— Или слишком мал ещё, чтобы убивать, — подытожил Ойгон и попросил: — Разожги огонь, мама.
Огонь разгорелся быстро, но света добавил немного. Ойгон поднёс к очагу трофейный меч, поцокал языком, оценивая качество стали.
Синеватая, чистая, она казалась здесь странной. Шалаш из дерьма и палок, и вдруг — такое оружие. Совсем режиссёры книжек по истории не читают.
— Смотри-ка, — сказал старший брат младшему, водя пальцем по навершию меча. — Видишь знак змеи? Злой меч, вайгальскими магами закалён. Придётся Эрлику белок послать в дар, чтобы откупить.
Темир оценил его трофей, вздохнул с завистью — меч второго врага оказался похуже.
Закончив рассматривать трофейное оружие, Ойгон кивнул брату на тела найманов, и они за ноги потащили убитых на улицу.
Там их ждали. Послышался тихий разговор: сплошь низкие мужские голоса. Потом я уловил знакомый тенорок бритого — суетливый, испуганный. А после — короткий вскрик, и что-то тяжело ударилось в стенку аила.
Похоже, братья вернулись не одни, а с отрядом. И перерезали всех чужаков-найманов, а заодно и своих предателей.
— Чего натворили-то, гуси безголовые! — раздался в дверях грозный голос шаманки. — Вы-то уйдёте за перевал, а воины терия Вердена снова вернутся в деревню! Вырежут в отместку детей и женщин! Уносите трупы, бросьте в ущелье! Кровь засыпайте песком, чтобы никто не знал, где они сгинули!
Она вошла в аил с кожаным мешком и стала сыпать на пол песок.
Майа захлопотала, собирая детям припасы в дорогу. Под нарами нашлись, завешанные шкурами сундуки. В них — сухая колбаса, мешочки с чем-то сыпучим.
Я сглотнул слюну: теперь мне ещё и есть захотелось. Да проснусь я уже или нет!
Зажмурился, потряс головой и… застонал от боли. Я всё время забывал, что лежу раненый и двигаться мне никак.
Выругался сквозь зубы. Шёпотом, чтобы «не привлекать внимания санитаров».
Особенно сильно болела грудь: слева, там, где должно бы быть сердце. Но его чёткий и ровный стук я слышал в ушах, если сильно дёргался. Значит, по рёбрам прошло. Осколок?
А разве был осколок? Ведь не зацепило же, кажется?
Ойгон вернулся в аил. Он отнимал у матери припасы и снова совал в сундук, приговаривая:
— Всё у нас есть, мама. А чего нету — охотой добудем. Сумеем найти путь через Огненный перевал — вернёмся за вами. А вы — уходите-ка в горы, прячьтесь там. Сурлан уводит своих. И Байасар.
— Я останусь в деревне, — сказала Майа. — Ему нужен уход. — Она кивнула на меня.
— Зачем тебе одержимый? — нахмурился Ойгон. — Оставь его со старухами.
— Он не одержимый! — пристыдила брата шаманка. — Говорящие с духами нижнего мира всегда могут вернуться в мир средний.
— Трудно покинуть владения Эрлика, — не согласился Ойгон.
— Не произноси в доме имя нижнего бога, воин, — покачала головой шаманка. — Нижний бог близко. Вайгальцы привели его в долину Эрлу.
— Нечего нам бояться, — пожал плечами Ойгон. — Сыт Эрлик, упился крови.
Он увязал в мешок немногие вещи, что согласился принять у Майи.
Потом обнял её:
— Уходи в горы, мама. Если кто-то из воинов теряет разум — он теряет и жизнь. Найманы вернутся и убьют его. Они даже своих раненых добивают.
— Не убьют. — Шаманка разогнулась, высыпав на земляной пол весь песок. — Крови вы сегодня пролили довольно для большого камлания. Нижний бог сыт, это ты верно сказал. Ночью я сама пойду за его душой в нижний мир. От ран он уже не умрёт, и духи его сегодня меньше мучают. Смотри, как глядит? Будто уже узнаёт нас, людей. Отличает от слуг нижнего бога.
— А что за раны на нём? — спросил младший брат, Темир.
— От меча и когтей, словно дикие барсы терзали тело.
— Барс — не медведь, он не будет рвать человека когтями, — покачал головой Темир. — Надо бы осмотреть его раны.
А Ойгон снял со стены кожу, покрытую рисунками кошек и непонятными значками. Подошёл ко мне.
— Если хочешь уцелеть — смотри сюда, — сказал он, тыча мне в лицо этих кошек. — Вот наша кость* — барс. Мы воины родов красной кости. Три наших рода — барсы, медведи и волки. Для чужих — ты теперь Кай, мой младший брат, что за Огненный перевал ушёл. Кай из рода барса, запомнил?
Я машинально кивнул.
— Видишь? — обрадовалась Майа. — Не такой уж он одержимый! Духи уже отпускают его!
— Ну ещё бы я был здесь сумасшедший! — вырвалось у меня. — Кина бы не было!
Ойгон отшатнулся и выхватил меч.
*Кость — здесь обозначает род.
Глава 4Кто я?
Изумление Ойгона было велико, но всё-таки меньше моего собственного. Ведь я не узнал своего голоса.
Это не я говорил сейчас, а какой-то мальчишка. И даже не я лет в двенадцать или тринадцать, а кто-то совершенно другой. С иным тембром голоса и манерой разговаривать.
«Гоблин, — подумал я. — Переозвучка». И рассмеялся.
Оба брата, шаманка и Майа — уставились на меня, как на заговорившее полено.
