Ох, Мэдди.
Я запуталась. Потеряла нить повествования. Ушла в детали, наслаждаясь ими, будто шерстяными одеялами или алкоголем, с головой погрузилась в первые дни нашей дружбы, до краев наполненные огнем и водой. Из нас действительно вышла потрясающая команда.
Я была совершенно уверена, что она благополучно приземлилась.
С тех пор, как я в последний раз что-то написала, прошло четыре дня. Причина очень проста: отсутствие бумаги. Когда в первый день никто за мной не пришел, я так и подумала и проспала все утро, устроив себе выходной. Одеяло изменило мою жизнь. Но к концу второго дня я очень проголодалась и подустала сидеть в абсолютной, чернильной тьме.
А потом эти снимки. Мне и раньше показывали раскуроченную заднюю кабину «лизандера» Мэдди, но таких фотографий я еще не видела. На них было увеличенное изображение кабины пилота.
Ох, Мэдди.
Мэдди.
На этом и закончился покой моих выходных. К тому же опять начались допросы этой молодой француженки. Я лежала и плакала, прижавшись носом к щели под дверью – свет в мою камеру попадал только оттуда, – и узнала ноги этой девушки, когда ее волокли мимо (у нее красивые стопы, и она всегда босиком).
После тех фотографий я бы все равно не уснула, но я ведь говорила, что моя камера расположена вплотную к допросной? Чтобы заснуть во время допроса даже на пуховой перине, нужно быть абсолютно глухим.
На следующее утро трое солдат заковали меня в кандалы – в кандалы! – и потащили в подвал. Я была уверена, что меня порежут на куски, но оказалась в кухне, самой обычной кухне оскверненного отеля, где нам готовят такой вкусный серый капустный суп (а хлеб не пекут: черствые ломти, будто вытащенные из помойки, приносят откуда-то еще). Вроде бы уволили поденщицу, которая скребла кастрюли, мела полы, меняя одни опилки на другие, менее заплесневелые, таскала дрова и уголь, выносила и опорожняла ведра заключенных, чистила картошку для офицеров (мне нравится представлять, что она не моет руки между этими двумя занятиями) и так далее. Точнее, ее арестовали и посадили в тюрьму – конечно, не в эту – за кражу пары кочнов капусты.
Как бы то ни было, позавчера понадобился человек, чтобы выполнять все эти сложные задачи, пока на освободившееся место не найдут новую работницу.
Ну кто подойдет для такого лучше офицера летных разведывательно-диверсионных войск? А кандалы должны были служить напоминанием, что я заключенная, а не вольнонаемная. Думаю, в основном оно предназначалось для повара и его подручных, но повар был такой грязной скотиной, что не заметил бы даже, окажись я самим фюрером, лишь бы удалось потискать мне грудь.
И – да, я ему позволяла. Может, вы решите, что я поступилась честью ради еды, но нет! (Хотя старый козел щедро разрешил мне попировать очистками картошки. Чистить ее самой мне не пришлось: им хватило ума не давать мне нож.) Но я, как опиумный наркоман, была готова почти на что угодно ради бумаги.
Подвал «Шато де Бордо» – просто заповедник странных вещей. Довольно жутких. Тут есть несколько помещений (с холодильниками и газовыми плитами), которые, возможно, используются для жутких экспериментов, но в основном пустуют, потому что недостаточно изолированы для какой бы то ни было продуктивной деятельности. Да и в целом там просто слишком темно. Необходимое для приготовления пищи оборудование осталось на местах: повсюду валялись громадные кофейники, медные котлы с ванну размером, молочные фляги (пустые), пустые же винные бутылки и банки из-под джема, а в коридоре даже висели в ряд синие фартуки. Тут есть служебные лифты, подъемники, чтобы доставлять наверх подносы с готовыми блюдами, и большой кухонный лифт для ящиков и прочих товаров, которые привозят с улицы. И вот во время обследования одного из маленьких подъемников (вдруг удастся втиснуться в него и сбежать) я обнаружила бумагу, целые стопки неиспользованных карточек для записей кулинарных рецептов, которые кто-то сунул в подъемник, чтобы под руку не попадались.
