– Молотой тчелофек, бутте люпесны, уйдите и не мешайте мне и моей дефушке! – твердо и спокойно повторял он распустившему слюни Лосю. Не помогло. Дело закончилось дракой. Против Олега и шустрого Фрола (Генка Смирнов был не в счет) медленно и печально рубились все немногочисленные аборигены – посетители «стекляшки». Больше всех досталось наряду милиции, приехавшему разнимать драку – их били сообща и с большим вдохновением.
В итоге у Олега весь живот был в синяках (выше никто не достал, а ниже он не позволил). Шустрый Фрол отделался вывихом пальца на левой руке (зацепил неудачно челюсть спутника красавицы).
Кеша Смирнов участия в драке не принимал. Он и драться-то не умел. Он хотя и был мастером спорта, но мастером-то – по шахматам, а это, как известно, больше искусство, чем спорт. Но зато он очень четко и грамотно организовал госпитализацию отряда милиции и еще четверых сильно пострадавших; возглавил уборку помещения кафе и одновременно переговоры с его хозяином (частный бизнес в Прибалтике был и тогда). Главное – Генке удалось замять скандал. Он пообещал хозяину, что их взвод отработает в полном составе три дня на его приусадебном участке.
Приусадебный участок оказался огромным полем, в центре которого, как остров в океане, стоял аккуратный хутор самого владельца кафешки. Весь урожай с поля шел в его заведение и приносил, вероятно, хороший доход. Двадцать пять здоровенных курсантов вкалывали три дня, а это, между прочим, как утверждают производственники, ни много ни мало – семьсот человекочасов. Все убытки были отработаны сполна. Работа была нехитрая: по полю шли три трактора с прицепами, а за ними курсанты, как пехота за танками, и подбирали булыжники, которых в земле было без счета. Булыжники бросали в прицепы. Казалось, это будет бесконечно: все новые и новые камни лезли из почвы, как прыщи на лицо подростка. И не было им конца. К вечеру третьего дня Генка Смирнов схватил очередной камень и застыл с ним в руках не хуже рабочего из скульптуры «Оружие пролетариата». В руках у него оказался не камень, а не разорвавшаяся еще со времен войны мина. Она была вся ржавая, в комьях земли и ее, если бы не характерный «хвост», можно было принять за продолговатый камень. Народ застыл и, казалось, стоять так готов был вечно. Первым очнулся Мишка Майонез:
– Кеша, спокойно. Разожми пальчики. Опусти копыта, кому говорят! – зловеще шептал он словно завороженному Генке. – Вот так, хорошо. Давай ее сюда. Руки у Генки дрогнули, и мина упала в рыхлую землю. Никто и сообразить не успел, как Женька Фролов плюхнулся на нее своим красивым накаченным телом. Тишина резала уши… Олег Лосев склонился над Фролом:
– Дай сюда железяку, Фролик, – внятно сказал он. Ответа не последовало. Женька плотно прижимал руками мину к животу, словно вратарь футбольный мяч после успешного взятия пенальти.
– Не отпустишь? – поинтересовался Олег, и не получив ответа, сгреб Фрола с миной в охапку, аккуратно перевернул на сто восемьдесят градусов и понес, как любимую девушку, в сторону оврага на краю поля. До оврага было метров сто пятьдесят. Олег шел легко и размеренно – ни то спортивным, ни то походным шагом. Ему казалось, что он идет целую жизнь. Дойдя до оврага, Лосев тихо сказал:
– Пришли, Жека, бросай.
Фрол оттолкнул негнущимися руками от себя мину, и она полетела на дно оврага. Олег проворно упал, накрывая своей огромной тушей крохотного Фрола. Взрыв грянул не сразу, а с небольшим интервалом. Сверху посыпались ветки и веточки берез, стоявших у края оврага – их срезало осколками.
– О чем думаешь, Фрол? – через какое-то время сдавленным шепотом спросил Олег.
– О том, что как порядочный человек ты теперь должен на мне жениться, – пробурчал Женька, сталкивая с себя Олега. – Да убери ты свои лапищи, гомик самодеятельный!
– Сам такое слово! – фыркнул Олег, плавно вставая на ноги. – А ты, Фролик, как говорится, береги честь смолоду. А то разлегся – «я вся ваша»…
К ним со всех ног бежали курсанты взвода. Впереди всех (вот это да!) летел шахматист Генка Смирнов по прозвищу Цубербиллер:
– Парни, вы живы?!
– Нет, померли, тебя увидев, – прорычал Олег.
* * *
Любезная официантка принесла еще по две кружки пива.
– Я не знаю, что про себя рассказывать. Боюсь, тоскливо вам будет от моей правды, – с напряжением выдавил из себя Женька.
– А ты за нас не бойся, – успокоил Майонез.
– Ну, тогда слушайте. Только знайте: одно ваше слово, и меня в порошок сотрут. Желающие найдутся. Сразу после училища я попал служить в спецназ ГРУ.
– Вместе с Витькой Савельевым и Шуриком Тимохиным? – уточнил Олег.
– Да. Только их уже лет пятнадцать как нет. Витька погиб в Сирии, Шурик в Ираке. Оба, кстати, на моих глазах.
– Давайте помянем ребят, – предложил Мишка.
– И других тоже, – добавил Олег.
Молча выпили, и Фрол продолжил.
