– А если самурай, – не растерялся тот, – тебе вот чего есть!
Продавец достал две короткие серые палки, соединенные цепью. «Нунчаки» – не сразу понял Глеб. Палки, судя по всему, были обтесаны рубанком в сарае где-нибудь в Балашихе. Самодел.
– Нунчаки больше для ниндзя. А ниндзя – враги самураев.
– Ты, братец, не брезгуй пользоваться оружием врага, – кашлянул паром продавец. – Только в сказках паршивых герои всегда по-геройски поступают. А по натуре – нет. Герои поступают так, что потом про них пишут сказки. И все.
Глеб пожал плечами. Задумался.
– Мне часы нужны.
– Зачем самураю часы? – просипел продавец. Никто больше не подходил, и его тоже, видимо, тянуло болтать. – Самураю не следует торопиться, даже если начался дождь.
– Ну… – Глеб снял капюшон, сочиняя ответ поостроумнее. – По Хогакурэ, не нужно торопиться, чтобы не выглядеть глупо. А глупо выглядит и тот, кто торопится, и тот, кто опаздывает. То есть мониторить время для самурая очень важно.
Продавец вынул из-под прилавка картонную коробочку, постарался по-доброму улыбнуться, но на подрагивающем от холода лице улыбка вышла кривой и нелепой:
– Что ж. Тогда к вашим услугам есть они. Антиквариат-с! Стоят четыре куска, но знатоку бусидо отдам за три.
– Можно? – Глеб наклонился и открыл незамысловатый футляр. Деревянный корпус, похоже, был обтесан там же, где и нунчаки. Зато циферблат блестел, металлический, укрытый прочным стеклом. Две стрелки, двенадцать черных римских цифр. И цепочка железная тоже. И мизерный ключик. – Неплохо. Только у меня с собой две тысячи.
Продавец тут же стал серьезным: упер красные ладони в бока, отчего его дубленка пошла пузырями.
– За две с половиной могу, иначе убыток, айм сорри. И шапками махнемся. А то я в своей ушанке не греюсь по натуре, а твоя что надо.
– Ладно, – кивнул Глеб. – Тогда покажите конкретно, как они заводятся.
Заводились часы без проблем. Никакой, конечно, не «антиквариат». Однако ручная работа, по крайней мере, чинили явно не раз. Должно понравиться.
– Угу. Спасибо. – Глеб отсчитал пять пятисотрублевок и, взлохмаченный, положил рядом свою шапку.
Уходя, Глеб забыл, что продавец обещал взамен ушанку. Ушанка была бы велика, но хотя бы согрела по пути домой. А капюшон от метели не защищал, и Глеб на бегу закрывал лицо руками в перчатках. «Заболеть не хватало», – злился он. Было понятно, что покупка не самая надежная.
После холода чуть не вырубило в душном вагоне. Тепло, мерное покачиванье и запах горячего железа мигом напомнили: ты устал. Как собака. И по-собачьи хочешь высунуть язык, чтобы поймать капли освежающего дождя, которого нет. К счастью, от «Савеловской» топать недалеко. Минут пять всего, если через дворы. А там уже набираешь код, затем три кратких ноющих писка и «Добро пожаловать» – впускает электропривратник. Мама не дома и не прицепится, почему поздно.
Глеб жил в обычной панельке, что многих удивляло. Далеко не последний человек в администрации города, мама могла бы намутить квартиру чуть ли не на Патриарших. С отцом она давно развелась, а так он – бывший военный, теперь владелец прибыльной качалки – мог бы подсобить им на совсем роскошную хату. Но на самом деле трешка в брежневке устраивала и маму, и Глеба. Ремонт в стиле хай-тек, просторная гостиная и кухня, икеевская мебель вперемешку с дорогой итальянской. При этом особенно Глеб любил свой падик с облупленными ступеньками и пятнистыми, словно в угрях, стенами. Любил по трем причинам. Во-первых, Глеб дважды целовался здесь при встрече, во-вторых, один, но самый важный раз целовался на прощание, а в-третьих, в детстве ловил возле лифта тараканов и мокриц. Придумывал для них ловушки, на которые вдохновила легенда о Троянском коне, рассказанная перед сном кем-то из родителей в далеком, почти беспамятном возрасте.
Возвращаясь домой с часами, Глеб вспоминал о мокрицах. Он улыбался, подходя к лифту, и уже почти нажал кнопку вызова, когда услышал сопение за спиной.
Глеб обернулся. Никого не было. «Показалось?» – подумал он, а вслух просто выругался, полушепотом, как привык наедине с собой.
Сверху загремели шаги, зашумело прерывистое дыхание.
– Эй! Что там у вас?
Вместо ответа погас свет. Сопение вернулось. Глеб ринулся назад, к подъездному электропривратнику, будто тот и правда был верным стражем, а не автоответчиком. Но кто-то толкнул кулаками в спину возле ступенек. Глеб ударился плечом о стену. Не очень больно, парка смягчила. Глеб попробовал ударить на сдачу – в сопящую темноту хуком слева – попал по воздуху. И почти сразу стукнули сзади по голове.
– Что происходит?! Вы с какого района? Меня тут знают, – выдал Глеб от растерянности банальную отговорку.
– Тихо. Тихонечко, – прошептал чей-то молодой голос.