Я подумала о Саре Кру из «Маленькой принцессы» Фрэнсис Бёрнетт, которая притворялась узницей Бастилии, чтобы сделать более сносной работу судомойки. Но знаете, сама я просто не могу взять с нее пример. Какой смысл притворяться, будто я в Бастилии? Последние два дня я провела в цепях, в подземелье, батрача на монстра. Ариадна в лабиринте Минотавра? (Лучше бы мне додуматься до этого раньше.) Но я в любом случае была слишком занята черной работой, чтобы воображать себя персонажем книжки.
В общем, мне разрешили забрать карточки в обмен на всякие вольности со стороны повара. Я смогла его немного окоротить, намекнув, что во мне заинтересован лично гауптштурмфюрер, которому не понравится чужое оскверняющее внимание.
О мой бог! Как выбрать между инквизитором из гестапо и тюремным поваром?
Конечно, мне не разрешили забрать бумагу к себе в камеру (наверное, чтобы я не порвала ее на полоски, из которых можно свить веревку и повеситься на ней), поэтому пришлось некоторое время подождать в большом внешнем зале, пока фон Линден был занят другим узником. Вы бы видели, как я жалась в углу, скованная по рукам и ногам, стиснув в кулаке стопку пустых карточек для записи рецептов и стараясь не замечать, что там делают с пальцами Жака, используя щипцы и раскаленный металл.
Примерно через час изматывающей мелодрамы ф. Л. прервался и подошел перекинуться со мной словечком. Ледяным голосом, включив интонации настоящей потомственной дворянки, я сообщила ему, какой, должно быть, жалкой империей является Третий рейх, если в нем не могут достать бумаги для двойного агента вроде меня, и упомянула, что гнусный боров на кухне и его холуи поголовно деморализованы ходом войны (Италия в коллапсе, немецкие города и фабрики разрушены бомбежками, не позднее чем через год ожидается наступление союзников – потому-то и я, и все эти французы оказались здесь, пойманные во время попытки посодействовать его началу).
Фон Линдену захотелось узнать, читала ли я «Фунты лиха в Париже и Лондоне» Оруэлла.
Увы, я опять доставила ему удовольствие, разинув от изумления рот. Ох, сама виновата: проговорилась, что люблю Оруэлла. О чем я только думала?
Итак, у нас завязался оживленный спор об оруэлловском социализме. Он (то есть ф. Л.) Оруэлла не одобряет (очевидно, поскольку тот в 1937 году провел пять месяцев в Испании, сражаясь там с идиотами-фашистами), а я (тоже не всегда согласная с этим писателем, но по другим причинам) сказала, что моя работа кухонным подсобником не то чтобы совсем не отличается от пережитого Оруэллом, если ф. Л. намекает именно на это. Пусть мы, возможно, и работали в одинаковых подвалах французских гостиниц и получали схожую оплату, однако Оруэллу все-таки платили получше, чем мне, насколько я припоминаю: кроме сырых картофельных очистков он получал еще и пару бутылок вина. В конце концов мои карточки для записи рецептов перешли во владения фон Линдена, с меня сняли кандалы, и я была водворена обратно в камеру. Вечерок выдался на диво сюрреалистичный.
Мне снилось, что все опять началось с самого начала, что гестаповцы снова взялись за меня – побочный эффект вынужденного наблюдения за тем, как пытают кого-то другого. Предчувствие того, что сейчас тебя будут пытать, во сне ничуть не менее ужасно, чем наяву.
В ту неделю допросов – после того как меня почти месяц морили голодом и держали в темноте, нацисты наконец решили взяться за более сложную задачу и принялись добывать информацию, – фон Линден ни разу не взглянул в мою сторону. Помню, он расхаживал туда-сюда с таким видом, словно решает в уме очень сложную задачу. Для грязной работы у него имелось несколько подручных. Такое впечатление, будто он ни разу не сказал им, что делать; наверное, только кивал да подавал какие-то знаки. Казалось, я превращаюсь в какой-то технический проект. Главный ужас и унижение заключались не в том, что меня раздели до исподнего и принялись медленно крошить на кусочки, а в том, что всем, похоже, было плевать. Палачи пытали меня не чтобы покуражиться, не из похоти, не ради удовольствия или мести; они не измывались надо мной, как Энгель, и не злились на меня. Молодые солдаты фон Линдена выполняли свою работу так равнодушно и тщательно, точно разбирали радиоприемник, а сам гауптштурмфюрер казался главным инженером, который бесстрастно отдает распоряжения, проводит проверки и отключает подачу электричества.
