Послушание своё монах Феодосий нёс исправно, но уж больно суетно, шумно было на промысле, и он всё чаще стал задумываться над словами одного монастырского старца, сказанные ему ещё в Вологде, перед самой поездкой сюда, в Тотьму: «Монах вне ограды монастыря, что рыба без воды».
Церковных служб в городских храмах, да и опять же среди людей, ему было мало, и Феодосий стал искать уединения в лесных чащах под городом, где ему никто не мешал творить свою молитву Господу. Так однажды он забрёл на то место, где речка Ковда впадала в Песью Деньгу, а та в Сухону. На высоком береговом мысу, поросшем густым лесом, слышно было только пенье птах, а звуки городского посада сюда не долетали, как будто его, посада, с улицами, торговой площадью, пристанью, слободами и людьми, обитающими там, вовсе не существовало. Туда-то, на речной мыс, стал ходить для делания уединённой молитвы монах Феодосий.
А одной зимой с соляным обозом отправился он в Вологду и в родном ему Прилуцком монастыре, доложил игумену о трудах своих во славу Божию и монастыря, а потом пал перед настоятелем на колени и стал просить освободить его от послушания, послать в Тотьму другого монаха, а ему, Феодосию, позволить удалиться от мира и суеты в лес под городом.
Долго игумена уговаривать не пришлось. Арсений сразу понял своего собрата и благословил его на тяжкий монашеский подвиг уединения ради молитвы Господу за всех людей грешных.
Следующей весной отправился Феодосий обратно в Тотьму. Там, освятив выбранное им для моления место и поставив крест, он перво-наперво вырыл себе полуземлянку с бревенчатым накатом, покрытым дёрном с травою, вскопал небольшой огород и в этих трудах и молитвах проводил всё время, место сие почти не покидая, а лес и речки стали для него оградой от суетного мира.
Теперь никому неведомо, долго ли Феодосий жил отшельником, но в городе, где среди посадских тотьмичей и варничного работного люда, оставил он по себе добрую славу, как только узнали о его уединённом житьи-бытьи, то стали приходить к нему за советом и с просьбами помолиться за своих ближних: то путешествующих, то болящих и недужных. Другие же построили для Феодосия небольшую келейку, куда он перебрался из своей полуземлянки. Иные же просили его позволения поселиться рядом для молитвенного уединения, и он никому не отказывал. Так появились первые насельники места сего. Их, братии Феодосия, было немного, но вскоре с помощью тотьмичей срубили они церковку во имя Воскресения Христова, украсили её иконами, и в освященном храме зазвучало для всех живущих здесь и приходящих слово Божие.
Преставился Феодосий зимой тысяча пятьсот шестьдесят восьмого года от Рождества Христова и положен был в церкви Воскресенья. С той поры и по сей день приходят люди к раке его, просят Феодосия о помощи, и получают её, избавляясь от немощей телесных и душевных… Люди чудесно прозревали после многолетней слепоты, или вставали на ноги расслабленные, и на одре лежащие…
…После исповеди и причастия Иван Кусков по наказу отца Галактиона тоже долго стоял на коленях перед ракою с мощами преподобного Феодосия, прося молитвенной помощи его в неведомом пути в дальнюю сибирскую сторону, в тамошней будущей своей жизни и трудах. А потом пошёл в келью отца Галактиона для душевной беседы, как делал это не раз. Сейчас же она была ему особенно необходима. Он рассказал отцу Галактиону о всех недавних своих бедах и твёрдом решении идти в Сибирь.
— Жалею я о приключившемся несчастьи твоём, Иван, — сказал отец Галактион, — но ты не унывай. На всё воля Божья.
— На неё и уповаю, отче. Да на добрых людей.
— Так, так, — согласился Галактион. — Вот Нератов, хоть и богатый человек, а поступил благородно, по-православному. Ибо радость принимающего — человеческая, а радость дающего — божественная. Стало быть, богатство его не греховно, и я радуюсь за него, за тебя, за братьев твоих. А что порешил в сибирские города идти, то дело сие хоть и многотрудное, но не одним тобою деланное.
— Не я первый, не я и последний, — согласился Кусков.
— Да, туда давно дорога проторена нашими северными мужиками. Каждый год, почитай, из Тотьмы, из Устюга Великого, или из иных каких недальних мест наших уходят люди разных званий в сибирские города. Бывает, что и обратно приходят, но это редко. Многие же там остаются навсегда, и часто безвестно.
— Сказывают старики, что в Сибирь не только мужики шли, но и девок туда возили.
— А как же. Возили не однажды туда невест по государеву указу. «Плодидесь и размножайтесь», — говорит Господь. Вот и делали сие для умножения народа сибирского. Так что теперь почти в каждом тамошнем городе ты земляков своих тотьмичей, устюжан, лальцев да вологжан наверняка встретишь. Да и фамилии там на каждом шагу то Тотьмянин, то Устюжанин или Устюгов, то Вологдин, или Вологжанин.
— А правда ли, батюшка, что и сам Ермак, открыватель Сибири, родом тоже наш, тотемский, — спросил Иван.