– Я немного засиделся в капитанах. Да и постоянные командировки «старшим, куда пошлют» надоели. Отсиживался как-то в части после очередной поездки в горячую точку, с женой (Ольгу помните?) ругался, а тут приехал кадровик из Москвы. Набирал кандидатов на поступление в Академию Советской армии.
– Да, – поддержал Олег, – я об этой академии слышал. Правда, что в ней разведчиков готовят?
– Готовили, – поправил Фрол. Что с ней стало после развала Союза, не знаю и знать не хочу. Так вот. Пригласил меня этот кадровик на беседу. Личное дело мое изучил до мелочей. Думаю, знал даже кем была моя прабабушка до семнадцатого года. Беседы вел дурацкие: то о живописи рассуждал, то об армейских уставах. В общем, бред какой-то нес. А потом сказал, что в принципе я ему симпатичен, что отзывы обо мне хорошие и есть смысл подумать о поступлении в академию. Экзамены, говорит, сдавать не надо. Только собеседования пройти. Меня это устраивало. Да и обстановку хотелось сменить.
В академии все было как-то странно. Помню свое первое «собеседование». В обычном кабинете сидел простоватый мужик лет пятидесяти. Я вошел и доложил ему, не зная звания: «Капитан Фролов на собеседование прибыл». Он покрутил по сторонам головой, словно искал кого-то, а потом вдруг сказал:
– Слушай, капитан, у меня ботинки грязные. Почисти, будь другом. – Хотел я ему врезать за это, но сдержался. Говорю:
– Обязательно, но не сегодня. На сегодня у меня другие планы.
– Какие планы? – удивился мужик.
– Да вот думаю в вашу академию поступить.
– А зачем тебе? – поинтересовался он.
– Зарплата хорошая, да и интересно, наверное.
– Откуда знаешь про зарплату?
– Интуиция подсказывает.
– А что еще она тебе подсказывает?
– Она мне подсказывает не все сразу, а по мере накопления вопросов, – еле сдерживаясь, сказал я.
– Вот это очень хорошо, – одобрил мужик.
Было еще несколько собеседований. На одном спросили:
– Что бы вы хотели сдавать, если бы у нас в академии были вступительные экзамены?
– Рукопашный бой, стрельбу, английский язык, – брякнул я, не думая…
В тот же день, когда я гулял по Москве, со мной заговорила симпатичная американка. Язык я еще с Суворовского училища любил. А когда по спецкомандировкам болтался, то с местными ребятами мы только на нем и спикали. Она, эта американка, была веселая и глупая. Мы посидели в кафе, пообнимались немножко. Потом я пошел ее провожать. Она жила где-то в районе Сивцева Вражка. Там к нам прицепились четверо великовозрастных балбесов, и я с удовольствием повыпендривался перед леди своей рукопашкой. В награду она впустила меня переночевать в свою шикарную квартиру в Денежном переулке, которую для нее снимала ее фирма.
Утром я опять был в академии. Флегматичный куратор сказал:
– Вам осталось сдать зачет по стрельбе. Но эта дисциплина для нашего дела не особо важна. Мы ее заменили на «связи с общественностью», которую вы, кстати, вчера тоже сдали. Приемную комиссию порадовало то, что даже на пике любви вы свой восторг выражали по-английски.
Так я стал слушателем Академии Советской армии. Учили меня три года. Особое внимание – иностранным языкам и психологической устойчивости. Вместо дипломной работы – «вхождение в легенду» и две стажировки в стране будущего пребывания. Помню, английский язык преподавала одна дама, хохотушка-подполковник. Она рассказывала, что муж у нее майор, и от обиды, что жена старше по званию, здорово пил. После занятий с ней, я мог разговаривать на трех «выговорах» английского, но особое внимание уделялось нью-йоркскому.
После окончания академии я больше года проболтался в ЮАР. Туда приехал «словацким бизнесменом», а оттуда прыжками через три европейские страны за море-океан независимым экспертом по вооружению международной общественной организации, имевшей все, включая свою штаб-квартиру в Швейцарии. Не без помощи нашей службы стал делать приличную карьеру. Женился на американке с тремя детьми (так посоветовал Центр), но остался подданным скромного, но уважаемого европейского государства. За годы, проведенные ТАМ, почти забыл, кто я есть на самом деле. Моя работа была жуткой поденщиной: непрерывная аналитическая работа на своих и псевдоаналитическая на ЦРУ, которое меня вербануло через год после приезда в Штаты. Правда, вербовка эта была «основной главой» моей «дипломной работы» еще в академии. Расчеты моих учителей превзошли их же ожидания. Я как-то очень плавно вписался в развитие проекта ВВС США «Тимбервинд», предусматривавшего создание ракеты с ядерной двигательной установкой. Идея красивая, заманчивая, сулившая фантастический прорыв в военном деле и в новых технологиях в целом. Наши эксперты раньше американских сообразили, что идея эта совершенно дебильная, что перспектив ее реализации нет. Мне же как «независимому эксперту» и агенту ЦРУ нужно было с умным видом нахваливать проект и делать под эти похвалы свои «независимые» расчеты. Я и делал. А когда американцам стало ясно, что на ветер брошено несколько миллиардов долларов и упущены годы для развития по-настоящему толковых проектов, я уже сидел в Москве и готовился к экскурсии в Кремль для получения звезды Героя России.