Вообще, бледнолицые вели себя с пленником странно. Не били, не пытали. Святые отцы, приезжая в президию, не пытались рассказывать индейцу о спасении его души. «Твердогрудые» и их жены просто приходили к клетке и разглядывали его, как зверя… Некоторые даже пытались заговорить с ним, угостить пахитоской. Помпонио был готов вцепиться зубами в глотку каждому, но терпел, не переставая думать о побеге.
Эх, если бы ему удалось выбраться из клетки! Теперь Помпонио знает: нет смысла гоняться за повозками бледнолицых и грабить всадников-одиночек. Так никогда не прогнать чужеземцев с индейской земли. Совсем другой план вызрел в голове пленника. Вырвавшись на волю, он должен найти Валенилу. С его помощью собрать воинов всех племен, обиженных чужаками. А это тысячи храбрых мужчин… Их куда больше, чем всех «твердогрудых». Правда, у бледнолицых есть ружья и кони, но Помпонио научит своих краснокожих братьев, как использовать оружие врагов против них самих. И тогда «твердогрудые» навсегда покинут страну помо…
Так размышлял Помпонио, сидя в клетке, словно пума в ловушке. Но он еще не знал, какую новую западню готовит ему судьба…
Сегодня бледнолицые дважды заходили к нему в клетку. Первый раз это были сын коменданта вместе с черноусым сеньором, которого Помпонио уже встречал в президии, и с ними два офицера в незнакомой одежде – «твердогрудые» такую не носят. Эти двое не были похожи на тех бледнолицых, с которыми индеец встречался прежде, но они вскоре ушли и больше не возвращались. А вот черноусый пришел опять.
В этот второй его приход и случилась беда. Заговорив с Помпонио, бледнолицый неожиданно приблизился к нему и сорвал с его груди амулет – камень духов, зашитый в кожу бизона…
Лучше бы он сразу убил Помпонио! Для индейца нет ничего страшнее потери амулета. Даже смерть по сравнению с этим – ничто. Остаться без камня духов – значит умереть еще при жизни и обречь свою душу на вечные скитания после того, как тело истлеет и станет прахом… Старики племени помо рассказывали, что именно такие бродячие, словно койот, души и похищает Квазинд – злой дух-оборотень, живущий в черных горах… Этот чужеземец, похитивший амулет, показался Помпонио посланцем самого Квазинда. А может, он сам и есть оборотень, принявший человеческий облик? Иначе откуда бледнолицему знать секреты сыновей Маниту и то, какую силу имеет камень духов над их душами?
– Ты хочешь вернуть амулет назад? – спросил черноусый, вытащив из ножен свой длинный нож и приставив его к груди индейца. Этот поступок удивил Помпонио: бледнолицему нечего опасаться – без амулета индеец не имеет права рисковать жизнью и броситься на врага.
– Ну, что же ты молчишь, краснокожий? – нож бледнолицего больно впился в грудь пленника, и на его рубахе проступила кровь. – Говори же, иначе я брошу твою ладанку в костер!
По глазам бледнолицего Помпонио понял, что это не пустая угроза, и поспешно кивнул.
– Хорошо, – черноусый несколько ослабил нажим клинка. – Тогда скажи, запомнил ли ты тех, кто приходил к тебе вместе со мною? Тех двоих, в зеленых одеждах?.. Вижу, запомнил… Так вот, индеец, это – мои враги. Уяснил? Значит, с этого момента они стали и твоими…
«Почему? Эти люди не сделали мне ничего плохого…» – промелькнуло в голове у Помпонио. Оборотень как будто услышал его мысли:
– Все очень просто, индеец. Только когда ты принесешь мне скальпы этих двоих, получишь назад амулет… Понятно?
Помпонио снова кивнул.
– Сегодня ночью, – продолжал черноусый, – часовой откроет твою клетку, а сам отойдет в сторону. Ворота будут не заперты. В ложбине тебя будет ждать конь. Если ты поскачешь в сторону ночи, то сможешь найти тех, чьи скальпы нужны мне… Надеюсь, ты умеешь читать следы в прерии, краснокожий? И еще… Помни: у тебя есть только три восхода солнца… – Тут чужеземец криво усмехнулся и, отступая к выходу из клетки, добавил: – Не вздумай обмануть меня и просто сбежать, если ты заботишься о своей душе и… о своей сестре Умуге.
…Ночью, когда в президии все стихло, а в прерии затявкали койоты, часовой, как обещал черноусый, щелкнул замком клетки и направился в сторону казармы. Подождав, пока в глубине двора стихнут шаги, Помпонио осторожно открыл дверь и, стараясь не греметь цепями, направился к воротам, вышел за них. Свернув с дороги на знакомую тропку, спустился в ложбину и прислушался. В президии все было тихо, а здесь журчал ручей, и где-то впереди пофыркивал конь. В кромешной темноте, доверяясь только слуху, Помпонио подошел к нему, отвязал повод от ствола колючего кустарника и повел мустанга подальше от крепости. Потом, раня щиколотки, он камнем сбил оковы и вскочил в седло.
Окрестности индеец знал превосходно и, хотя не было звезд и луны, скакал всю ночь в сторону, обратную той, откуда должно было взойти солнце.
Утро выдалось мглистым. Небо было затянуто тучами. Лишь в центре его виднелся небольшой просвет, вызвавший у индейца недобрые предчувствия. Так бывает, когда близок черный ветер, который южные соседи помо апачи называют ре-эйкена-ильчи. Приближение непогоды почувствовал и мустанг. Нервный озноб нет-нет да и пробегал по его коже. Решив довериться умному животному, индеец отпустил поводья. Конь помчался к горному отрогу, полукругом обступившему равнину, в центре которой располагалась миссия. Там, если верить следам, скрылись преследуемые Помпонио люди. Однако индеец понимал, что сейчас надо думать не о них, а о собственном спасении. Он не остановил коня, пока не очутился возле скал и не отыскал среди них расщелину, в которой можно было укрыться от урагана.
