вот твои мысли, о жизнедатель:[44]
смертных жалея, милость им даришь —
мгновенье рядом с тобой.
И распускаются, как изумруды,
твои бутоны, о жизнедатель:
расцветшим пышно и чуть раскрывшим
свой алый венчик — всем им дано лишь
мгновенье рядом с тобой.
Перевод Ю. Петрова
Даже если все это правда,
что жизнь земная — одни страданья,
что так на земле всегда, неизменно,
нужно ли вечно всего бояться,
нужно ли вечно дрожать от страха,
нужно ли вечно рыдать?
Зачем так заведено в этом мире,
что вечно в нем господа, властелины,
что есть правители, знатные родом,
ягуары есть и орлы?
Но кто же сказал, что это навеки
и что таков бытия порядок?
Кто на себя навлекает гибель?
Есть и жизнь, есть и желанья,
битвы есть и труды!
Перевод Ю. Петрова
Когда я страдаю —
стараюсь бодриться:
если грустны мы,
если мы плачем —
все это скоро кончится вмиг.
Перевод Ю. Петрова
Изумруды граню,
напоенные солнцем,
на бумагу кладу
перья птицы зеленой,
вспоминаю исток,
зарождение песни,
собираю в пучки
золотистые перья —
это и есть прекрасная песнь!
Я сплетаю венок
изумрудов бесценных,
чтоб раскрытые венчики
всем было видно.
Этим я ублажаю
моего господина.
Перевод Ю. Петрова
Безбрежно счастлив тот,
кто бирюзу шлифует —
шлифует песнь свою;
она сверкает,
подобно перьям радужным кецаля,
когда легко колышется плюмаж.
Перевод Ю. Петрова
Как семена, цветы летят,
и колокольчики звенят —
это твой барабан, поэт.
Перевод Ю. Петрова
Прорастают цветы
и пышно цветут; укрепляясь,
бутон раскрывают они;
цветущую песнь из души своей
ты извлекаешь,
ее отдаешь ты, она создается для всех.
Перевод Ю. Петрова
Вот он — цветок, вот она — песня;
золото лью, изумруды сверлю я,
их оправляю: вот моя песня!
Счастлив, кто песню шлифует, как камень,
чтоб сияла, как щит с опереньем кецаля!
Это Тотокиуацин.[45]
Чтят тебя вровень с божественной птицей,
с красно-пламенной, с зелено-синей;
сердцем возрадуйся, пей многоцветье,
песню впивай из ярких рисунков.
Ты простираешь крылья кецаля,
в черном, в зеленом ты оперенье,
о птица лиловая с красной шеей,
цветок ароматный слетел на землю —
пей его мед!
Перевод М. Самаева
Край несметных злаков,
спрятан Тамоанчан под цветущим древом.[46]
Древо простирает корни, раскрывает
лепестки соцветий.
Вы оттуда, птицы в черных, золотистых,
синих и зеленых перьях
и кецаль зеленый, нами чтимый.
Вы же, гуакамайи, огненные птицы,
порожденья солнца,
из Ноноуалько,[47] из страны прибрежной.
Солнечного птица ждет восхода
в доме водяного моха,
хохолок цветет синим и зеленым.
Будешь ты разбужен рыжей гуакамайей
и зелено-синеперою певуньей,
птицею рассвета.
Страх наводит пенье гуакамайи,
той, что ночью сон твой охраняла
вместе с черной и зеленой птицей
и с зелено-синеперою певуньей,
птицею рассвета.
Тамоанчан, край цветов раскрытых,
вместе с ними ты вождей прислал нам,
Мотекусомацин[48] и Тотокиуацин —
оба вы оттуда,
и во двор цветов пришли вы оба,
над собою песню воздымая.
О, как зацветали от прикосновений
ваши барабаны,
о, как зацветали в ваших пальцах бубны!
Вы во двор цветов явились оба,
над собою песню воздымая.
Что поведать песней хочешь, гуакамайя,
солнечная птица?
То звенит бубенчик. Ли-ли, ли-ли!
Звуки медом напитались.
Возликуйте: сердце в песне разорвалось,
и расцвел цветок.
