– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – ответил драгун и бегом кинулся исполнять приказание.
– Твой освед в полку? – тихо спросил Алексей.
– Да, один из трех. За армией нужен глаз да глаз…
Через пять минут явился денщик. Он был в мундире с иголочки, на руках – нитяные белые перчатки, усы лихо закручены вверх. Хоть сейчас на картинку в журнал… Лыков никогда прежде не видел денщика в перчатках. Вот что значит поляк!
Эффенбах представил его питерцу и начал расспросы. Причем он обращался к поляку на «вы» и держался уважительно:
– Вы служите денщиком при поручике Корейше?
– То так. Виноват, так точно!
– Скажите, он на прошлой неделе был в полку или уезжал?
– Их благородие отлучался в Петербург, его не было со второго по шестое апреля.
– Вы не заметили в его поведении ничего необычного? После возвращения из столицы.
Поляк выпрямился, как на плацу перед генералом:
– Так точно, заметил. Поручик был весьма не в духе, и… как это? Сильно взволнован.
– Очень сильно? – вступил в разговор Лыков.
– Да, я никогда прежде его таким не видел. И еще…
Денщик запнулся, и сыщики его поторопили:
– Ну? Смелее, Чекальский!
– Он отдал мне почистить свой револьвер. Там не было одного патрона.
– Попался! – обратился к приятелю Эффенбах.
– Чем поручик объяснил выстрел? – уточнил Алексей.
– Сказал, что отбивался от собаки.
Коллежский асессор сделал шаг к денщику и спросил, глядя ему в глаза:
– Вы знаете Каролину Жиу?
– Так точно. Это любовница моего начальника. Она курва… женщина, отдающаяся за деньги.
– Поручик с ней уезжал в Петербург?
– Никак нет, панове следячи. Жиу наружно держит вид гувернантки, хотя, как я уже сказал… Она стала реже встречаться с его благородием, когда у того начались финансовые затруднения. Господина поручика это очень задевало.
– Финансовые затруднения? – переспросил коллежский советник. – Давно они у Корейша?
– С зимы. Он стал задерживать мне выплату жалования… приходилось напоминать. Тетка его умерла, которая помогала ему поддерживать образ жизни, достойный офицера. А ее наследник урезал пособие.
– Что еще имеете сказать? – насел Лыков, почувствовав, что поляк не договаривает.
– Была фраза, которую я не умею оценить. Пришел его брат, корнет Корейш. Они заперлись, поручик что-то рассказывал и очень горячился. Я расслышал такие слова: «Он меня ударил, понимаешь, ударил! Но великий князь, удовлетворение невозможно».
– Все?
– Нет, еще он сказал: «Я не сдержался».
Они надолго замолчали. Денщик был сам не свой, а сыщики обменивались понимающими взглядами. Наконец драгун спросил:
– Господа, объясните, что все это значит? Поручик человек не злой, но вспыльчивый и легкомысленный. Во что он… как это?
– Вляпался? – уточнил Лыков. – Мы подозреваем его в убийстве Каролины Жиу. На нее и ушел тот патрон.
Чекальский ахнул и даже закрыл лицо руками:
– Матка Боска!
– Вы готовы будете подтвердить свои слова на суде, под присягой?
– То так, я честный человек. Убийство не кража из лавочки, надо отвечать. Но что насчет великого князя?
– Это вас не касается.
– Так ест! Слушаюсь!
Сыщикам все было ясно. Эффенбах протянул денщику трешницу и приказал:
– Напишите на мое имя агентурное донесение и отдайте сюда, в швальню. Срочно! И про отлучку поручика, и про пустое гнездо в барабане, и про подслушанный разговор. Без догадок, только факты. По окончании следствия получите награду посерьезнее, но сначала скажете на суде то, что сообщили нам.
– Слушаюсь.
– Если Корейш или его товарищи, а уж тем более командование полка будут вас запугивать, чтобы вы изменили свои показания, сообщите мне. Идите.
Посидев в швальне для маскировки еще минут пять, сыщики пошли к пролетке. Эффенбах был доволен – убийца француженки раскрыт. Но Лыков осек приятеля:
– Поручик не убил, а лишь ранил курву. Зарезал ее кто-то другой, и он же, видимо, казнил и купца с кассиром.
– Я помню, – махнул рукой Михаил Аркадьевич. – Это гайменник высшего разряда, ты говорил мне про свою догадку. И что? Расколем Корейша, он выдаст нам убийцу.
– Если выдаст.
– А зачем ему идти на каторгу за чужой грех? Еще как выдаст, с первых же секунд.
И Алексей, подумав, согласился с приятелем. За нанесение ранения в состоянии умоисступления много не дадут. Любовь, страсть и все такое прочее. Но что связывает потомка светлейшего князя Меншикова с гайменником?
– Значит, там была драка, а не просто скандал с руганью, – констатировал Лыков. – Это новость. Становится понятно, отчего дело кончилось кровью.
– Увы, – согласился Эффенбах. – Видимо, поручик вошел в азарт и начал сквернословить в лицо великому князю. Как равный равному. Бабу, мол, у меня украл. А тот не стал терпеть и влепил москвичу затрещину. Дуэль невозможна, Корейш чувствует себя оскорбленным и неотмщенным. И с досады мстит любовнице, ставшей свидетелем его унижения. Отыскал ее вечером и выстрелил, малахольный. Вот так кульбит! Поехали к обер-полицмейстеру, доложим и попросим аудиенции у князя Долгорукова. Корейша надо арестовывать, а без команды генерал-губернатора военные его не отдадут.