Только вот радиоприемники обычно не дрожат, не плачут, не проклинают, не умоляют принести воды, их не тошнит, они не вытирают нос собственными волосами, когда их провода замыкают накоротко, обрезают, поджаривают и соединяют снова. Они просто торчат на своем месте, стоически оставаясь радиоприемниками. И не возражают, если их на три дня оставить привязанными к стулу в собственных выделениях, примотав к хребту железный рельс, чтобы невозможно было откинуться назад.
Допекая меня вчера вечером разговорами об Оруэлле, фон Линден проявил ничуть не больше человеческих чувств, чем когда две недели назад допекал меня расспросами о проклятых каналах связи. Я для него по-прежнему всего лишь подобие радиоприемника. Но теперь я, скорее, особенный радиоприемник, с которым приятно повозиться в свободное время и который можно тайком настроить на волну BBC.
Итак, прошло четыре дня, три из них оказались изнурительными морально и / или физически, и я потеряла нить повествования. У меня нет рецептурных бланков, чтобы заглянуть в них, нет даже Энгель, чтобы напомнить, на чем я остановилась. Наверное, помимо возни со мной, у нее есть и другие обязанности, а может, ей даже разрешено время от времени брать выходной. Сегодня здесь гнусный Тибо с еще одним охранником, и значит, я пишу как одержимая, несу всякий бред, лишь бы не привлекать к себе внимания.
Я ненавижу Тибо. Не то чтобы я боялась его, как боюсь повара или гауптштурмфюрера, но, хоть режьте, презрение к нему ничем не отличается от презрения к самой себе. Оба мы негодяи, предатели. Думаю, он более жесток, чем фон Линден, и больше наслаждается происходящим, но не обладает ни способностями, ни целеустремленностью немца. Пока я пишу, Тибо меня не трогает. Мне бы только хотелось, чтобы он не затягивал узлы так туго.
В общем, я забыла, до какого места дошла в своем рассказе, а еще слегка паникую из-за времени. Я начала восемь дней назад, сегодня уже девятый, а ф. Л. сказал, что у меня есть две недели. Не знаю, входит в них четырехдневный перерыв или нет, но такими темпами я не успею добраться до конца (думаю, все мы знаем, что я больше никогда не загляну в их идиотский список необходимых показаний).
Сегодня вечером я стану умолять фон Линдена на немецком, чтобы он дал мне еще неделю. Когда люди ведут себя официально и вежливо, он настраивается на учтивый лад. Уверена, что отчасти со мной обращаются как с опасным психом не только потому, что при аресте я укусила полицейского, но и потому, что я постоянно сыплю грязными словечками и пребываю в злобном настроении.
Одно время тут держали британского офицера, авиатора-англичанина, очень церемонного и благовоспитанного парня, и хотя его строго охраняли, руки ему никогда не связывали. (Готова поспорить, у него не было моей репутации человека, склонного к побегам и подходящего к этому делу творчески, но любительски. А со своим дурным характером я и правда не могу ничего поделать.)
Нет, я все-таки взгляну еще разок на этот список. Возможно, тогда у меня появятся какие-то идеи насчет дальнейшего рассказа. Вдобавок Тибо с напарником придется подсуетиться, чтобы его найти, и это будет забавно.
Разные самолеты
«Пусс-мот», «Тайгер-мот», «Фокс-мот Лизандер», «Веллингтон», «Спитфайр», «Хейнкель хе 111», «Мессершмитт 109», «АВРО ЭНСОН»!
Авиатакси ВСВТ
Как же я могла забыть «энсон»!
Не знаю, как вам удается поддерживать самолеты люфтваффе в исправном состоянии, а мы используем для этого Вспомогательную службу воздушного транспорта: она перевозит самолеты и пилотов. Нуждающиеся в ремонте воздушные суда регулярно и бесперебойно доставляются в ремонтные мастерские, новые, сошедшие с конвейера, – на авиабазы, и все это делают гражданские летчики, у которых нет ни специальных инструментов, ни раций, ни оружия. Они ориентируются по деревьям и рекам, железнодорожным путям и длинным прямым отметинам древнеримских дорог. А потом возвращаются попутками на базу, чтобы получить новые задания.
