да воссияет жизнь певца такою же славой.
Я на земле цветущей отмечен и славен.
Лишь петь умею я, творец сверкающих песен.
Я исторгаю из груди лишь звуки печали.
Я песнями навеки пьян,
я на земле моих отцов отмечен и славен.
До нас дожили в письменах
творенья тольтеков.
И я певец, и песнь моя пребудет вовеки.
Моими песнями меня помянете, слуги.
А мне, мне суждено уйти,
в долине желтых перьев лечь навеки.
О, горько матери мои меня оплачут.
Вот осыпается зерно маиса: жалок
початок голый.
Таким же буду я: костей цветущей горстью,
на побережье желтых вод лежащей.
Не будет у меня рабов и слуг,
украшенных пером кецаля.
Мне суждено уйти и там,
в долине желтых перьев, лечь навеки.
О, горько матери мои меня оплачут.
Вот осыпается зерно маиса: жалок
початок голый.
Таким же буду я: костей цветущей горстью,
на берегу, у желтых вод
простертый, мертвый.
Перевод М. Самаева
Вот пришел к тебе я, о Мотекусомацин,
твое сердце
тронуть письменами; совершая это,
трепещу я:
так цветок-улыбка-бабочка трепещет
блестками-крылами,
услыхав призывы раковин к сраженью.
Я пою под звуки изумрудной флейты,
я на золотой трубе играю.
Лишь твоих цветов я, жизнедатель, алчу,
собранных отвагой на полях сражений,
песен с лепестками.
У меня на сердце из цветов огнистых
желтая гирлянда;
слово-лепесток никогда не вянет.
Пусть, наш благодетель, цвет благоуханный,
не всегда мы будем
в этот дом твой вхожи, ныне пред тобою
мы вкусим веселья.
На горе сражений четырьмя ветрами
жизнедатель явлен в радуге цветущей.
Вот орел клекочет над долиной,
пестроперый.
И, крыла огнисто-яркие расправя,
под его лучистым взором я взлетаю,
бабочкой парящей повисаю в звуках
раковин зовущих, и не умолкает
моя песня.
К озеру лечу я и кружу-порхаю
над сине-зеленым,
А оно клокочет, пенится, вскипает.
Я же обращаюсь в голубую птицу,
плавного кецаля.
Я из Уэшоцинко путь сюда проделал.
Как мои соседи, я хочу увидеть
облик дивной птицы,
синеперой птицы, пестроперой птицы,
бабочки из злата,
мир Уэшоцинко стерегущих,
над срединой озера летая.
В лучезарных водах озера смешались
изумруд и злато; проплывает с криком
селезень прекрасный:
на волне колышась, он хвостом сияет.
Я тоскую сердцем далеко´-далёко
от родного дома.
Но дана судьба мне — петь и мои песни
украшать цветами.
На цветы гляжу я, сорванные мною,
и пьянеет сердце: где бы ни бродил я,
в нем тоска и слезы.
Изумруд — для взора, благовонье
для души — ты, песня.
Только б в моих пальцах лепестки не вяли.
Вы, цветы и песни, точно ожерелья
из камней ценнейших.
Будем веселиться, други! Ведь не вечно
на земле мы живы.
Плачу: одинокий в тайный край уйду я,
и цветы оставлю, и покину друга.
Радуйся, покуда жив и слышишь песню:
для тебя пою я.
Об одном лишь плачу я, певец: не будет
в доме солнца песен.
Не для звуков дивных и цветов прекрасных
ты, обитель мертвых.
Там они вовеки не переплетутся,
Даже знатным, други, не забрать с собою
украшений, песен и своих отличий.
Перевод М. Самаева
Ничто не в силах утешить сердце.
Как жить на свете?
В отчизне песен родились предки
для жизни новой.
Пока страдаю я на земле,
там, в жизни новой,
их собирает ли в тесный круг
веселье празднеств?
Не знаю — песню мне пробуждать
и возносить ли?
Здесь нет их больше.
Здесь нет их больше, где барабаны.
Покинут всеми,
один в тумане лежать я буду.