Толкнули еще раз, упал. В ушах разлилась маринадом боль. «Руки испачкал», – подумал Глеб, пока чьи-то чужие руки его обыскивали. «Драться? Вдруг у них нож? Если одежду начнут снимать, плевать, буду драться». Ничего не видно. Одни звуки – шуршание, кряхтение, перетаптывание. Сливаются в «шшш-шшшш» сплошное.
«Надо было, наверное, закричать».
Маринад в голове густел. Темнота тоже густела, наступала. Глеб различил перед глазами столб грубой ткани, похожей на наждачную бумагу. Валенок, показалось. Чья-то нога в валенке. «Замори меня, замори меня, червячка».
Отцы и братья
А началось это еще летом. Никто меня, ясное дело, не уговаривал. Просто позвонил бывший сокурсник Андрей и предложил:
– Давай ты напишешь книжку. Янг-эдалт там… или подростковое.
Андрей работал редактором в одном издательстве, и мы с ним по старой дружбе иногда виделись. Таких предложений я от него не ждал. Да и любых предложений, кроме как вместе сходить в бар.
Говорю:
– Я не пишу художку. И к тому же отвратительный педагог.
– Но ты пишешь про книги. Часто шутишь, как школьник. Думаю, у тебя получится.
– Может, по-твоему, и ресторанные критики – повара, каких поискать?
Подкол про школьника я тактично не комментирую.
– Чувак, я помню, ты когда-то сочинял прозу. – Обычно вкрадчивый, низкий голос Андрея звучит торопливо. – Почему бы снова не попробовать? Твоя профессия все равно довольно бесперспективна.
Я соглашаюсь. Вернуться к творчеству – хоть какая-то перемена. Перемены мне нужны.
Андрей говорит, что ждет роман через девять месяцев. Он, конечно, не учитывает, что у меня две работы. Я же вдобавок батрачу контент-менеджером на удаленке. В одной фирме, которая торгует сантехникой. Пишу им релизы, статьи на сайт, веду соцсети. Торговцы унитазами берегут меня от нищеты.
На календаре воскресенье – единственный день, когда можно ничего не делать. Куковать в своей однушке на Речном вокзале, гулять по району и планировать следующую неделю. Я мою линолеум, протираю с рабочего стола перхотоподобную пыль. Потом пытаюсь очистить духовку, всю в желтоватых наростах от запекания курицы, хотя заранее знаю, что без корейского жироудалителя, на который тупо жалко денег, это не удастся. Наконец я включаю ноут, перевожу смартфон в авиарежим, беру ежедневник и пишу. Разумеется, не роман, а свой график – как его нужно поменять, чтобы успеть с книгой за девять месяцев. С начала пандемии работа везде удаленная. В конторе что-то требуют присылать каждый будний день. Литературные сайты просят по три заметки в неделю. Раз в месяц – рецензия для журнала. Получается, что заниматься романом я могу либо в ущерб сну, либо по выходным.
«Ладно, – думаю, – по крайней мере, есть выходные. Хоть что-то интересное поделаешь».
В следующую субботу стоит дикая жара и писать не хочется совсем. Тем более еще до предложения от Андрея я планировал съездить на родную окраину навестить родителей. Почему-то кажется, что это полезно для творчества. Дескать, пообщаешься с братом, которому как раз четырнадцать.
Брат занят школьным проектом, и батя сразу усаживает меня ужинать. На знакомой с детства кухне: поролон дремлет в оконных щелях, угловые шкафчики грозят набить шишку. Тесный уют. Уже сытый, батя накладывает мне картошки с котлетами, а себе наливает самодельный бурый квас. Весь обросший жесткой бородой, похожий на худощавого лесоруба, батя садится напротив с полной кружкой бурды и смотрит на меня так, будто мы должны обсудить, почему не успели за день спилить в чертовой тайге все деревья. Но спрашивает:
– Чихуахуа – прекрасная собачка, как думаешь?
– Это та лупоглазая и мелкая, которая все время дрожит и писается?
– Да, – невозмутимо кивает батя. – По-моему, очень крутая. Ты был бы рад такой собачке?
– Хочешь на днюху мне подарить? – настораживаюсь я.
– Не, ты бы с ней не справился. Я мать и Витю уговариваю завести.
– Понятно. Думаю, чихуахуа просто чудесные. Надо, само собой, заводить.
Мать, оказалось, уехала в Самару выступать с лекцией. Не предупредила. Она – топовый биолог, часто бывает в командировках, а вот батя работает в нотариальной конторе, так что его график куда размеренней.
Пока батя расписывает повадки чихуахуа, брат выходит со мной поздороваться и тут же сваливает назад к себе. Он одет в серое худи. Мы с батей в тоненьких футболках, которые и то тянет снять. К вечеру за окном градусов двадцать восемь.
– У Виктора в комнате кондей? – спрашиваю я.
– Нет, мы же больше по вентиляторам, – отвечает батя.
– Он болеет?
– Витя? С чего ты взял?
– Он в толстовке. А сейчас так печет, что у меня есть мысль потратиться на кондей. Ну, или на вентилятор.
Батя хмурится. Я на секунду верю, что намек помочь мне с деньгами услышан. Но батя не мать, тонкие материи не чует. Он просто вздыхает и произносит вполголоса:
– Витя стесняется, якобы он толстый. Ты только не выдавай ему, что я тебе сказал.
– Толстый?
Брат действительно выглядит жирнее, чем я в его возрасте. Пухлые щеки на чуть смуглом лице – в маму, мясистые ляхи – непонятно в кого.
– Да, толстый, – почти шепчет батя. – И Витя злится, если касаешься этой темы.