Вот если бы ещё ботинки…
*
Солнце стоит в зените и насквозь просвечивает воду.
От делать нечего Марухин и Олег играют в красное и золотое.
— Борщ!
— Краснопёрка!
— Знамя!
На солнце наползает облако. Вода темнеет. Детство кончилось.
Олег со спиннингом спускается к воде, за ним — Марухин…
А я бросаю с места через головы, блесна летит над ними. Двадцать метров летит над землёй. Неправильный заброс, опередивший правильные.
Удар в блесну. Сидит! И я кричу:
— Закат!
— Алтарь!
— Портос!
Сёмга бросается в поток, рывками стягивает леску.
Я кричу:
— Учёные мужи забыли арифметику — считают с цифры три…
Мне всё равно, от обезьяны или от неандертальца, я — номер три, а номера один и два — откуда?
Из какого чрева?
Трясёт удилище. Зацепилась хвостом за струю. Сошла… и унесла ответ.
И я кричу Олегу и Марухину:
— Неандертальцы, у меня сошла…
*
Сырая потемневшая тропа ведёт в овраг.
Справа — заросли дикой малины, за ними — река.
В песке — отчётливые свежие следы шестидесятого размера.
— Кто-то шёл босиком!
Весёлый страх Олега… На реке — это очень опасное место.
И, подходя к оврагу, я заранее предупреждаю о своём присутствии, — пою негромким голосом.
— Вечерний звон, вечерний звон…
Мелодия полей, и никакой агрессии.
Долгое время я не знал, что это перевод, такое русское стихотворение. Оригинальный звук ещё сильнее.
Тонкое, с металлическим акцентом ивнин(г) и гулкое раскатистое бэлл — звук колокола над вечерними полями. The evening bell…
Замечу заодно, опасные места полезны для здоровья, если они непреднамеренные.
Знакомое становится неузнаваемым, озёрная вода вдали — синее синьки.
Костры на островах, и пионерский утренник рябин. От детства никуда не денешься, и Боже упаси! Но я боюсь собраний, предпочитая им опасные места, протёртые глазки на запотевших стёклах, проталины в окне вагона и свежесть изумления… Откуда это всё и как возникло?
Nota bene!
И стрекоза с атласной головой, и бархатница волоокая… Какие ливни выпали на землю и распылили в миллионах капель прообразы нарядных насекомых и растений, фантазии ещё не воплощённого в материю сознания, и повторения, запрятанные в хромосомах? С ума сойти!
В белую ночь опасные места приоткрывают неизвестное… И кто-то смотрит на меня… Но я уже прошёл овраг, стряхнул спиной озноб и на ходу налаживаю спиннинг.
Один в молчании лесов, но кто-то смотрит…
Солнце за тучами, и от воды исходит холодок. И мне тревожно.
Но слух уже поймал знакомые отрывистые звуки.
Теперь я не один. Да, это «Ветерок», а это значит, — свой.
У местных жителей стоят на лодках «Ветерки». Своих здесь узнают издалека.
Я не один, но появилась ревность.
Теперь я тороплюсь, прислушиваясь, проловить струю за камнем, опередить того, кто здесь появится, забыв, что я избавился от страха.
Я радуюсь, его мотор заглох, и у меня есть время.
Ловлю себя на том, что я неблагодарный, но для чего я шёл через овраг?
Когда-нибудь всё будет учтено, и тот чудесный ливень не последний.
Чудесный ливень… «Фи! Ходячая банальность».
А я их не боюсь.
Я сам из ливней, из грибных дождей в лесах над Сожем, над Березиной.
*
(Признания во время ловли)
Шумит порог… и на моей ладони сверкает мокрая блесна.
Один крючок — разогнутый, другой отломан.
Бывает, задаёшь вопрос, заранее не зная своего вопроса.
— Марухин, ты приехал бы сюда, если бы сёмга или хариус, схватив блесну, спокойно подплывали к рыболову?
— Ни в жизнь!
Два дня ты ехал в поезде, плыл на моторной лодке, нёс рюкзак и тяжёлые сумки, лицом ты тёрся о берёзу, размазывая комаров, увяз в ручье, и я вытаскивал тебя, а ты вытаскивал сапог с водой, «отдай!» — кричал болоту, — чтобы удилище твоё согнулось до предела.
Так вот в чём тайна этой увлечённости.
В сопротивлении живого существа, сгибающего тонкое удилище.
И выжидательная поза рыболова на античной вазе похожа на твою, вас породнил восторг в момент сопротивления.
Ну, ничего! Сегодня мы такие, но, умирая, мы не исчезаем и вернёмся…
— Марухин, ты ещё исправишься, сказал Олег.
— И лоси будут подходить к тебе и тыкать мордами в карманы, выпрашивая хлеб.
И заяц подбежит:
— Марухин, дай морковку или кочерыжку.
На плёсе хлобыстнула сёмга… Пока мы здесь, восторг не отменяется!
Удар в блесну. Сидит! Удилище согнулось.
Андрей и Пётр были рыболовами.
Я что-то знаю, но боюсь сказать.
*
Бывают дни, когда мы остаёмся дома.
— Проспали! — говорит Олег.
— Который час?
— Одиннадцать.
Не договариваясь, мы проспали утро. В окне — отлив, и наши силы отступили в случайном соответствии с приливом и отливом.
Резиновые сапоги и спиннинги стоят в углу.
Марухин тихо подметает пол.
