*
На ледниковых валунах сияло полнолуние. В такие вечера становится слегка не по себе.
Тихо вошёл Олег и молча снял с плеча кусок продавленной коры.
Марухин засвистел.
Мы вышли на крыльцо.
Под берёзой висела огромная сёмга, как НЛО.
Полнолуние.
— Да, в полнолуние такие входят в Умбу.
— Не меньше двадцати.
— Неделю я ловить не буду, — сказал Олег.
Она ушла из Умбы и вернулась, без карты Атлантического океана, без компаса и без секстанта определяя свой маршрут по звёздам.
Дальше думать боюсь… Повтор из «Золотой блесны», написанной во времена пустых читальных залов.
*
А что нам делать, если мы такие? Варить кору?
Хрящи и нежный жировой покров на голове лосося обладают живительной силой.
Усталости как не бывало. Крепкий чай утверждает блаженство в желудке.
Лежу и чувствую, как прибывают силы, записывая что придёт на ум.
Во времена Булганина и Маленкова (я помню их портреты) было много подёнок и майских жуков.
Язей ловили прямо возле города.
Во времена Хрущёва под баржами ещё клевали голавли, в лесу я извинялся, пробегая мимо подосиновиков, и собирал по триста белых до обеда, а подосиновикам места не было в корзине.
Зайцы ещё выскакивали из-под ног…
В первые годы Брежнева исчезли майские жуки и бабочки-подёнки.
Цветной экран ещё не отменил вечерние гулянья на Первомайской улице, и на Друти ещё ловились щуки.
Помню запах грозы и тихий пионерский лагерь. Пустой. Одни уехали, другие не приехали.
— Пересменка, — сказал нам вожатый Валерий Попов, мой бывший одноклассник.
Вода уже хлестала по стеклу пустого домика.
Койки были короткие, но поджимать колени к подбородку мы привыкли.
В руке Попова появилась фляжка.
— Мальчики не опасны. Надуют что-нибудь такое, неприличное, напишут «дирижабль», и запускают девочкам в палату. Один ещё висит на дереве, надо сбить до приезда гостей.
Попов показал нам рогатку и гвозди, нарубленные долотом. Понизил голос:
— Девочки опасней, особенно тихони.
Фляжка пошла по кругу.
В окне блестели молнии, и по грозе полз таракан.
На подоконнике лежала жёлтая зубная щётка из пластмассы, ей ничего не стоит пролежать с десяток миллионов лет, до пересменки человечества.
Утром гроза утихла.
Мы вышли из пустого лагеря. Мокрая мачта для подъёма флага, лужи на линейке. И ликующий возглас:
— Попал!
Но приближался ужас пересменки. Домики съёжились. Попов отпил из фляги, как горнист, и зашагал в столовую.
*
Минуты изумления, возникшие в минуты страха, в четвёртую неделю сентября, когда в лесах идёт звериный гон, и у лосей глаза налиты кровью, а на реке инспекторы сплывают по течению, не заводя мотора, надпочечники нарушителя запретов выбрасывают в кровь адреналин, и возникает изумление перед реальностью непостижимого.
Вращаясь миллионы лет вокруг своей оси, Земля не замедляет и не ускоряет своего вращения ни на одну минуту.
На идеальном расстоянии от Солнца (плюс минус 50), в оболочке озона, в дождях и в цветах, с запасами воды для бесконечной жизни…
Замечу заодно, что на Венере идут дожди из серной кислоты, а на Земле в осинах моросит тончайший грибосей, и от счастья не стыдно заплакать.
Зачем я здесь? И где моё начало?
Ведь я и верю и не верю в Бога и не согласен со своим пределом.
Крапивин подаёт сигнал, показывая вправо. Там — инспектор, бесшумно плывущий над безднами Умбы.
Нет, что-то здесь сильнее моего ума. За миллионы лет ни на одну минуту…
*
(Вокзал в Архангельске во времена запрета на ловлю сёмги спиннингом и нахлыстом)
Вот пассажир в плаще и шляпе из велюра легко несёт обычный чемодан, но вены вздулись на его руке…
Турист с байдаркой подошёл к плацкартному вагону.
Брезентовая лямка врезалась в плечо, и это странно, ведь байдарки делают из алюминия.
— Распакуйте, пожалуйста, вашу байдарку. — И загорелое лицо бледнеет.
Марухин и Олег со спиннингами, сумками и рюкзаками — уже в купе.
У входа на перрон их передвинули, проверили на вес…
В соседнее купе вошёл какой-то музыкант с цветами и аккордеоном.
— А я вас знаю, — говорит Марухин, помогая Чепелеву снять аккордеон (футляр с уловом).
Знакомство на глазах у проводницы, на всякий случай.
Провожающих просят покинуть вагоны.
По радио играет марш «Прощание славянки».
Плывёт перрон. В окне мелькают голые леса, но впереди у нас вторая осень…
За Вологдой берёзы станут жёлтыми.
За Ярославлем запылают клёны и осины.
«133-й-Я» идёт до Минска.
За Вязьмой лес ещё зелёно-жёлтый, с преобладанием зелёного (за Оршей), по мере продвижения к Березине — почти зелёный, с редкой желтизной. Вторая осень…
— Существует ли вторая жизнь?
Олег молчит и улыбается. Он верит!
И Марухин верит, но верит он как на собрании, где голосуют «за».
У Чепелева на лице надежда и сомнение.