На беседу с Владимиром Андреевичем Долгоруковым питерца не позвали – чином не вышел. Юрковский с Эффенбахом справились без него. Генерал-губернатор телефонировал командиру Гренадерского корпуса, велел принять двух сыщиков и дать им разрешение на арест одного из его офицеров. Столыпин попытался узнать, кого именно собираются арестовать. Но князь оборвал его:
– Вам объяснят!
Сыщики опять уселись в пролетку и отправились на Садово-Кудринскую. Их приняли сразу. Генерал от артиллерии Столыпин слушал, не прерывая, и что-то чертил на листе бумаги. Лыков, как всегда, когда общался с военными, вдел в петлицу сюртука георгиевскую ленточку. То ли она сыграла свою роль, то ли убедительный тон Эффенбаха, но до спора не дошло. О показаниях денщика про пустое гнездо в барабане револьвера говорить было нельзя, так как сыщики получили их негласным путем. Но даже без этого улик хватало. Столыпин вызвал адъютанта и приказал ему присутствовать при аресте сумского поручика Корейша.
Согласно военно-судебных уставов, офицер, совершивший общеуголовное преступление вне казармы, подлежал полицейскому аресту. Полиция начинала в отношении него дознание, причем только уведомляла об этом военных, согласия генералов не требовалось. Следствие – другое дело, судебный следователь имел право начать его лишь по предварительному соглашению «с подлежащим начальством». Иногда при этом возникало так называемое разномыслие, и стороны могли спорить годами.
Уже за полночь сыщики сняли с подозреваемого первый допрос. По закону, делать это полагалось следователю, но его еще не назначили. То, что имело место до сих пор, считалось негласным административным расследованием. Поэтому Лыков трудился и за Министерство внутренних дел, и за Министерство юстиции, и даже за военную прокуратуру. Процедурные вопросы потом утрясут, а вот убийц надо изъять из общества как можно скорее…
Алексей выложил перед поручиком фотографические карточки тела Жиу, сделанные в морге:
– Вам знакома эта женщина?
– В первый раз вижу, – не глядя ответил тот.
– Глупо себя ведете, господин Корейш. Мы найдем дюжину свидетелей. Коридорные в номерах Донато и в «Знаменской», официанты в ресторанах, другие «гувернантки» и даже денщики с вестовыми подтвердят вашу связь. Ну?
– А вы не нукайте мне, полицейская ищейка! Я офицер и не позволю!
– Офицер? – сыщик тронул себя за георгиевскую ленту, которую не успел вынуть из петлицы. – Воевали? Нет? Я так и знал. Позвольте представиться: коллежский асессор Лыков. Восемь ранений, сорок шесть взятых «языков», солдатский Георгий, Анна второй степени с мечами, четыре Высочайшие благодарности и одно благоволение. Что еще? А, Владимирский крест. У вас, может, медалька какая имеется? Нет? Ранение хоть одно? Опять нет. В бой не ходили, турецких «языков» не брали. Как же вы смеете мне хамить?
Корейш сбился:
– Вы сами начали… и таким тоном…
– Каким еще тоном мне говорить с убийцей?
– По какому праву…
– Сейчас узнаете. Мы обвиняем вас в нанесении тяжелого ранения Каролине Карловне Жиу. Далее вы бросили ее в беспомощном состоянии и скрылись. Грязную работу доделали за вас другие. Они нас интересуют в первую очередь, потому как следом за Жиу были убиты Корнетов и его кассир.
– Я не знаю никакого Корнетова.
– Допускаю это. Но вы только что солгали, что не знаете и женщину, в которую стреляли.
– Мне… я…
Лыков сел напротив и сказал с нажимом:
– Решили, что лучшая тактика – все отрицать? Напрасно. Что вам сделал великий князь Николай Николаевич Младший? Ударил?
Этого вопроса оказалось достаточно. С поручиком началась истерика, а когда его отпоили водой и успокоили, он дал полное признание.
Все произошло именно так, как предположил Алексей пару дней назад. Ссора в номерах Донато закончилась пощечиной, которую генерал-майор отвесил обер-офицеру[22]. Учитывая рост Николая Николаевича Младшего – два аршина двенадцать вершков[23] – оплеуха была увесистой. Корейш совсем потерял самообладание и хотел зарубить обидчика, но вмешалась Каролина. Она схватила бывшего любовника за руку и крикнула:
– Дурак! Кто ты и кто он!
Сообразив, что дело пахнет каторгой, поручик выбежал вон. Но глубокая обида грызла его следующие несколько часов. Сам себя взвинтив до крайности, Корейш решил отомстить хотя бы любовнице.
– Это еще и потому, что она оказалась свидетельницей вашего унижения, – сказал из угла Эффенбах. – Когда свидетель – женщина, мы, мужчины, это особенно остро переживаем.
Арестованный услышал в этом сочувствие и приободрился:
– Господа, вы должны меня понять. До великого князя я никак не мог дотянуться. Он поступил как негодяй, ведь знал, что я не сумею вызвать его на дуэль! И что мне оставалось?