Это над цветами бабочка порхает,
вьется и кружится, всасывает мед.
Возликуйте: сердце в песне разорвалось,
и расцвел цветок.
Перевод Ю. Петрова
Яркость цветов, песнопения празднеств
он источает — слушайте, люди!
Дом его пышный во мхах воздвигнут,
дом его бабочками наполнен,
света полна его песнь.
Ярок цветок на сияющем троне,
песнь его сеет цветы. Блаженство!
Флейты цветущие ждут его в доме,
труб ликованье и песнопенье,
счастье в доме живет,
В доме, увенчанном ахрой цветущей[49]
и водяными цветами одетом,
ты, жизнедатель, на ложе мягком
из вечиоцветущего мха!
Пахнет маисом красный цветок твой,
в Мехико, здесь, раскрывает он венчик,
бабочки мед золотой впивают,
пьют его птицы, схожи с орлами,
дом твой в цветах водяных из яшмы,
как золото солнца, из ахры яркой,
в Ана´уаке[50] ты вождь.
Кружат цветы и звенят колокольцы —
это твой барабан, повелитель.
Красный цветок ты из огненных перьев,
в Мехико, здесь, раскрывающий венчик,
миру даешь ты благоуханье,
им наслаждаются люди мира.
Яркий упал изумруд на землю —
цветок родился — родилась твоя песня!
Если в Мехико будешь петь ты —
солнцу над ним сиять.
Перевод М. Самаева
Вот он лежит, изумрудами весь опоясан,
он светозарен, как дивные перья кецаля,
Мехико-город.
Быстро ладьи проплывают
во все направленья,
воины в них и вожди.
Цветущий туман навис над людьми —
это твой дом, жизнедатель,
ты в нем владычишь и правишь,
песню твою грознозвукую слышит Анауак.
Белый тростник вместе с ивою белой одели
Мехико-город,
Ты проплываешь над ним,
точно синяя цапля,
крылья простерши.
Слуги твои, покорившие многие земли, —
славы твоей украшенье.
………………………
Кто послужить жнзнедателю сможет?
Небо и землю держащему богу?
Плещется пламя его повеленья.
В небе зарю зажигает воителя голос.
Вот он, твой город, о Мотекусома,
Аколуакан же твой — Несауальпилли.[51]
Вот опахала несут из кецалевых перьев,
вот на ладьях проплывают, вздыхая,
полны печали.
Теночтитлан каково им покинуть?
Что им предскажет тот-кто-над-нами?
Перевод М. Самаева
Дрожит земля: то песню заводят мексиканцы.
Ее заслышав, пляшут орлы и ягуары.
Приди к нам, уэшоцинка, и на лугу орлов
увидишь мексиканцев, неистово кричащих.
Там, на помосте стонов,
уже приносят жертвы у самого подножья
горы орлов, укрытой щитом густых туманов.
Под гром гремушек, скрыты
щитами, как туманом,
своих врагов заклятых
повергнут чичимеки-мексиканцы.[53]
Под гром гремушек, в шлеме
с кецалевым пером,
орлы и ягуары из-за щитов врага
разят горящим взглядом,
глаза их смертоносны.
А ну, скрести со мною свой взгляд:
я мексиканец
и в дом, щитами скрытый,
с упорством поднимаюсь.
Один я? Неужели здесь никого из наших?
Скажи, куда ты, воин?
Что о себе расскажешь?
Ах, я рожден на пашне войны: я мексиканец.
В Аколуакане вспыхнул огонь войны
священный,
вино богов великих запенилось, и битва
сплелась,
и побежало пламя по берегам пожаром.
Я птица вод цветущих, я праздничная птица
в цветущем оперенье,
я поднимаю песню на небеса, я сердцем
в Анауаке живу.
Я окуну цветы в поток, багрящийся кровью,
я одарю и опьяню цветами знатнейших.
Страдаю я, в груди певца сжимается сердце.
На берегу я Девяти Потоков,[54] о братья.
Пришел я воина в земле украсить цветами.
Я в ожерелье из цветных округлых каменьев,
его надел я на себя, его заслужил я: