ладший, надоело уже! Хотя Андрей знал, что самый любимый. Мать сама про него говорила «моё позднее счастье». Когда думала, что Андрей давно спит и не слышит.
– Дочитал? – сурово спросила мать. – А теперь доедай, горе моё! И уроки делать, живо! На улицу сегодня ни ногой.
Андрей вскинул голову. В глазах ни обиды, ни мольбы. Только живой спокойный интерес. Мол, почему такая несправедливость?
– Потому что бить одноклассников в зубы нельзя, – пояснила мать ровным тоном. – Даже если они… кхм. Даже если они балбесы, Андрей. И поможешь мне бельё отжать и повесить.
– Помогу, мам, – весело согласился самый младший Кигель, который теперь остался за самого старшего. – Обязательно помогу!
***
Петь Андрею нравилось всегда. «Скажи за меня всё, что я не сумею, песня моя». Эти строчки он спел, уже став популярным артистом. Да и сами они появились много позже. Но чувствовал так Андрей ещё в детстве. Когда переполняли эмоции, будь то тревога военных хроник или радость наступившей весны и скорых каникул, выливались они в песни. «Вставай, страна огромная», – выводил он тонким мальчишечьим голосом вслед за репродуктором. Или «А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер», шагая из школы и норовя наступить в каждую лужу. Жаль, что не рука об руку с верным другом, конечно. С друзьями у Андрея были проблемы. Все его дворовые друзья-товарищи или остались в Москве, или эвакуировались с родителями куда придётся. А с местными сельскими ребятами Андрей взаимопонимания не находил. Они не очень-то интересовались учёбой и после уроков, а иногда и вместо помогали матерям в поле, в огороде, во дворе. Многие, несмотря на юный возраст, умели и за скотиной ходить, и дрова колоть. Скотины у них с матерью не было, а вот дрова Андрея волновали. Печку топить каждый день надо, и смотреть, как мать унижается, упрашивает соседа-старика, одного из немногих оставшихся в деревне мужчин, наколоть им несколько чурочек, как отдаёт ему за услуги те жалкие копейки, заработанные на рынке, было невыносимо.
Андрей выбрал момент, когда во дворе, возле большого щербатого пня, служившего колодой, появился с топором Мишка. Мишка был старше его, но учился в том же классе. Андрей так и не понял, на второй год тот остался или поздно в школу пошёл. Здесь, далеко от столицы, и не такие чудеса случались. Многие взрослые считали учёбу бесполезной тратой времени, что уж о детях говорить.
– Мишка! – Андрей подошёл поближе. – Научи дрова колоть!
– Чего? Комсомол, ты с дуба рухнул, что ли? – усмехнулся Мишка. – Куда тебе? Ты топор-то не поднимешь.
У Андрея в классе была кличка Комсомол. Это потому, что его одним из первых в октябрята приняли. И октябрятский значок он носил, не стесняясь, даже после школы не снимал. И командиром звёздочки сам захотел стать. Ему казалось, так правильно. Почему нет? Кто же не захочет, командиром-то? Но многие почему-то не захотели. Он, удивлённый, тогда пришёл к матери, рассказал, как всё прошло. Спросил, правильно ли поступил. Мать сказала, что правильно. А потом ещё Вовка в письме написал, что гордится им, октябрёнком. И Андрей успокоился.
– А ты мне его дай и посмотрим, подниму или нет.
– Ну да. Ты себе руку отрубишь, а мне отвечать? Иди отсюда, мелюзга, не маячь.
– Мишка, завтра контрольная по математике.
– И что? – вскинулся Мишка, но по глазам было видно, что прекрасно он Андрея понял. – У меня всё равно другой вариант.
– А я тебе твой сделаю.
Андрей хорошо учился, даже отлично. И сделать два варианта ему несложно. Главное, чтобы учительница не заметила.
– Ладно, Комсомол, иди сюда. Вот так встаёшь. Руку сюда. Замах. Да подожди, куда спешишь? Вместе давай.
Первое разрубленное полено приземлилось Андрею на ногу, но он и виду не показал, что больно. Второе, уже без Мишкиной помощи, разрубить до конца не получилось – сил не хватило, топор застрял на середине, и Андрей долго пыхтел, чтобы его вытащить. Но он пробовал снова и снова. Третья чурка, четвёртая, пятая. Пусть кривые и косые, какие-то совсем тонкие, вмиг сгорят, а какие-то толстые, с трудом в печь запихнёшь. Но он тренировался, пока руки не начали отваливаться. Все Мишкины дрова переколол, а тот и счастлив. И работу за него сделали, и контрольную ему завтра напишут.
– Смотри, Комсомол, ты обещал, – сказал он, собирая чурки и забирая топор.
– Обещал – сделаю, – кивнул Андрей и пошёл домой, искать, куда мать их топор прячет.
Где лежат их брёвна он и так знал. А чтобы скучно не было и руки не так болели, он напевал услышанную по радио «Широка страна моя родная». С песней как-то всегда легче работа делалась.
***
– Мама, мама, меня взяли в хор! Запевалой!
