Принято считать, что лепные сосуды эпохи раннего железа являлись продуктом домашнего производства и изготовление их было делом женским — возможно, хозяйки дома. Даже если предположить, что они попадали в семью путем покупки, разумно считать, что одна малая! семья покупала сосуды у одного мастера и поэтому они близки между собой по разным деталям — степени отогнутости венчика, его относительной высоте и т. д. Следовательно, особенности керамики должны оказаться тем связующим звеном, которое позволит сгруппировать мужские и женские погребения как погребения членов одной семейной группы. Визуальные наблюдения над керамикой, не подкрепленные подсчетами, к каким-либо наглядным выводам не привели, что потребовало подвергнуть керамику статистической обработке, применявшейся уже в отечественной археологической литературе [Литвннский, 1973; Генинг, 1973; Ковалевская, 1981] и успешно оправдавшей себя.
Для характеристики каждого сосуда учитывались замеры ряда (пяти) диаметров на разной высоте К ряда высот. Соотношение высот и диаметров (индексы) отражало все существенные особенности формы сосудов, которые можно было бы свести в таблицу или выразить при помощи Графиков. Сравнивая между собой индексы керамики, мы из всей массы сосудов можем выбрать пары или тройки наиболее близких между собой форм и результаты объединить в таблицу типа турнирной, где наибольшее сходство выразится в наибольшем Количестве случаев близости.
При этом подсчеты проводятся как для корчаг, так и для небольших биконических сосудиков, которые в ряде случаев встречены в погребениях в двух экземплярах. На основании сравнения индексов керамики возможно сгруппировать погребения, оценив связь между сосудами в пределах групп, между ближайшими и удаленными группами. В результате все погребения на основании анализа формы найденных в них сосудов могут быть упорядочены на определенной оси, и в нашу задачу входит теперь выяснение, каков исторический смысл этого упорядочения, прежде всего отражает ли оно хронологическую последовательность данных комплексов.
Поскольку женские и детские погребения могильника, как правило, не содержат материалов, которые можно надежею распределить на временной шкале, обратим главное внимание на датировку мужских погребений. Для этого мы подсчитываем в таблице типа турнирной все случаи сопряженности признаков погребального обряда, типов инвентаря и закономерностей его расположения, а также индексов керамики для каждой пары погребений. Затем мы учтем для каждой пары только те связи, которые имеют максимальное значение, и получим граф, объединяющий наиболее сходные предметы. Граф в нашем случае получил древовидную форму [Каменецкий, Маршак, Шер, 1975, с. 88], что отражает хронологичеакую последовательность погребений. Данные стратиграфии и планиграфии позволяют нам на графике проводить линии вертикально (когда погребения разновременны) или горизонтально (когда они одновременны). Линии сопряженности наглядно подчеркивают тот факт, что могильник постепенно заполнялся захоронениями с юга на север.
Для того чтобы увязать с указанным упорядочением мужских погребений все наличные женские погребения, мы подсчитываем сопряженность по всем признакам женских погребений с мужскими и строим связанный граф. Содержательной интерпретацией этих связей следует считать отражение семейных отношений между теми мужскими и женскими погребениями, которые оказываются наиболее близкими по ориентировке, типу могильного сооружения, характеру перекрытия могилы и керамике. Они — в непосредственной территориальной близости друг от друга, причем женское обычно расположено восточнее или южнее относящегося к нему мужского.
Исходя из парных показателей максимального сходства, после построения графа в виде древа мы получили модель, в которой юсе взрослые погребения оказались — объединенными в одну систему, отражающую последовательность этих погребений во временя. При этом ярусы графа мы можем сопоставить с хронологическими этапами существования могильника, выраженными пятью группами.
Хронологическая последовательность групп подтверждается стратиграфическими данными. Погребение № 9 из- второй группы перерезает самое древнее мужское погребение № 17 из первой группы, так же как погребение № 23 нарушило погребения № 22, 13 и 12 третьей группы, стратиграфически более древние, чем погребение № 11 из четвертой, а погребение № 4 из четвертой было стратиграфически более древним, чем погребение № 5 из пятой группы. Объективные данные позволяют выделить в пределах могильника несколько групп с узкой хронологией.
Посмотрим, как определяется абсолютная датировка этого могильника по аналогиям погребальному инвентарю — и как можно уточнить ее, смоделировав время существования некоего родового (или семейного, патронимического) коллектива, состоявшего из 24 (или условно» с учетом кенотафов, 26) человек.
