лает из него одного из тех редких персонажей, имя которого существует в народной памяти.
В действительности же Людовик VI был сувереном активным, хорошо пользующимся обстоятельствами, и достаточно умным, чтобы уметь ими воспользоваться. Его неоспоримая заслуга заключается в том, что он оставил династии почти усмиренный территориальный домен, но в этой домениальной политике он только руководствовался традицией, вменяемой капетингским королям. И действительно, различные историки, изучавшие правление его предшественников, не без оснований и отчетливо увидели набросок политики Людовика VI в правлении Роберта Благочестивого, Генриха I и Филиппа I.
Так что Людовик VI включается в уже древнюю традицию и не заслуживает быть выброшенным оттуда, Ему посчастливилось появиться в тот момент, когда эта традиция принесла свои плоды. Он храбр. Он представляется для биографов самой симпатичной личностью — возможно, потому что является одной из самых известных — этого периода. Но из него не надо делать народного суверена.
Его сыну Людовику VII не повезло. И, однако, Вальтер Maп[45] говорит о нем несколько беглых слов, открывающих натуру нежную, спокойную. Найденный спящим в лесу под охраной только двух рыцарей, он якобы ответил графу Тибо Шампанскому, упрекавшему его в неосторожности: «Я сплю один в полной безопасности, потому что никто мне ничего не желает плохого»[46]. А в другой раз, когда один англичанин рассказывал ему, чем владел его хозяин, король Генрих II, он лишь ответил ему: «У нас во Франции только хлеб, вино… и радость»[47]. Это был человек мягкий, образованный, добрых нравов, сочувствующий и терпимый к евреям — редкое явление в его время, — живущий просто, без охраны входивший в гущу парижских горожан, щепетильный к вопросам правосудия. Тот же Вальтер Man рассказывает, что он велел включить по недосмотру в сооружение своей резиденции Фонтенбло, поле одного бедняка; узнав, что произошло, он велел разрушить часть сооружения, несправедливо воздвигнутого на чужой земле, и возвратить бедняку захваченное[48].
Все эти черты составляют личность, к которой легко было бы присоединить легендарного Людовика Святого. Довольно странно, что этот святой человек так и не был оценен историками.
Несомненно, его правление не ряд побед, скорее, наоборот. Но вплоть до Филиппа-Августа победа не имеет обыкновения сопровождать королевское знамя. И давно известно, что престиж государства не пострадал в правление Людовика VII, что напротив, с этого правления начинается окончательное развитие авторитета капетингской монархии.
Можно с уверенностью сказать, что он видел, что нужно делать, понимал необходимость укрепления своего наследования, необходимость следовать в королевском домене традиционной политике своего дома, и его экспедиции против Готье де Монтиньи в 1137 г., Жоффруа де Донзи в 1153 г., Этьена де Сансерра в 1157 г., Невелона де Льерфона и Дре де Муши в 1160 г. представляют его как достойного продолжателя Людовика VI. И результат этой политики в некотором роде решающий. Отныне домен Иль-де-Франса подчинен королю, и потомки этих кастелянов — владельцев замков, против которых так долго сражались Капетинги, перешли к ним на службу и поставляли им служащих, в которых они нуждались для выполнения своей воли.
Он выказал себя преданным слугой церкви, привлек и устроил во Франции папу Александра III, изгнанного из Италии Фридрихом Барбароссой. Но он никогда не прибегал к уверткам, когда подключались в игру права короля на церковь, и помощь папства в его борьбе против Генриха II была небесполезна.
Не всегда подчеркивают трудность работы, взятой нм на себя. Он видел, как на его территории укрепляется феодальная власть, когда по браку с Алиенорой Аквитанской Генрих II присоединил к Нормандии и Анжу все герцогство Аквитанское, немного позднее присоединенное к английской короне. Против этого опасного могущества он боролся как мог, и если и допустил какие-то промахи, то по крайней мере, его заслугой является то, что он стал практиковать против своего опасного соперника политику, подготовившую победу Филиппа-Августа, политику, которая состояла в использовании распрей в англо-нормандской королевской семье. И он также сумел воспользоваться своим положением сюзерена, своим королевским авторитетом.
Когда мы думаем, что именно в этот момент ситуация стала самой критической, когда мы видим, как епископы Юга обращаются к нему, умоляя о помощи, то мы вправе себя спросить, не было ли наилучшим способом сопротивляться страшной опасности, угрожавшей Капетингам, такое поведение государя благочестивого, мягкого, беззлобного, собиравшего вокруг себя симпатии интеллектуальных сил своего времени.