Небо над прерией сделалось совсем темным. То, что казалось просветом в центре небосклона, превратилось в клубящееся, как варево в котле, серое облако. От него протянулись во все стороны десятки тонких паутинок-щупалец. Они свивались друг с другом и словно притягивали облако к земле. Чем ниже спускалось оно к прерии, тем отчетливее становилась видна огромная, сужающаяся кверху воронка. Она вращалась и неуклонно приближалась к миссии. Казалось, это сам Квазинд запустил свое лассо и оно вот-вот захлестнется там, где сейчас укрылись незнакомцы, ценой скальпов которых Помпонио может спасти свою душу…
Глава вторая
Секретная инструкция гласила: «Отправившись отсель, извольте следовать к селению Росс, подойдя на вид оного дайте о себе знать поднятием флага Российской Американской компании и пушечными выстрелами; буде ветр позволит, то дождитесь байдарки, а потом следуйте к якорному месту в залив Румянцева, вручите Карлу Ивановичу г-ну Шмидту мой конверт и прикажите сдать груз, назначенный для заселения. Разведайте у начальника оного о Калифорнии, в каком она теперь находится положении? Не занята ли инсургентами или какими-нибудь разбойниками? Есть ли надежда на получение хлеба? Кто губернатор? И не знает ли г-н Шмидт его характеру, как расположен к России и компании? Не было ли привозу товаров в Калифорнию от иностранцев и какое количество? Из полученных сведениев вы можете лучше расположить план вашей торговли с гишпанцами, узнавши, в каких вещах сии более нуждаются, на оне товары должно несколько цены возвысить против прежней расторжки…»
Обладатель инструкции, правитель Новоархангельской конторы Российско-Американской компании Кирилл Тимофеевич Хлебников, притулившись на краю шконки в своей каюте на бриге «Булдаков», в который раз перечитывал наказ своего прямого начальника – главного правителя российских колоний в Америке капитан-лейтенанта и кавалера Матвея Ивановича Муравьева. Перечитывал не для того, чтобы лучше запомнить начальственные распоряжения, а скорее по выработанной годами привычке – ко всякому поручению подходить основательно. Что же касается самих указаний, то трудно удержаться от вздоха: «Господи! Всякий раз одно и то же…»
Сколько уже плавал Хлебников в Калифорнию по поручению компанейских правителей, сколько их самих сменилось после смещения с сего поста досточтимого Александра Андреевича Баранова: Гагемейстер, Яновский, теперь вот – Муравьев… Все вроде бы люди не простые, при чинах и эполетах, а инструкции пишут, точно под диктовку, одна в одну! Токмо что подписи разные…
Оно, конечно, и понятно: начальники меняются, а задачи у колоний остаются прежними – увеличить добычу мехов, накормить промышленных хлебом, обеспечить безопасность российских владений от происков воинственных колошей и от набегов алчных иноземцев…
Прислушавшись, как стонет в такелаже свежий ветер, как бьются о корпус волны и поскрипывают дубовые переборки каюты, Кирилл Тимофеевич вновь уперся взглядом в лист и зачем-то вслух прочитал следующее наставление:
«Губернатору Новой Калифорнии вручите мое письмо и при оном большое зеркало, замечайте, как он примет сей подарок и уважит ли мою просьбу; есть ли увидите, что он после сего будет очень благосклонен и скоро сделает позволение на торговлю, то приступайте к оной немедленно и, для лучшего успеха в том, сделайте подарки секретарю губернатора и другим приближенным к нему лицам и советникам, кому найдете за нужное; сверх того сделайте на первый случай на судне хороший обед, пригласите к оному губернатора и других офицеров и духовных, живущих в Монтерее; примите всех сколько можно ласковее, почтите салютом по приезде на судно и по отбытии. Все издержки для таких случаев делайте за счет компании, но при всяком случае соблюдайте денежную экономию. Из находящихся на судне вещей употребляйте для сего ром, сахар, чай и, что нужно будет тратив, записывайте в особую книгу, которую по приходе должно предоставить ко мне»…
При последних словах Хлебников поморщился: да… господин Муравьев, равно как и два его предшественника, это – не Александр Андреевич… Увы! Тот, в бытность свою главным правителем, невзирая на преклонные лета и болезни, на службе компании приобретенные, всегда лично дипломатией занимался и важнейшие расторжки заключал. Понимал, значит, что первейшему в колониях лицу самому надлежит с равными себе общаться! А здесь, с одной стороны, вроде бы и доверие тебе оказывают, а с другой – на каждом шагу проверяют… Опять же, не по-барановски все это. Он уж коли доверял что кому, так после за каждую бутылку рома и фунт сахара отчета не требовал! И хотя научен Кирилл Тимофеевич собственным горьким опытом всякий грош компанейский учитывать, ан нет-нет да и кольнет сердце обида: неужто все еще нет ему веры в главном правлении компании? Может, не так горька была бы обида сия, исходи недоверие от такого человека, как Баранов… А то ведь – временщики, срок на должности отбывающие! Все, как один, не исключая и зятя покойного Александра Андреевича – лейтенанта Яновского… Тот уж на что ушлый был, а с тестем своим ни в какое сравнение не годился. Вот и получается, что без «Пизаро российского», как окрестил когда-то своего верного помощника Григорий Шелихов, колонии осиротели.