проиграли все, и в скрытую от глаз мишень никто покуда еще не попадал. У адама с евой еще оставалась возможность родить сына взамен убитого, но поистине печальна участь людей, не имеющих в жизни иной цели, как воспроизводство потомства неведомо зачем и для чего. Чтобы род продолжить, возразят нам иные, те, кто верит в конечную цель, в последний резон, но малейшего понятия не имеют, каковы будут они, цель эта и резон, и никогда не спрашивают себя, во имя чего бы роду этому продолжаться, словно он и есть единственная и окончательная надежда вселенной. Свой ответ каин уже дал: Я убил авеля, потому что не мог убить господа. Дальнейшее не сулит этому человеку ничего хорошего.
4
И все же, все же у этого изгнанника, что идет по дороге, преследуемый собственными шагами, у этого навеки проклятого братоубийцы есть как минимум и добрые начала. Пусть о них расскажет мать, которая столько раз обнаруживала, что сын сидит на влажной земле в саду и не сводит глаз с недавно посаженного деревца, ожидая, когда же оно вырастет. Ему было в ту пору года четыре или пять, и он желал увидеть, как растут деревья. Тогда же она, будучи еще больше, чем сын, склонна, по всему судя, к игре воображения, объяснила ему, что деревья очень робки и стыдливы и растут, лишь когда мы на них не смотрим: Они стесняются, сказала она однажды. Каин на несколько мгновений погрузился в молчаливую думу, а потом ответил: Тогда ты на них и не смотри, не смущай их, а ко мне уже привыкли. Мать, предвидя, что за этим последует, отвела взгляд, и тотчас прозвучал торжествующий голос сына: Подросло, подросло, верно я сказал, чтоб ты на них не смотрела. В тот же вечер, когда вернулся с работы адам, она со смехом рассказала ему об этом, а он ответил: Этот мальчик далеко пойдет. Без сомнения, так и было бы, не сойдись его дорога с путем господа. Тем не менее прошел каин и в самом деле довольно далеко, хоть и не в том смысле, какой вкладывал в свои слова отец его, адам. Приволакивая ноги от усталости, шел он пустошью, где не было даже развалившейся лачуги или еще какого-нибудь признака жизни, шел в полнейшем одиночестве, еще более гнетущем от того, что плоское небо грозило неминуемым ливнем. Укрыться было негде, кроме разве что под деревом, в рощице, по мере приближения медленно выраставшей на низком горизонте. Редкая листва не обещала защиты, достойной этого понятия. И лишь когда упали первые капли, каин заметил, что рубаха у него вся в крови. Подумал сперва, что, может быть, кровь смоется дождем, но потом решил замазать землей, никто не догадается, чтó там под нею такое, тем паче что чего другого, а уж людей в грязной, заскорузлой одежде в здешних местах встретишь в избытке. Полило со всей силы, рубаха вскоре намокла, набухла влагой, от кровавого пятна и следа не осталось, да если бы даже и осталось, всегда ведь можно сказать, что это кровь жертвенного барашка. Да, сказал каин вслух, однако авель был никакой не жертвенный барашек, а мой брат, и я убил его. В этот миг он не помнил, как сказал господу, что в преступлении виноваты они оба, однако память не замедлила прийти к нему на помощь, и тогда он добавил: Если господь, который, как уверяют, всеведущ и всемогущ, сумел бы вовремя убрать из-под куста ослиную челюсть, я бы не убил авеля и сейчас мы бы с ним сидели рядышком на пороге дома да смотрели, как льет, и, признав, что господь в самом деле поступил нехорошо, когда отверг то единственное, что я мог ему предложить, а именно моим потом политые зерна и колосья, авель остался бы тогда жив, а мы — друзьями, какими были всегда. Вопреки пословице, плакать над пролитым молоком — дело не столь уж бесполезное, а в известной степени даже и поучительное, ибо показывает нам, сколько легкомыслия содержится в тех или иных поступках человеческих, хотя, конечно, если уж разлили молоко, так тут ничего не попишешь, остается лишь затереть лужу, а вот если умер авель не своей смертью, то лишь потому, что кто-то ему эту смерть сподобил. Предаваться размышлениям, когда тебя поливает сверху, — не лучшее на свете занятие, и, вероятно, по этой самой причине дождь время от времени прекращался, словно бы для того, чтобы каин мог думать без помехи и свободно следовать за ходом своих мыслей туда, куда они его вели. А куда именно, мы никогда не узнаем — да и он тоже, — потому что внезапное появление будто из ниоткуда взявшихся остатков лачуги отвлекло каина от дум его, тяжких и скорбных. Было видно, что клочок земли на задах полуразвалившегося дома когда-то возделывался, но не менее очевидно было и то, что обитатели оставили его довольно давно, хоть, может быть, и не очень, если принять в расчет хрупкость, шаткость, ненадежность, присущие этим убогим постройкам, которые развалятся за один сезон, если не уделять им постоянного внимания. Руки надо приложить, заботливые и рачительные р