Димпна Уайтеншоу (помните ее?) как раз была одним из таких пилотов Вспомогательной службы. Однажды ветреным осенним днем в то безумное время, когда Битва за Британию угасла и ее сменили ночные взрывы «Лондонского блица», Димпна посадила на авиабазе Мейдсенд грузовой двухмоторный самолет с тремя пилотами, которым предстояло доставить на ремонтные базы не вполне исправные «спитфайры». (Все трое были парнями. Девушкам тогда запрещалось летать на истребителях, даже на не вполне исправных; разрешение на это было получено позднее. Впрочем, не сильно позднее.) Димпна зашла в столовую выпить чего-нибудь горячего и встретила там Мэдди.
Когда закончились объятия, смех и возгласы (Димпна знала, где служит Мэдди, но та вовсе не ожидала увидеть давнюю знакомую), девушки выпили по чашке «бивачного кофе» (экстракт цикория и кипяток, жуткая гадость), Димпна предложила:
– Мэдди, полетай-ка на «энсоне».
– Что?
– Займешь место пилота. Хочу посмотреть, не разучилась ли ты управлять самолетом.
– Я в жизни «энсон» не пилотировала!
– Зато десяток раз водила мой «рапид». У «энсона» тоже два двигателя, особой разницы нет. Правда, «энни»… несколько побольше. И гораздо мощнее. И еще это моноплан со втяжными шасси…
Мэдди издала короткий скептический смешок:
– Значит, особой разницы нет?
– Но о шасси я позабочусь. С ними настоящая морока, приходится поднимать и опускать их вручную, сто пятьдесят раз ручку повернуть…
– На «веллингтоне» я справилась, – самодовольно заявила Мэдди.
– Тем более! – воскликнула Димпна. – Тогда не о чем волноваться. Идем, мне нужно сгонять на авиабазу Бренстона и забросить туда еще одного пилота. – Она окинула столовую одобрительным взглядом. – Приятно приземлиться на аэродроме, где тебе дадут горячий тост с маслом. На многих авиабазах такие вещи строго для парней, а для дам предназначена холодная комната отдыха, совершенно пустая. Если не успеешь улететь до начала режима светомаскировки, остается надеяться только на божью помощь: я как-то ночевала в заднем отсеке «фокс-мота». Чуть насмерть не замерзла.
Мэдди отвела взгляд, на глаза навернулись завистливые слезы, стоило лишь подумать о зябкой одинокой ночи в заднем отсеке «фокс-мота». С самого начала войны ей не доводилось управлять самолетом. И она никогда не пилотировала такое большое и сложное воздушное судно, как «авро энсон».
К ним шла Королевна, неся свою чашку исходящего паром черного машинного масла. Димпна встала.
– Нужно выдвигаться, пока светло, – объявила она буднично. – Полетели, Мэдди. На обратном пути завезу тебя сюда. Всего-то двадцать минут в один конец. Взлет, а потом идешь по прямой на одной высоте…
– Второй поворот направо, а оттуда прямо до самого утра, – подхватила Королевна. – Здравствуйте! Вы, должно быть, Димпна Уайтеншоу.
– А вы, должно быть, стихийная зенитчица базы Мейдсенд!
Королевна слегка поклонилась.
– Зенитчица я только по вторникам с утра. А прямо сейчас занимаюсь обезвреживанием бомб. Видите? – Она показала сухой тост, сделанный из половинки хлебного ломтика. – Масло уже закончилось.
– Я собираюсь дать своей подруге Мэдди урок пилотирования, – сообщила Димпна. – Заберу ее с базы на час. Если вы свободны и хотите присоединиться, в самолете найдется место еще для одного человека.
Мэдди не заметила, чтобы Королевна нахмурилась или чтобы ее светлая кожа побледнела еще сильнее. Однако радистка сказала ровно, поставив на стол чашку:
– Нет, лучше не надо. – А потом повторила возражения, которые уже приводила сама Мэдди: – Она не управляла такими самолетами, я с ее слов знаю. И летала она только на гражданских судах. – Тут Королевна предельно четко сформулировала и без того всем известный факт: – Год назад. Больше года.