— Ну… продолжай.
— Не знаю, что сказать.
Растерянное детское лицо, обида, несогласие с исчезновением…
— Ответа я не знаю.
Лёгкий оскал…
— Тогда сыграем в покер.
Я вспомнил Серого, он брал еду из рук, не прикасаясь к пальцам.
Волк — зверь интеллигентный.
*
Вторая жизнь, увы, сомнительное утешение, но есть вторая смерть…
И если я бессилен перед первой, коли выпало счастье пожить, так придётся и ручки сложить, то вторая меня не сильней.
Она идёт на кладбище за гробом и ухмыляется. Пускай поплачут, повспоминают, судорожно всхлипывая, и разойдутся по своим делам.
Вдова покойного напишет просьбу — установить надгробие.
И получит ответ: — Не могу обещать.
Это вторая смерть уже взялась за дело. Имя её — беспамятство.
Но я сильней её и не отдам ей ни минуты счастья.
Пускай грызёт стекло! Хрустальной вазой забивает гвозди.
Пусть заколачивает дверь в позавчерашний день с мелодией аккордеона в прохладной бухгалтерии лесничества, с подсолнухом в окне и стрекозой на деревянных счётах.
Олег отнял её у смерти № 2. Пускай грызёт дешёвый фотоаппарат, 14 рублей во времена приятного застоя.
*
Листок не дрогнет. Облако не шелохнётся. И только время в этой неподвижности непостижимо исчезает, соединяя будущее с прошлым, вблизи их нет, и я не понимаю этого отсутствия.
Так и с ума сойдёшь в тени берёзы на Березине, где ни один листок не шелохнётся и облако застыло на воде, а время неподвижно исчезает.
И остаётся на веранде брата на ветерке подвешенная густера. Она уже завялилась и светится на солнце, истекая жиром.
С холодником — язык откусишь!
Засол плотвы и густеры или чехони в противоход неподвижному исчезновению времени.
Серая соль, помол № 1, эмалированный бачок и деревянный круг. На дно бачка укладывают первый слой плотвы (чехони или густеры) и засыпают солью, чтобы не видно было рыбы. И дальше слой плотвы, слой соли, слой плотвы, слой соли. И сверху — деревянный круг с отверстием.
Бачок относят в тень. Круг прижимают камнем (гнётом), вес не меньше пяти килограммов.
Рыбу выдерживают в тузлуке два дня, а потом промывают и в сумерках вывешивают на веранде. Обязательно — в сумерках, когда большие мухи не летают и не отложат в жабрах у плотвы опарыша.
Утром обветренную рыбу покрывают тонким слоем подсолнечного масла. Замечено, что мухи этот запах не выносят.
К тому же тонкий слой подсолнечного масла предохраняет вяленую рыбу от пересыхания и превращения в солёную фанеру.
Очищенная вобла в мелких каплях жира слегка блестит и пропускает свет, способный заодно преодолеть бессмысленность существования.
В тени веранды брата на Березине.
*
В ясную осень реки средней полосы становятся почти прозрачными. На трёхметровой глубине видна монета, брошенная с лодки, даже номинал.
Плотва, лещи и окуни сбиваются в глубоких ямах и стоят слоями. Лини зарылись в ил. Амфибии — погружены в стеклянный сон. Ужи залезли в тёплые сараи, попрятались в дровах. Дикие пчёлы залепили вход в дупло. Осы плотно закрылись в своих висячих гнёздах.
На чердаках в уютных углублениях заснули бабочки. Козявки спрятались в головках и стволах репейника.
Заяц — белый зимой, — гениальная мысль природы, затаился в норе, в ожидании первого снега.
Озимые поля, орешник, ивы погружены в глубокий белый обморок. Солнце ещё немного согревает днём, как мелодия вальса из юности, залетевшая в дом престарелых, ветеранов труда… Но искорёженные руки вальсом не обманешь, хотя, случается, зазеленеют ивы в октябре.
Нет, осенью прекрасна осень. Бывает, я хожу и повторяю четверостишие Наума Кислика:
Роща светится сквозная,
Тронутая желтизной,
И уходит, как связная
Между вечностью и мной.
На Русском Севере осины и берёзы ещё наряднее.
День стал короче. Мы рано возвращаемся домой, и остаются силы приготовить ужин, постирать рубахи.
Белые ночи с комарами изнуряли нас, случались даже ссоры, но выручало правило — не засыпай, пока не помирился.
А когда засыпаешь с улыбкой прощённого или простившего, возникают потоки обратного времени… И ты не стареешь во сне.
*
Лежим на копнах скошенного клевера и смотрим в чёрное сверкающее небо.
— Ну пускай триллион, ну ещё триллион километров, а дальше?
— Нету там никакого дальше.
— А что же там?
— Заслонка! Но не там, а в твоей голове.
— Какая ещё заслонка?
— Научное название без папиросы я не вспомню.
— На! Говори.
— Сейчас, сейчас.
— Зачем ты зажигаешь спички?
— Не измеряемая километрами непостижимость!
— О, ёкэлэмэнэ… Как ты это запомнил?
— У меня гениальная память!
— Вторая донка тренькает. Бери фонарик и свети на леску.
Луч фонаря просвечивает воду.
— Лещ!
— Наводи, наводи на подсачек.
— Вот тебе и заслонка!
И ёкэлэмэнэ, не измеряемая кил