А сердце спросит: одна земля
дана нам, смертным,
для пребыванья?
И лишь страданья переносить
познавшим в жизни одни печали?
Где разыскать мне и где нарвать
цветов душистых?
Я сорван буду подобно им.
Сюда вернусь ли?
Иль, вновь посеян, в отца и мать
опять войду я своею плотью?
И как початок я зазернюсь и сладкосочным
плодом созрею?
А слезы льются: одни мы,
нас осиротили.
Как путь найду я в отчизну мертвых?
В страну забвенья, куда сойдут
все друг за другом?
Там, по преданьям, опять живут.
Но правда ль это, — увы, не знаю.
Возможно, это обман души?
В свои лари навеки прячет
нас жизнедатель.
Смогу ли встретить своих родных
в краю туманном?
Впериться взором в отца и мать,
их поприветить
и даже песню от них услышать,
услышать слово,
какого здесь мне так не хватает?
Как безутешно здесь сироте и одиноко.
Перевод М. Самаева
Я грибное пил вино,[55] сердце плачет.
Только мучусь на земле я, злосчастный.
Все-то думаю, как мало изведал
на земле услад-утех я, злосчастный.
Пред глазами вижу смерть я, злосчастный.
Что мне делать? Не найти мне спасенья.
Вы во гневе замышляете что-то.
Разве мы не одного ожерелья
драгоценные каменья? Отчего же
ничего не могу я поделать?
Вы во гневе замышляете что-то.
Друг мой, друг мой, несомненный, неложный,
мне в друзья предназначенный свыше,
может, с наших мы цветов захмелели?
Что же, други, не скорбите вы сердцем?
Вы же знаете, как я это знаю:
наша жизнь уйдет — ее не воротишь.
Всякий смертный спустится однажды
в край непостижимой тайны.
На земле лишь узнаём мы друг друга,
здесь мы гости.
Кто во гневе, тот радости не знает.
Жизнь украсьте миром и весельем —
ведь земля так просторна!
Не ищите себе смерти, о други!
Вот бы и она про нас забыла!
Ведь живем мы все с разбитой душою:
нас выслеживают, нас подстерегают.
Так не раньте же себе сердце,
не живите на земле понапрасну.
Не ищите себе смерти, о други.
Вот бы и она про нас забыла!
Перевод М. Самаева
Начиная песню посреди цветов,
на руки возьму я моего малютку,
перепеленаю —
нынче заслужил он покачаться.
Поиграй цветами, поиграй гремушкой
и не плачь, Ауисотль.
Мне ли не баюкать, девушке, тебя,
маленький Ауисотль.
В колыбели из щитов ты будешь
за моей спиною, сын войны, качаться.
Раздадутся зовы бубнов, и я горько
по тебе заплачу, сын войны цветущей.
Из цветов душистых молоко грудное
у меня, малышка-воин Ауисотон.[57]
Спишь ты, а сердечко нежится цветами,
мой малышка-воин Ауисотон.
Мел готовят, перья, будут наряжаться;
и с цветами плачей там цветы сраженья
вдалеке задвигались-заколыхались
на стенах Атлишко.[58]
Как цветы воины начнут сплетаться,
наберут букеты воины из Чалько,
широко простерлось священное древо,
шум-движенье на стенах Атлишко.
Ты не плачь, тебя я, мальчик, спеленаю.
Как тебе удобно будет в колыбельке.
Вот отец вернется, тебя покачает.
Я тебя растила, и я сердцем чую:
твой отец вернется, тебя покачает.
Не расти так быстро — скоро ты напомнишь
брата, будешь точно брат Ашайакатон.[59]
На земле лишь девственность нам радость
да утехи плоти — не расти так быстро:
будешь точно брат Ашайакатон.
Что же ты, глупышка, рта не закрываешь?
Мой малыш желанный просится на руки?
Я возьму малютку, сладко приласкаю.
Ты уймись-утихни, мой малыш желанный.
На тебя цветы взглянули — загляделись:
так хорош собою мальчик Ауисотон.
Ты уймись-утихни, мой малыш желанный.