— Да, такое старое предание и сейчас здесь живо. У Ермака отчество-то было Тимофеевич, а в тридцати верстах от Тотьмы на Вожбале есть починок Тимошкино, да Слобода Тимошкинская, где, сказывают, он, Ермак, и жил. А рядом деревня Ермаково до сего дня стоит. Поезжай туда, любой скажет тебе, что Ермак родом из этих самых мест и жил там во времена царя Грозного Ивана, а потом ушёл в Сибирь.
Иван Кусков тоже не однажды слышал это предание старины.
— В доме нашем, — сказал Иван, продолжая разговор о Ермаке, — у отца моего, с детства помню, висел на холсте писаный портрет Ермака и с надписью сбоку: «Ермак Тимофеевич». Да тот портрет и сейчас у нас дома. Где отец его купил, на какой ярмарке — мне не ведомо.
— Я видел ту парсуну у отца твоего. Помню, что на лице Ермака усы да борода, в руке копье, но одежда не воинская, а на голове шляпа с перьями.
— Точно так, батюшка. Совсем он не похож на завоевателя Сибири, как говорят старые люди.
— А он Сибирь не завоёвывал, — не согласился отец Галактион.
— Как так? А зачем же пошёл туда?
— В те прошлые годы на наших соляных промыслах варили соль купцы Строгановы — родственники сольвычегодских. Ермак варницы их и нанят был охранять. Человеком он слыл смелым, удалым и дерзким. Когда же государь Иван Васильевич Грозный дал Строгановым привилегии на сибирские земли, где они добывали пушнину и брали дань с местных народцев, то взяли Ермака с ватагой охочих людей охранять свои владения сибирские от набегов тех инородцев. Такое было время, Иван… Теперь же туда путь торный.
— Вот и я пойду на днях сперва в Устюг на Прокопьевскую ярмарку. Туда из сибирских городов торговые люди наверняка придут. С ними и сговорюсь в ту сторону. А там как Бог даст.
— Да, брат Иван, что было, того уже никогда не будет, а то, что с нами будет завтра — знает один Господь. Сегодня же тебе надо собираться в дальнюю дорогу. Многое из вещей всяких с собой не бери. Это наживное. Бери главное — неси Бога в душе своей.
Иван внимал всем сердцем словам отца Галактиона, и понимал, что тот наставляет его, провожая в долгий жизненный путь, на котором, возможно, они больше никогда не встретятся. Иван это чувствовал, был серьёзен и старался запомнить каждое слово своего наставника.
— Возьми с собой в дорогу Евангелие, Псалтырь, да писания святых отцов наших, — продолжал отец Галактион. — Начинай каждый свой день и заканчивай Иисусовой молитвой. Она — самое сильное оружие против умыслов врага. Ну, а в книгах сих — мудрость. Святые отцы в писаниях своих много мудрых мыслей нам оставили… Вот, говорит Иоанн Златоуст, что всё земное, что окружает человека: дома, земля вчера принадлежали одному, сегодня — другому, завтра — третьему. Всё переходит из одних рук в другие и ничто не вечно. А что же вечно? Душа. Только о ней и надо заботиться, говорит он. И в Евангелии сказано: какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей навредит… Так что берегись, Иван, стяжания благ, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его денег и всякого имения. Сокрушай чревоугодие, тщеславие, а мир душевный сохраняй неосуждением и молчанием.
Многое, о чём говорил отец Галактион, Иван давно знал, но он знал и то, что от повторения святые истины не стареют, а приближают человека к Богу и помогают в многотрудной земной жизни.
— Вера наша православная всегда стояла и стоит на любви ко всякому, кто создан по образу и подобию Божию, — по-отечески мягко проговорил отец Галактион, взяв с полки толстую старинную книгу и раскрыв её. — Апостол Павел в Первом своём послании коринфянам так писал: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я — ничто. Любовь долготерпелива и милосердна, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестанет, хотя и пророчества прекратятся, языки умолкнут, и знания упразднятся»… Ты, брат Иван, будешь жить среди разных людей. А посему помни и говори сам себе: пусть будет так, чтобы я вносил любовь туда, где ненависть, чтобы я прощал, где обижают, чтобы я воздвигал веру, где давит сомнение, чтобы я возбуждал надежду, где мучает отчаяние, чтобы не меня любили, но чтобы я других любил. Ибо кто даёт, — тот получает… Следуй этим правилам святых отцов наших и душа твоя спасена будет, в ней поселится мир да благодать. Я же тебя благословляю на твой дальний путь и труды — во благо твоё и во славу Божию.
Отец Галактион поднялся с лавки, осенил крестным знамением стоящего перед ним Ивана Кускова, и они троекратно, по-православному обычаю, облобызались.
— В Устюг приедешь, то иди сразу в Успенский храм. Там найди отца Алексия. Он мой сродник, у него и побудешь, а на постоялый двор не ходи. Я же отцу Алексею обо всём тут в грамотке отписал, — подал Ивану бумагу отец Галактион.