Олег принёс дрова, затапливает печь и смотрит на огонь, витая далеко от нас, только улыбка выдаёт его счастливое присутствие в невозвратимом времени, когда у нас топилась кафельная печь, и отблесков огня хватало нам для чтения «Собаки Баскервилей» или «Острова сокровищ».
Я выхожу с ведром, зачерпываю из ручья, стою и жду, — песчинки оседают, солнце дрожит в прозрачном холоде воды, немного отливаю из ведра и смотрю, очарованный этим живым и не знающим боли струением (повтор из «Золотой блесны»).
Ведро с водой мне кажется тяжёлым — тайный сигнал к бездействию.
Страсть изнурила нас и, ничего не делая, мы тихо оживаем.
Вчерашний студень из хвостов и семужьих голов придал нам бодрости.
Завариваем крепкий чай, выходим с кружками и ставим их на плоский камень, слегка притопленный.
Через минуту можно пить, не обжигая губы.
Вчера вода была до середины кружки, а сегодня — до краёв.
Подъём воды в реке…
Где-то вверху прошли дожди.
Солнце стоит в окне — за лесом.
В сучках и трещинах на потолочных балках и на стенах светится смола.
Молчание и золотые блики потолка.
Я засыпаю на счастливой мысли — можно поужинать, макая хлеб в подсолнечное масло.
Пока я сплю, мышление моё отсутствует.
Уже я вовлечён в зеркальные провалы Варзуги, в перламутровый бред приоткрытых жемчужниц, в затаённую роскошь моллюсков перловниц, замыкающих грубыми створами переливчатый блеск серебристо-малиновой радуги.
Отрешённые грёзы живого отсутствия…
*
Река уводит взгляд к пустому горизонту, и мы плывём туда, где нет людей.
Отсутствие знакомых запахов, хотя бы дыма, напоминает о Земле, когда она была безлюдной.
И впереди такая тишина, как будто мы плывём к началу жизни, но не забыли трёх её тысячелетий.
Прозрачная вода показывает дно, песок и гальку с мелкими узорами, — без повторений.
И человечество не изживёт себя, пока не будут найдены два одинаковые отпечатка пальцев двух людей…
Такие мысли возникают здесь, в молчании лесов.
Они стоят по обе стороны реки, и всё живое держится по краю, не только звери, — и грибы, и ягоды не любят монотонного рельефа и собираются на перепадах, где холмы и где земля плотнее.
И сёмга выбирает чистое дно с песком — для нерестовой ямки.
Предпочтения инстинктов… нет я не усложняю их, не делаю грибы и огурцы умней грибов и огурцов, иначе у людей еды не будет.
И с тополями я не разговариваю в экстазе старческого слабоумия — «Тише, он что-то говорит».
Олег уже наметил берег для стоянки, открытый склон пологого холма.
Вытаскиваем лодку на песок.
Пока я собираю хворост, развожу костёр и ставлю чайник, брат ощипал казарку, подаренную нам знакомым «браконьером», и говорит:
— Смотри…
Так торопился этот гусь, что намахал под крыльями мозоли, так спешил он к живительной талой воде.
Притяжение Севера… Книга белых ночей и пустых горизонтов, перелёты души на потоках обратного времени.
Написана по просьбе Дмитрия Сергеевича Лихачёва.
В молчании лесов Олег и я плывём по Сояне.
*
В уютных впадинах нас поджидают ноющие кровососы. Там не заснёшь. В июне для ночлега мы выбираем голый берег, с ветерком.
Вдали шумит порог и монотонный звук витает над лесами.
Ууу-у, ууу-у…
Вокруг — светло и как-то сиротливо, но никуда не денешься от света.
Еще я не забыл кошмарной комариной мглы и наслаждаюсь неуютностью.
Ууу-у, ууу-у…
Унылый монотонный звук напоминает мне о миллионах лет без моего присутствия, но если в этой зябкой оболочке, в пространстве моего сознания я вспоминаю их… И дальше — не хватает мысли для утешения.
Это белая ночь окружила меня пустотой неуютного света, но я уже услышал голоса Олега и Марухина.
Они несут вино и белый хлеб с хрустящей коркой, только из пекарни.
Большие города не знают вкуса хлеба из опары, поставленной в пекарне с вечера. Ну вот, опять я обманул себя — в пустыне белой ночи на реке Поньгоме.
*
— Можно войти? — спросил вечерний гость с лицом для галереи римского сената.
— Есть только что поджаренная камбала, вчерашний свежий хлеб.
— Не откажусь, а нам не подвезли. Сидим без сигарет, без чая. Комары изводят.
— Поможем! — весело сказал Олег.
— Вы рыболов?
— Мы строим дом для рыболовов, определили вас по дыму.
Всё аккуратно съел, вышел с миской, спустился к реке, протёр травой, помыл, ополоснул, вернулся.
— Можно, я заварю покрепче?
— Как хотите.
Накрыл чифирь листком бумаги, закурил.
— Совсем как в той стране.
Отпил из кружки…
— А что? Там было тихо. Пенсионеры вечером играли в домино. В столовых — бочковое пиво с полоской соли на краю стеклянной кружки.
Чифирь уже проник в его воспоминания.
— Было много пуговиц, расчёсок, мундштуков из янтаря. Теперь они в цене.
— Чернослива,— прибавил Марухин.
— Да, чернослива.
На шестом этаже было слышно, как внизу стрекотали кузнечики.