Правда, Людовика VII упрекают именно за то, что он и создал эту опасность, оттолкнув Алиенору, и именно в этом главные претензии, предъявляемые ему французскими историками. Был ли развод с Алиенорой такой тяжкой ошибкой, как говорят? Не обязательно. Мы забываем спросить себя, упрекая Людовика VII, было ли в состоянии французское королевство поглотить, ассимилировать огромную аннексию, произведенную в 1137 г. Мы забываем, что это обширное герцогство Аквитанское было населено более мятежными феодалами, которых не удалось обуздать даже энергичным Генриху II и Ричарду Львиное Сердце, да еще в то время, когда эта энергия опиралась на нормандские, анжуйские и английские силы. Можно легко себе представить истощение Капетингов, хозяев лишь маленького и не полностью умиротворенного домена, если бы им пришлось вдобавок поддерживать порядок в этом краю вечной анархии. Мы должны также спросить себя, каким было поведение других крупных феодалов во время экспедиций, которые он совершил бы в Аквитанию. По правде, настоящей причиной развода Людовика VII было дурное поведение Алиеноры, и мы можем считать ниспосланным провидением каприз красивой женщины.
Людовика VII также обвиняют и в том, что он потерял жену, не сумев сохранить землю и не воспротивившись второму браку отвергнутой супруги. Он попытался это сделать, но не настаивал. Недостаток воли, или боязнь риска, или же просто недостаток средств, имеющихся в его распоряжении? Возможно, свою роль сыграли все три мотива и, конечно же, особенно третий. Ибо вопреки видимости, капетингское королевство в 1152 г. далеко еще от великого могущества. Оно обретет последнее лишь при преемнике Людовика VII.
Филипп-Август — великий человек в капетингском семействе, тот, примерам и урокам которого будут следовать до конца династии.
Обликом он в молодости напоминал своего деда, Людовика VI. В моральном плане, возможно, тоже. Он был довольно тучный, активный, боец. Потом, с приобретенным скоро опытом — он стал королем в 14 лет — и тяжелой болезнью, полученной на Святой Земле (болезнью, сопровождающейся сильным потением, как считает д-р Браше[49]), он стал человеком подозрительным, циничным, злокозненным, с преобладающей почти всегда болезненной нервозностью. Мало занимающийся премудростями — он не удосужился выучить латынь, — он обладал тем не менее умом практического порядка. Он был способен вынашивать великие замыслы, преследовать их с терпеливой энергией и успешно завершать. Его внук Людовик Святой, которому было девять лет, когда умер его дед, рассказал своему другу Жуанвилю разговор, который произошел у него с Филиппом-Августом: «Он мне говорил, что следует награждать своих людей, одних больше, других меньше, смотря по отправляемой ими службе, и он добавлял, что никто не может быть хорошим правителем своей земли, если не может смело, а также и жестко отказать в том, что мог бы дать»[50]. Тот же Жуанвиль, передавая последние слова, обращенные Людовиком Святым к своему сыну, заставляет его произнести: «Рассказывают о короле Филиппе, моем предке, что однажды один из его советников сказал ему, что люди Святой церкви причинили ему много несправедливости и бесчинств, заключающихся в том, что они отобрали его права и уменьшили его юрисдикцию, и просто удивительно, сколько он от них претерпел. И добрый король в самом деле ответил, что охотно верит, но учитывает доброту и куртуазность, коими его одарил Бог: так что он предпочитает лучше потерять право, чем иметь споры с людьми Святой церкви»[51].
Последние слова не содержат никакой иронии — ничто не указывает на это — и замечательно подтверждают первые. Филипп-Август — хозяин жесткий, но справедливый, даже с Богом. Он хочет, чтобы люди служили, он не представлял себе иной их функции, как служба. Он готов вознаградить за эту службу, но вознаграждение должно быть пропорционально службе.
Именно так должен думать и действовать великий король. Но должно привести пример его самого как наиболее преданного слуги своей короны. Так представлял себя Филипп-Август, особенно во второй половине своей жизни. Его активность неутомима, и, продолжая вести сложную дипломатическую игру, показывая себя храбрым, отважным и одновременно осторожным, он предпринимает работу по внутренней организации, определившей на века характер французского королевства.
Добавьте к этому, что ему везло. Стрела арбалетчика избавляет его от самого опасного противника, Ричарда Львиное Сердце; и это при том, что ему нельзя приписать ни малейшего участия в этом счастливом ударе судьбы. Добавьте к этому необузданную жестокость преемника Ричарда — Иоанна Безземельного, лично причастного к исчезновению юного Артура Бретонского, возможного противника, солидного и поддерживаемого знатью[52]. Неловкие действия самого Иоанна Безземельного восстановили против него знать английского королевства в тот момент, когда интервенция английского короля со всеми силами могла оказаться фатальной для Капетинга. Наконец, вето Иннокентия III помешало ему лично броситься в рискованную авантюру завоевания Англии, однако политика того же папы повернула на альбигойский Юг наиболее авантюрные элементы Севера и Луары, заставив их завоевать его для французского короля.