Так значит, это не сон был про зал с колоннами? Про то, что я очнусь в теле какого-то княжича? Или я всё ещё сплю?
Но этого же не может быть, чтобы сон во сне? Или может? Что же я Фрейда-то не читал, дубина с глазами?
Откашлялся тихонько, и боль в груди напомнила: проснуться не могу. И вспомнить подробности сна — тоже никак. Сплошная муть в голове.
— Ты из караванщиков? — спросил вдруг Темир. Он был тут самым младшим и не побоялся показаться глупым. — Кина — это же собака по-вашему? Ты собаку зовёшь, да?
Ойгон отодвинул брата, шагнул ко мне, не выпуская из рук меч.
— Кто ты такой? — спросил он грозно. — Отвечай: ты злой дух, вселившийся в тело человека?
— Почему сразу дух? — удивился я.
— Потому что ты говорил с духами! А теперь говоришь с нами так, будто бессмертный! — Ойгон наставил на меня меч. — Человек бы боялся железа, а ты смеёшься!
— А дух? — спросил я.
Бояться я его точно не собирался. Какой смысл? Я всё равно или мёртв, или сплю.
Ойгон нерешительно оглянулся на шаманку, но та не ответила, уставившись в стену над моей головой. Глаза у неё были дикие.
Майа замахала на сына руками: молчи, мол, уйди!
Тот нерешительно спрятал меч. Смешно это было: угрожать раненому, который почти не может пошевелиться.
— Мы не обижали тебя, злой дух, — испуганно пробормотала Майа, косясь на шаманку. — Я перевязывала твои раны, поила тебя айраном, помнишь?
Я покачал головой.
— Нет, я не злой дух.
— А кто ты тогда? — опасливо удивилась Майа. — Три дня ты говорил с духами на чужом языке, а теперь говоришь по-нашему, но слова твои странные.
Кто я? Да знать бы.
— А зеркало у вас есть? — спросил, надеясь, что это слово Майа поймёт. — Зеркало? Такая штука, ну, чтобы на себя посмотреть?
Женщина задумалась:
— Я видела зеркало, — сказала она. — Как-то караванщик привёз его с другой стороны Огненного перевала. Оно было, как будто блестящее блюдо и ровное, как вода. И в нём можно было увидеть своё лицо.
— Вот и я бы хотел увидеть своё лицо!
— А разве ты его никогда не видел? — удивился Темир.
— А ты — своё? — усмехнулся я.
— Но я же не дух! — парировал брат. — Я не знаю, как там заведено у вас, в нижнем мире!
Шаманка вдруг вскрикнула, словно испугалась чего-то, подхватила бубен, покрутила его над огнём, а потом начала петь и кружиться на одном месте.
Песня казалась мне бессвязной, но отдельные слова я понимал. Шаманка пела про дерево, чьи корни уходят в нижний мир. И про утку, что ныряет к корням. И про злых голодных и страшных духов, что ждут шамана на долгом пути вниз.
И голос, и ритм, и движения шаманки — всё таило в себе угрозу. Мне стало не по себе, хотя обычно меня трудно напугать прыжками и выкриками.
Неужели шаманка и в самом деле видит мою, чужую этому миру, душу? Потому пугается и скачет, как оглашенная?
Неужели все эти люди — настоящие, а я для них — как злой дух?
Братья шарахнулись к стенам. Майа заметалась: пляшущая шаманка отжимала её к моим нарам. Ничего не видя перед собой, она кружилась так, что верёвочки на одежде встали торчком, словно иголки ежихи.
Меня замутило, и голова поплыла. Похоже, шаманка изгоняла меня, как изгоняют злых духов!
— Да не дух я! — выкрикнул, пугаясь собственного голоса.
Если меня сейчас стошнит, то сами будут виноваты.
— А кто ж ты ещё? — буркнул Ойгон из самого дальнего угла аила. — Душа воина не может вернуться назад без шамана, значит, ты — дух! И скоро обратишься в демона!
Братья замерли, прижавшись к хлипкой стене из коры, вытащили мечи, готовые биться, если я сейчас превращусь в демона и наброшусь на них.
Но минуты шли, а в демона я почему-то не превращался.
Накружившись, шаманка плюхнулась у очага, обессиленная, и Майа налила ей питья из бурдюка, что стоял в углу.
— Смотрел на меня? — спросила шаманка, отпив из круглой глиняной чашки. — Видел, как твоя душа плясала вместе со мной? Видел судьбу свою? Что теперь про себя скажешь?
Я мотнул головой: правда тут была не нужна, всё равно не поверят.
— Откуда сюда пришёл? — рассердилась шаманка. — На чьей стороне бился? Говори! А то посажу душу в бубен и унесу к корням дерева, что растёт у порога нижнего мира! Мёртвым — не место среди живых!
Майа вскрикнула и закрыла лицо рукавом.
Похоже, только одна она мне и верила хоть чуть-чуть.
Братья хмурились, переглядывались. Как бы они меня сейчас не прирезали на всякий пожарный.
Нужно было срочно что-то соврать, но что?
— Я не дух! — Это признание далось мне легко. — Я воин… Но…
Вот тут я запнулся. Я и в самом деле был воином, хотя убили меня явно в каком-то другом месте. Где — я и сам не знал, а не врать люблю.
— Мне память отшибло, — нашёлся я. — Совсем ничего не помню. Я очнулся здесь и сначала не понимал вашего языка. А потом почему-то понял.
— Ну и что это значит, кама? — спросил Ойгон, обращаясь к шаманке.