Это уже четыре года спустя. Родная, любимая Москва. Как Андрей был счастлив вернуться! Их старый домик в Замоскворечье. Тоже коммунальный, на три семьи, но каждая семья давно была как своя. У Мартыновых отец погиб под Сталинградом. Из Воробьёвых осталась только бабушка, Софья Матвеевна, и теперь Андрей отоваривал ей карточки и дрова приносил конечно же. Наколотые. Он стал большой мастер колоть дрова. А у Кигелей вернулись все, и это тоже счастье, самое настоящее. Борька восстановился в своём геологоразведочном институте, Вовка на заводе измерительных приборов слесарем трудился. А мама шила на дому, как и раньше, до войны. Только он, Андрей, без дела болтался. Мама говорила, что его работа – ходить в школу и учиться. Но какая же это работа? Так, слова одни правильные.
– Ты же и так в хоре, – изумилась Аида Осиповна.
– Так то в школьном. А меня в хор Дворца пионеров взяли! И форму выдали новую! Смотри!
Андрей развернул свёрток. Белоснежная рубашка и новенький красный галстук. У него и рубашка есть, и галстук, но те потрёпанные, сотни раз стиранные, никакого сравнения.
– Это для выступлений, – серьёзно пояснил Андрей. – А на репетиции в своём ходить, в старом.
– Ты учиться-то когда будешь, артист? – вздохнула мать. – Нужно оно тебе, твоё пение? Уже и голос скоро ломаться начнёт.
– Сергей Сергеевич сказал, что ещё не скоро. Ещё пару годиков попою. Я запевала, мам! Целый куплет один пою!
– И не страшно тебе? Одному-то?
– А чего страшного? – искренне удивился Андрей. – Здорово же!
– Например, что слова забудешь?
– Да как их можно забыть? Там совсем простые слова. Давай я тебе спою!
И Андрей, сияющий, как медный пятак, не особо смущаясь тонких деревянных стен их домика – день же, никто не спит, да и детей маленьких в доме нет, – запел про пионерский строй весёлый, замерший по команде «смирно». А мама только головой качала. Ишь ты, Народный артист!
***
– Народный артист! Мусор не забудь вынести, пожалуйста. – Зейнаб стоит в дверях спальни и смотрит, как он одевается. – Что у тебя за галстук? С пчёлками? Серьёзно, Андрей? Где ты его вообще взял?
– Подарили, – хмыкает Андрей Иванович, сооружая виндзорский узел. – А почему бы и нет? Смотри, как с пиджаком сочетается. И весёленький. У меня сегодня никаких официальных встреч не запланировано, можно и с пчёлками. Вот завтра на заседание Думы поеду, там пчёлки уже ни к чему. И когда я забывал вынести мусор?
– Вчера и забыл. Я уже приготовила в коридоре.
– Ты сегодня дома?
– Не знаю, – улыбается. – Может быть, соберусь на дискотеку.
Они оба смеются. Андрей Иванович целует её в щёку и уходит, не забыв прихватить дипломат и мусорный пакет. На улице уже ждёт Петрович, его бессменный водитель. Пакет отправляется в багажник. Мусорные баки стоят от них через три дома, можно дойти пешком или, что логичнее, отправить домработницу. Но они так привыкли, это их ритуал с первого дня совместной жизни, случившегося почти полвека назад. С их первой, съёмной квартиры. Правда, она была с мусоропроводом, и далеко ходить молодому артисту Андрею Кигелю не приходилось.
– Хорошая сегодня погода, Андрей Иванович. Куда мы едем?
Кигель называет маршрут, устраивается на сиденье и берёт приготовленную для него газету. Ещё один ритуал. Водитель покупает свежую прессу и оставляет на сиденье. Андрей Иванович читает по дороге в город, потому что другого времени у него нет. Всегда три издания, как отображение трёх его интересов: политика, бизнес и шоу-бизнес. В его понимании одно неотделимо от другого. В советское время певец всегда был трибуном власти, даже если отрицал это. По крайней мере, певец популярный. Сейчас ты можешь петь что угодно, но если хочешь появляться в федеральном эфире, получать гонорары (и весьма недурственные) за государственные концерты, то обозначить политическую позицию тебе всё равно придётся. А бизнес… Что ж, Кигель всегда хотел зарабатывать много денег. Раньше он делал это горлом, давая по три концерта в день. Теперь появились другие возможности. Он не видел ничего плохого в том, что в Подмосковье одна за другой появлялись частные пекарни его сети, обеспечивающие людей хорошим, вкусным хлебом без химических добавок. А линия одежды от Зейнаб Кигель, что в ней предосудительного? Качественная, красивая одежда для взрослых женщин. Зейнаб сама придумывала дизайн, да и не зря же она училась на технолога текстильной промышленности. Вот, пригодились знания! А скорее пригодились её безукоризненный вкус и его уставной капитал. Но это уже мелочи жизни.
Забавно, но за наличие бизнеса журналисты его редко ругают. Ну печёт знаменитый артист хлеб, его, мол, проблемы. Чаще критикуют за политику. Член одного общественного совета, другого, депутат областной думы. Зачем это всё востребованному певцу? Андрей Иванович и сам не мог бы дать ответа на этот вопрос. Да и не посчитал бы нужным давать. Он просто так привык: думать и о себе, и о своей семье, и о своей Родине. Участие в политической и общественной жизни он искренне полагал заботой о Родине.
***
Первый раз в жизни Андрей в Большом театре. И в каком качестве! В качестве артиста. Да, солиста хора, но шутка ли сказать, в ложе будет сидеть сам товарищ Сталин!
– Имейте в виду, – строго внушает Сергей Сергеевич, – на товарища Сталина глазеть нельзя! Смотрите в зрительный зал.