Здравые мысли набатом били у Мэдди в голове. В мозгу стремительно пронеслось: «Мне нельзя покидать базу; сама не понимаю, во что ввязываюсь; может, это запрещено законом; меня отдадут под трибунал» и прочее в том же духе. Но она уже приняла решение. В тот самый момент, когда ей напомнили, как долго она не управляла самолетом. Слишком долго.
– В общем, – сказала Мэдди, – сейчас я ношу форму Военно-воздушных сил, в этом году меня уже обстреляли во время полета, я самостоятельно или почти самостоятельно сбила вражеский самолет. Димпна – мой инструктор, я пилот, а ты…
Королевну надо было вразумить. Она все еще стояла навытяжку, сжимая нетронутый тост.
– Представь, – вдохновенно обратилась к ней Мэдди, – представь себе, что ты – Джейми, твой самый любимый брат, за которого тебе неспокойно, и что у тебя тренировочный полет. Ты уверен в себе и в своих силах. И уже летал в одиночку на «тайгер-моте», а теперь тебе предстоит выступить в роли второго пилота, и нужно будет всего-то поднять и выпустить шасси, чтобы инструктор мог сосредоточиться на пилоте-новичке… – Мэдди вдруг осеклась. – Ты ведь на самом деле не боишься высоты, правда?
– Разве мои предки, Уоллес и Стюарт, чего-то боялись?
Мэдди подумала, что, должно быть, у подруги в голове есть маленький медный выключатель наподобие тех, которые обычно видишь в прихожей. Если им щелкнуть, она тут же превращается в совсем другого человека. У Королевны даже поза изменилась: ноги расставлены чуть шире, плечи расправлены – так уверенно мог стоять скорее сержант-инструктор, чем получивший образование в Итоне старший брат радистки, но уж точно не женщина-боец Вспомогательных сил, а мужчина. Она лихо заломила на затылок синее кепи.
– Давно пора одеть военных летчиков в килты, – заметила Королевна, высокомерно одернув подол форменной юбки.
Мэдди про себя втайне поблагодарила Адольфа Гитлера – ведь это из-за него у нее появилась такая совершенно безрассудная подруга, настоящий хамелеон, и повлекла Королевну на летное поле, следуя за Димпной.
Небо было низким, серым и мокрым.
– В бортовом журнале запишу тебе час тренировочного полета, – бросила через плечо Димпна, когда они шли к «энсону». – Разгон, взлет и рейс на базу в Бренстоне. Посажу самолет я сама и все тебе объясню, чтобы ты смогла приземлиться, когда мы вернемся в Мейдсенд.
Возле «энсона» обнаружился парень, который осматривал самолет и болтал с двумя ребятами из бригады наземного обслуживания. Выяснилось, что это еще один пассажир Димпны, пилот, которого она должна отвезти на другую базу. Увидев приближающихся девушек, он издал смешок и радостно воскликнул с сильным американским акцентом:
– Вы только посмотрите, с какими тремя английскими красотками я полечу!
– Янки, ты придурок! – обругала его молодая летчица в синем форменном килте. – Я из Шотландии.
Мэдди первая поднялась на борт. Пролезла по фюзеляжу (это был гражданский пассажирский самолет, конфискованный военными, как и «пусс-мот» Димпны) в кресло слева, на место пилота, и стала разглядывать приборный щиток с датчиками и приборами. Удивительно, но многие из них оказались старыми друзьями с давно знакомыми шкалами – тахометр, индикатор воздушной скорости, указатель высоты, – и когда Мэдди взялась за рычаги управления и почувствовала, как чутко слушаются элероны и руль высоты, то в какой-то момент испугалась, как бы не расплакаться. Потом покосилась через плечо и увидела, что пассажиры занимают места сзади. Изящное тело Димпны скользнуло в кресло справа от Мэдди, и та взяла себя в руки. Вместо нее слезы пролил дождь: крупные капли секунд десять барабанили по окнам кабины, а потом все внезапно прекратилось, как пулеметная очередь.
«Зачем такой маленькой цыпочке такая здоровенная игрушка?»
Мэдди засмеялась вслух и обратилась к Димпне:
– Объясни мне, какие нужно провести проверки.
– Что тут смешного?
– Это самая большая из моих игрушек.
– Скоро у нас и побольше будут, – заверила ее Димпна.
У Мэдди было такое чувство, будто сегодня – последний день школьных занятий и вот-вот начнутся летние каникулы.
