Горящий Дракон, цепляя деревья, рухнул с тридцатиметровой высоты на землю.
Надо было дёргать за яйца, можно было успеть катапультироваться. Но я жалел Дракона и пытался его посадить.
Катапультироваться — означало погубить машину. Мне казалось, мы вытянем, сядем. Будем отстреливаться. Нормально.
Ну и мы сели, в общем-то. Я вытащил отрубившегося Панкратыча. Всё вокруг горело, и я тоже горел.
С Панкратыча мне удалось сбить огонь. Начал тянуть его подальше от пылающей машины. Он, вроде, ещё дышал.
А потом и на меня навалилось удушье, и я понял, что всё. Не успел.
Так бывает. Кажется, что вот-вот и выберешься, и не хватает секунды. И ты падаешь прямо в огонь.
Я задохнулся, сознание померкло, и пришла непроглядная тьма.
Во тьме я увидел странное: огромный зал с тонкими белыми колоннами.
Они уходили вверх и упирались в облака, пронизанные солнечным светом. За колоннами прятались чьи-то тени. Они колыхались, словно от ветра.
Потом тени приблизились, и стало понятно, что это тени людей: лёгкие, полупрозрачные, с неразличимыми лицами. Призраки?
Послышался тонкий пронзительный звон. Тени встали вокруг меня строго и безмолвно, словно собирались судить.
И тут же воздух сгустился, и в центре зала появились весы. Ну, вроде тех, что рисуют на знаке зодиака: коромысло и две чаши из бронзы, каждая — на четырёх цепях. Коромысло где-то в вышине держала чья-то невидимая рука.
Весы были такие большие, что я мог бы сесть на одну из бронзовых чаш, как на качели. Но стоял, не в силах пошевелиться.
— Где я? — спросил, а в голове билось: «Я же умер, сгорел? Неужели бывает посмертие и божий суд? Ну и как они будут судить неверующего? За что меня судить? Убивал? Так я же на войне».
— Не бойся, смертный, — глухо сказал один из людей-призраков и качнулся вперёд.
Только тогда я различил его усталое пожилое лицо и длинные седые волосы, спадающие на плечи.
— Это всего лишь зал равновесия, — голос призрака звучал устало. — Исход твоей битвы был предрешён. Ты выполнил всё, что должен своему миру. Но искра твоей души так сильно горит, что весы продолжают раскачиваться. И пока они не остановятся — умереть ты не сможешь.
— Значит, меня спасут? — спросил я.
— Спасут, — кивнул призрак. — Но ты уже задохнулся, а потому тело твоё впадёт в кому. Оно будет лежать неподвижно, пока сила души не истает, а весы не остановятся. Только тогда ты сможешь обрести забвение.
— А Панкратыч живой? — я сглотнул подступающий к горлу комок.
Значит, тех, кто лежит в реанимации, словно растение, мучают перед смертью галлюцинации? Туннельное зрение? Медленная агония мозга? Вот оно, значит, как…
— Воин, что был вместе с тобой? — уточнил призрак. — Его успеют спасти.
Я выдохнул. Панкратыча спасут. Значит, не зря. Всё нормально. Подумаешь, умер.
Спросил для проформы:
— Но я же как бы живой сейчас. Это душа, да?
— Это душа, — согласился призрак. — Она будет блуждать между колоннами в одиночестве и ждать, пока остановятся весы. Таков закон равновесия. Так бывает, если желание жить длиннее судьбы человека. Но я могу предложить тебе другой путь. Смотри.
Передо мной прямо в воздухе повисло мутное зеркало, и я увидел каменистую равнину, где умирали красный дракон и подросток.
— Равновесие в этом мире нарушено, — пояснил призрак. — Княжич не должен был умереть, пока не отомстит за смерть отца. Но он слишком юн, и душа его слишком слаба, чтобы тело сумело перенести тяжесть смертельных ран. Воин гибнет, не исполнив своего долга. Весы раскачиваются всё сильнее, и здесь Синклит имеет право вмешаться.
Синклит? Эти тени называют себя Синклитом?
Я обвёл глазами зал с колоннами и призраками. Потом ещё раз посмотрел в зеркало.
Лицо подростка было странным. Слишком высокие скулы, раскосые глаза. Не японец и не китаец, но что-то восточное. Я никогда раньше не видел подобных лиц.
— Кто он?
— Его зовут Камай из рода Красных драконов, — пояснил призрак. — Он младший сын правителя Юри. Враги поторопились напасть на долину реки Эрлу. Юноша встретил бой раньше, чем накопил сил для победы или поражения. Но если положить на эти весы силу твоей души и тяжесть цели Камая — чаши уравновесятся. Ты сможешь очнуться в его теле. Твоей силы хватит, чтобы тело Камая не погибло от ран.
— А парень? — я разглядывал подростка, пытаясь сообразить, сколько ему лет. — Что будет с ним?
— Он тоже получит отсрочку и займёт твоё тело. Если ты отомстишь — княжич сможет очнуться и жить в твоём мире. Таков закон равновесия.
— А просто спасти его вы не можете?
Призрак покачал головой, а тени его приятелей закружились вместе с колоннами, вызвав у меня приступ тошноты.
Ну почему все те, кто так красиво говорит о законах, не могут отступиться от своих дурацких «весов» и просто спасти кому-нибудь жизнь? Без бла-бла и идиотских условий?
Я — ладно, я уже труп! Но ребёнок-то почему должен умереть от ран или валяться за меня в коме?
