Потом голос смолк, и наваждение схлынуло. Я открыл глаза. Оленей я, кажется, видел с закрытыми.
Вокруг был всё тот же аил, но очертания жердей, коры, женщин — стали рельефней и чётче. Словно зрение как-то приспособилось к недостатку света.
Попытался подняться, и женщина, что помоложе, помогла мне, подтыкая подстилку.
Оказывается, я лежал на нарах, устроенных по углам аила. А круглое рядом с очагом было кожаным бубном, покрытым рисунками этих самых красных оленей.
Так вот что это был за стук! Старуха била в бубен и пела!
А олени? Спрыгнули с бубна? Этак я сам спрыгну. С катушек. Может, это ещё один кошмарный сон?
— … Если не поможет, то и не заговорит…
Вдруг услыхал я сказанное старухой совершенно понятно, по-русски. От удивления слишком резко вскинул голову и застонал сквозь зубы.
Женщина наклонилась ко мне, пощупала лоб. На вид ей было лет тридцать пять или сорок — я не очень разбираюсь в восточных лицах.
— Духи украли не только его речь, но и разум, кама? — спросила она, с тревогой вглядываясь мне в лицо.
Старуха раскуривала трубочку, и потому не спешила с ответом.
— Разум его остался здесь, — сказала она наконец, выпустив дым, пахнущий травой. — Видишь, он не дичится тебя и пьёт воду.
— А почему он всё время говорит с духами, кама? — Женщина осторожно погладила меня по волосам.
— Потому что его двойник сейчас в нижнем мире, — пояснила старуха. — И говорит там с нижними духами. А разум его заблудился, и он думает, что и мы с тобой — духи из нижнего мира.
Женщина в ужасе схватилась обеими руками за щёки.
— А если он так и будет бормотать на языке духов⁈ — воскликнула она. — Он умрёт? Смотри, он опять глядит, как слепой! Не понимает, где он! Но сегодня он хотя бы открыл глаза, и лоб его не такой горячий. Попроси ещё духов, кама? Я отдам им последнего петуха. Пусть они позовут его обратно ещё раз?
Губы у женщины задрожали, она заплакала, но сдержанно, скупо. И тут же вытерла рукавом слёзы.
— Не реви, — пригрозила старуха. — Не по покойнику плачешь. Очнулся — хорошо. Не говорит — значит, такова воля нижнего бога. Не отпускают его духи. Завтра приду ещё камлать. Неси своего петуха. Не жалко?
— Нет у меня больше детей, кама, — махнула рукой женщина. — И мужа нет. Все остались лежать в долине Эрлу. Даже костей не узнать, так всё горело. А этот — поодаль лежал. Совсем голый. Одежда, видно, на нём дорогая была надета. Воры раздели, думали мёртвый. Я подошла, а он шепчет странно, не по-человечески. И глядит жалобно так. Я его на спину взвалила, домой нести, а кровь из раны как хлынет. Сама не знаю, как сумела остановить. Не дай ему помереть, кама? Он на младшего моего похож. Пусть будет немой, пусть говорит с духами, но пусть живой будет!
— Не говори так! — одёрнула женщину старуха. — Не сумею вывести его душу из нижнего мира, найдёшь шамана сильнее. Если разум не помутился, придёт и душа. Готовь петуха, завтра снова пойду искать его у великого древа! У волосяного моста, где бродят души умерших!
Женщина вскрикнула в ужасе и зажала рот. Старуха усмехнулась, довольная её испугом.
— Оставлю тебе настойку из рябины, — шаманка пошарила в складках платья и нашла кожаный бурдючок, привязанный к одной из свисающих с пояса верёвок. — Вечером дашь с молитвой нижнему богу. А утром, когда заря — с молитвой верхнему дашь. Тенгри.
Женщина закивала и протянула руку за бурдючком.
Я слушал этот бред и понимал, что лежу скорее всего в палате. Слышу голоса медсестёр, а фоном идёт старенькое кино, вроде «Дерсу Узала». Ну и мозг мой придумывает кошмары.
Тут главное — не свихнуться. Поддерживать бред опасно, он и так он слишком детальный. Очнуться бы как-нибудь уже, а?
Попробовал ущипнуть себя, чтобы кошмар прервался, но сил не хватило даже поднять как следует руку.
Шаманка тем временем встала. И тут же хлипкая дверь аила отлетела в сторону и внутрь просунулась бритая наголо мужская башка.
— Эй, Майа-та! Соседи говорят, ты подобрала какого-то чужака! Прячь его! Найманы терия Вердена пришли! Ходят по юртам! Ищут мясо для своих драконов!
Снаружи донеслись крики и звяканье оружия. А бритый вдруг хихикнул и завопил:
— Здесь! Здесь! Сюда!
— Сам упредил, сам же и навёл! — прошипела сквозь зубы шаманка.
Двое воинов в кожаных доспехах, обшитых костяными и медными пластинами, втиснулись в аил.
— Вот он! — указал на меня бритый. — Бормочет что-то чужое! Верно, чужак! Верно, замышляет убить терия Вердена!
Женщина, которую бритый назвал Майа, раненой птицей бросилась навстречу воинам.
— Это мой сын! Он бредит! Духи зовут его в нижний мир, он говорит с духами! — закричала она, прикрывая меня своим телом.
— Порочь, дикарка! — один из воинов оттолкнул Майю и выдернул из ножен на поясе короткий меч. На удивление, не медный, а из железа. — Твой сын — бунтовщик?
— Да какой же он бунтовщик? — закричала женщина. — Он же совсем ребёнок! У нас и оружия никакого нет!