Начнем с даты-срока, как было предложено называть узкий промежуток времени использования могильника, в том случае, когда известно полное число погребенных в нем людей [Каменецкий, Маршак, Шер, 1975]. Предмет нашего рассмотрения — компактно расположенный небольшой могильник с ограниченной территорией (не более 350 кв. м). Не повторяя предложенных Я. А. Шером п А. К. Абетековым выкладок о времени существования могильника Жаныш-Булак в Киргизии, где мы имеем 24 взрослых захоронения, скажем, что они удивительно подтверждаются нашим материалом. Средний возраст — 30 лет, — принятый Я. А. Шером, соответствует вычисленному антропологами Г. П. Романовой и Т. М. Резниковой среднему возрасту населения, оставившего могильник на Эшкаконе. Логически справедливое предположение авторов о том, что в каждом последующем поколении количество семейных пар увеличивается, находит подтверждение и здесь. Отличие между нашим памятником и моделью, построенной на материалах могильника Жаныш-Булак, очевидно, в одном. В последнем случае мы имеем дело с поколениями— потомками двух брачных пар. У нас же представлена родственная группа, восходящая к одной начальной брачной паре (погребения № 17 и 22).
За двумя брачными парами второго поколения следуют три мужских погребения третьего и три брачные пары четвертого, за ними следуют три мужских погребения (одно из них, № 15, очевидно, чужака: погребение отрубленной головы, скорее всего это культовое (?) захоронение головы врага, что подтверждается и антропологическими отличиями погребенного). Следовательно, дата-срок патронимического (?) могильника Уллубаганалы определяется не более чем в 50–60 лет, а скорее в 40–50 лет.
Не будем подробно останавливаться на пути определения абсолютной даты. При ее установлении:
а) учтены все материалы, «работающие» и «не работающие» на хронологию; по возможности полно собраны все аналогии по опубликованным и неопубликованным данным;
б) приняты наиболее мелкие подразделения существующей типологии (типы, подтипы, варианты) для каждой категории инвентаря;
в) должны упорядочиться при упорядочении комплексов (если упорядочение верно) эволюционные ряды конкретных категорий инвентаря (так, топор-секира из погребения № 17, по мнению М. Н. Погребовой, характеризуется более архаическими чертами, чем топоры из погребений № 10, 2 и 4).
Переход от относительной хронологии к абсолютной производится на основании наличия в комплексах вещей, имеющих наиболее узкий период бытования (скифские двух- и трехлопастные втульчатые стрелы, акинаки, костяные застежки от колчанов, гагатовые «подушкообразные» бусы, стремечковидные железные удила).
Если исходить из закавказских аналогий, то датой должен стать конец VII — первая половина VI в. до нашей эры, если же скифских степных — первая половина VI в. Если рассматривать наш памятник на фоне близких ему по времени и территории памятников, то хронологически он окажется между Краснознаменским могильником третьей четверти VII в. на Ставрополье, раскопанным В. Г. Петренко [Петренко, 1975, с. 125], и уникальнейшим погребальным сооружением середины VI в. из Султан-Горы близ Кисловодска, раскопанным Н. Л. Членовой (находящимся в одном дневном конном переходе от Эшкакона). Тогда он одновременен ранним погребениям Комаровского могильника в Северной Осетии [Абрамова, 1974, рис. 2–3], а также ряду комплексов из района Кисловодск — Минеральные Воды [Бобин, 1958; Виноградов, 1972; Афанасьев, Рунич, 1976]. Очень близки ему (особенно по архаическим женским бронзовым ожерельям) комплексы VII–VI и VI вв. до н. э. с верхней Кубани [Алексеева, 1971].
Чтобы рассмотреть все дошедшие до нас мужские погребения могильника как характеризующие «потестарно-политическую культуру» позднекобанского населения небольшого родового поселка скифского времени на Эшкаконе, недостаточно знать дату-срок использования могильника и распределение во времени всех погребений. На этом основании для каждого периода можно говорить лишь о тех мужчинах, которые в тот период умерли и были захоронены, но ведь в то время жили (были взрослыми, юношами или детьми) те мужчины, которые умерли позднее. Зная возраст каждого из погребенных по определениям антропологов, можно составить таблицу.