— Да что это за закон такой⁈ — нахмурился я. — Пацана-то за что⁈
Но мне не ответили.
Тени исчезли, а весы опустились так низко, что я смог бы сделать шаг на одну из чаш.
Если бы захотел.
Колонны тянулись вверх. Сознание мутилось.
Ну и галюны у меня. Наверное, мне всё это приснилось от дыма? И тошнота эта — тоже от дыма. Просто агония угасающего сознания, и скоро всё исчезнет само.
Эх, выбраться бы отсюда? Ещё раз увидеть небо… Вот тогда можно и умирать.
Я собрал остатки сил и шагнул на чашу весов.
Глава 2Керо
— Керо? Таки на керо?
В губы ткнулся мокрый край чашки, и я попытался глотнуть.
Вода оказалась тёплая, терпкая, похожая на травяной отвар. Она едва успела смочить губы, как чашку отняли.
— М-м-м, — выдавил я.
Язык царапал горло.
Было темно. Пахло дымом. Я попытался пошевелиться, но грудь и живот скололо от боли.
Где я? Почему так темно?
— Керо та ни? — спросил женский голос, чуть отдаляясь.
Я догадался, что женщина говорит не со мной — в комнате есть кто-то ещё.
— Пить… — простонал я.
Женщина — это значит, что я уже в медицинской палате? У меня повязка на глазах?
Похоже на то, я же горел.
Ну ничего, живой — и ладушки. А девушки будут любить и с обожжённой рожей. Главное, чтобы тентакли остались целы.
И глаза. Глаза, наверно, даже важнее.
— Ками на керо-ти — кама-ти… — зажурчал другой голос. Тоже женский, но сухой, надтреснутый, поучающий.
Старушка, наверное. Медсестры не всегда молодые и красивые. Молодых быстро разбирают. Красивая да молодая сестричка — большой дефицит.
Больно-то как. Ну и гадкий же сон приснился. Зал этот странный с колоннами. Призрак. Какой-то мальчик. Почему мальчик?
Что же мне говорил про него этот призрак? Ничего не помню…
Попытался пошевелиться — не смог. Лежал и слушал.
Старушка говорила много и неразборчиво. И ни одного знакомого слова.
Кто же меня подобрал? И что за язык такой странный? «Керо» — это «пить»?
Похоже, одна женщина спрашивает у другой, можно ли мне дать воды, а вторая что-то ей растолковывает.
У меня рана в живот?
— Керо, — раздалось над головой, и чашку снова прижали к губам.
Я глотнул. Горлу стало больно, но дальше вода проскользнула без явных препятствий.
— Ещё, — прошептал я. — Пить. Пожалуйста.
Боль не ушла, но говорить стало легче. И перед глазами вдруг немного прояснилось. Значит, глаза целы, а темно в них было от слабости.
Опять тебе повезло, Женька! А Панкратыч как? Может, рядом лежит, только не видно?
Я поморгал, зажмурился. Снова открыл глаза и различил смуглую руку, что держала чашку.
Рука была худая, загорелая и… грязная. И рукав был грязный.
Грубая материя со сложной вышивкой… Значит, это не госпиталь? Местные подобрали? Но откуда здесь такой странный говор? Никогда не слышал ничего похожего.
— Так-ти кам? — спросил молодой женский голос.
— Кам-ти, — ответила та, что постарше. — Подумала и поправилась: — Кам-та.
Зрение постепенно восстанавливалось. Я уже различал в темноте смутные силуэты женщин в широкой одежде.
Пошевелился, и на этот раз получилось. Больно, конечно, но если по чуть-чуть — терпеть можно.
Кое-как приподнял голову, чтобы увеличить обзор, и понял: смотрю кино. «Дерсу Узала» или «Земля Санникова» — что-то вроде.
Полутёмная юрта из жердей и коры. Такие, кажется, называют аил. Свет идёт только через дыру, где вверху сходятся жерди — потому и полутемно.
По стенам развешены всякие нужные в хозяйстве вещи — верёвки, горшки, одежда. А ещё — куски белой кожи, украшенные рисунками кошек и значками, похожими на руны.
Надо мной хлопочут две женщины в длинных рубахах-платьях из грубого полотна, перевязанных верёвочками. Поверх платьев надеты жилеты из шкур мехом наружу. Одна женщина средних лет, другая — совсем старуха.
Лица не европейские. В них присутствует что-то монгольское, но как бы и не совсем. Я видел и китайцев, и японцев — у них глаза поуже, а лица пошире.
У той, что помоложе — волосы заплетены в две косы. На шее бусы и висюльки из кости и дерева. Она мечется между моей лежанкой и старухой, возится с глиняными чашками.
Старуха сидит на куске войлока у потухшего очага с железным котлом на треноге.
На старухе поверх жилета — ещё и накидка из шкуры, а низ платья украшен верёвочками. Волосы заплетены в тоненькие косички. В руках — потухшая трубка, но пахнет не табаком, а горелой травой.
Вот она наклоняется, выбивает трубку прямо на земляной пол. Берёт что-то большое и круглое.
В глазах у меня мутится и снова наваливается чернота. Я слышу ритмичный стук и заунывное пение.
Тук-тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук… Как будто конь скачет.
Не знаю, спал я или потерял сознание, но вдруг увидел, что лежу на лугу. Рядом щиплют траву красные олени, а чей-то голос заунывно поёт на чужом языке.