Бритый доносчик попытался что-то сказать, но шаманка вдруг зыркнула на него, и мужик заткнулся. Сообразил, что чужаки-то уйдут, а ему ещё жить в этой деревне.
Найман с мечом шагнул ко мне и сдёрнул одеяло. Постоял, рассматривая.
— А раны откуда? — спросил он подозрительно. — И почему волосы обгорели?
— Раны его — от когтей барса, — пробурчала шаманка. — Шёл на белку, а встретил тигра, такой из него охотник. А волосы ему подпалила я. Который уж день я камлаю и зову назад его душу.
Воин швырнул моё одеяло на пол и обернулся к шаманке:
— А муж её где? Где все ваши мужики?
— Мужчины в горы ушли, испугались гнева терия Вердена и драконов, — усмехнулась старуха. — В селении бабы, ребятня да больные, сам видишь.
— А этот? — воин ткнул мечом в сторону бритого.
— А этот — дурачок местный. Как упал во младенчестве темечком вниз, так и заговаривается.
Воин хмыкнул, шагнул к выходу, но вдруг обернулся и пристально посмотрел мне в лицо:
— А ну, отвечай, откуда взялись твои раны? А вдруг ты воин из горных дружин? Видал я дикарских щенков с воинскими знаками на руках и помоложе тебя!
— Да не может он говорить! — крикнула Майа. — Он имени своего не помнит!
— Это ничего, — осклабился воин. — Жить захочет — вспомнит. А ну? — Он приставил меч к моему горлу. — Отвечай, кто ты такой?
Глава 3Кость Барса
Меч у горла показался мне очень даже реальным. Да и вообще происходящее всё меньше напоминало кошмар. Разве может присниться так чётко?
Да и страха я не ощущал. А это был очень тревожный звоночек.
Говорят, что в кошмарных снах пугаются даже люди бесстрашные, потому что механизм воздействия сновидения на мозг — ирреален.
Просыпаются детские страхи, из подсознания лезет всякая муть: кровавые мертвецы, гоблины или Ктулху из розовой невинной юности, осенённой Лавкрафтом и «Варкрафтом».
А я прямо-таки облегчение ощутил, когда меч ткнулся в шею, и кожа натянулась, сопротивляясь холодной железяке.
У меня в бою всегда так. Поначалу вроде мандраж, а потом звяк в башке — и я уже весь как стёклышко.
Мог бы руку поднять — засадил бы сейчас этому «воину» в немытую челюсть!
Но правая рука двигалась еле-еле, а левая — вовсе не поднималась, скованная болью где-то под мышкой. Хотя я могу врезать и с правой, и с левой почти с одинаковой силой.
Мог.
Но сейчас только смотрел в чёрные узковатые глаза воина и думал, как бы промежду прочим: «А интересно, вот убьют меня здесь и что? Я умру и проснусь? Или останусь зрителем, и „Дерсу Узала“ будут показывать уже без моего участия?».
Не дождавшись ответа, воин оскалился, замахнулся.
Я смотрел на него с интересом исследователя. Хотелось понять уже: проснусь сейчас или нет?
Воин подался вперёд. Меч дёрнулся, описывая дугу. И тут же раздался странный глухой стук — с таким нож с размаху втыкается в баранью тушу!
Майа завизжала, а размахнувшийся, чтобы зарубить меня, воин рухнул со всего маху на земляной пол. В спине у него торчала рукоять ножа. Массивная, костяная, обмотанная полосками кожи. А меч отлетел и воткнулся в деревянный настил лежанки в паре сантиметров от моего бока.
Кто-то коротко вскрикнул, и я поднял глаза.
Второй воин корчился на полу, захлёбываясь кровью. А два мужика в лёгких кожаных доспехах помогали ему побыстрее залезть в лодку к Харону. Прямо-таки пихали его туда — один коротким копьём, а второй мечом.
Майа перестала кричать. Она смотрела на пришельцев с такой ясной улыбкой, как будто они сейчас старушку через дорогу переводили. И как только воин на полу перестал дрыгать ногами, кинулась к ним с объятьями:
— Сыночки мои! — Она повисла на шее у того, что был старше и плечистее. — Ойгон! Темир! — Обняла второго, помоложе. — Думала погибли! Сгинули! А где Кай?
— Эрген до последнего защищал долину Эрлу, — пояснил старший, Ойгон. — Кай или погиб, или ушёл вместе с ним за Огненный перевал. Мы тоже следом пойдём. На перевал. Прощаться пришли.
— Живы, жи-вы! — нараспев повторяла Майа, всплёскивая руками.
— А это кто? — спросил Ойгон, кивая на меня. — Кто ты, парень?
Он наклонился к нарам, на которых я лежал, выдернул меч убитого наймана. Попробовал рассмотреть, хорошее ли досталось оружие, но не сумел — в аиле вдруг резко стало темно.
«Так быстро темнеет только в горах! — осенило меня. — Рядом горы!»
— Не спрашивай его, сынок, — грустно сказала Майа. — Он потерял душу. Не говорит по-нашему, только бормочет что-то своё. Шаманка сказала — с нижними духами беседы ведёт.
Майа оглянулась, ища подтверждения у старухи, но той в аиле уже не было.
У меня глаза округлились, как хитро бабка слиняла. Была — и нету, как испарилась. Вот же шустрая!
Ну и бритый предатель тоже удрал под шумок.
— А если он враг нам? — спросил Ойгон, вглядываясь в моё лицо.
— Кама сказала, что на нём нет крови воинов нашего рода, — отозвалась Майа. — Может, он из волков или из воинов горных племён? А может, вообще не из красной кости? Вдруг он оказался в долине случайно? Не смог себя защитить?