– В каждом крыле по два топливных бака, – начала Димпна. – Вот два датчика давления масла, два рычага газа. А высотный корректор только один; чтобы завестись, ставим его в стандартное положение. Заправочными насосами занимается бригада наземного обслуживания…
(Я все это выдумала. Но идею вы поняли.)
Мэдди уже много раз мысленно выруливала на знакомое летное поле и вела ревущий самолет по взлетно-посадочной полосе, поэтому ей казалось, что все происходящее уже когда-то было или что, наоборот, сейчас она просто спит и видит сон. В лобовое стекло ударил порыв ветра, и «энсон» оторвался от земли. Мэдди какое-то время боролась с самолетом, потом выровняла руль и почувствовала, как увеличилась скорость: это Димпна втянула шасси и сопротивление воздуха уменьшилось. Ветер качал крылья, поднимая и опуская воздушное судно – так волны качают моторную лодку. Лететь в самолете на низких крыльях, глядеть в бесконечное небо или, как в данном случае, на низкие облака, когда ничто не мешает обзору, было чудесно.
– Эй, шотландка! – позвала Димпна, перекрикивая шум двигателей. – Хватит пищать, помоги мне.
Поскуливающая шотландка пробралась вперед, низко пригнувшись, чтобы случайно не зацепить взглядом открывшийся впереди вид. Мэдди покосилась через плечо и поняла, что подруга мужественно сражается с внутренним демоном.
– Если боишься, займись делом! – не без иронии выкрикнула Мэдди.
Шотландка с побледневшим лицом и целеустремленным видом потянулась к пилотскому сиденью и взялась за рукоятку шасси.
– По-настоящему я боюсь, – выдохнула она, поворачивая рукоятку, – не высоты, – еще один поворот, – а что меня вырвет.
– Если чем-то займешься, должно помочь! – заорал сзади янки, который получал удовольствие от того, что происходило у него перед глазами, но совсем по другим причинам.
– Еще помогает смотреть на горизонт, – подключалась Мэдди, зоркий взгляд которой был устремлен вдаль, где серая израненная земля встречалась с беспокойными свинцовыми тучами. Нормально разговаривать было невозможно. Почти все существо Мэдди было поглощено пилотированием «энсона», но в глубине души она немного жалела, что первый полет ее подруги не пришелся на тихий летний вечер, когда внизу лежат позолоченные лучами солнца зеленые Пеннинские горы.
Мэдди с грохотом посадила вздрогнувший «энсон». Димпна никак не участвовала в процессе и позволила ей справляться самостоятельно. Янки заявил, что они ого-го как приземлились (его слова задумывались как комплимент). Потом шотландка, стиснув зубы, дрожала мелкой дрожью у края взлетной полосы, пока самолет заправляли, а ребята из бригады наземного обслуживания болтали с американским летчиком. Мэдди стояла рядом с подругой – не настолько близко, чтобы дотянуться до нее, нет-нет, ничего подобного, она не изображала няньку. Просто выражала молчаливое сочувствие.
Затем команда «энсона», за вычетом пилота-янки, отправилась назад в Мейдсенд. Внизу у горизонта на западе сквозь густые тучи порой проглядывал мерцающий солнечный свет, и Мэдди, отчаянно стараясь облегчить состояние их страдающей пассажирки, смогла чуть набрать высоту и лететь там, где ветер был не таким свежим и порывистым. (Пилотам вспомогательного воздушного транспорта не разрешено подниматься выше пяти тысяч футов. Энгель придется перевести футы в метры, могу только ей посочувствовать.)
«Проклятый боковой ветер», – ругнулась про себя Мэдди, пока они шли обратно в Мейдсенд.
– Все еще тошнит? – крикнула Димпна, обращаясь к горемычной шотландке. – Иди сядь впереди.
Подчинить себе ослабевшую шотландку было легко (как вам известно). Димпна освободила место, и шотландка пробралась на него.
Мэдди посмотрела на подругу, улыбнулась, взяла ее за руку с красивым маникюром, вцепившуюся в край пилотского кресла. И крепко сжала эту руку на рычаге.
– Держи крепче! – заорала она. – Видишь, как мы наклонены относительно солнца? Это из-за бокового ветра приходится так делать. В точности как на корабле. Поворачиваешь самолет бочком. Держишь?
Шотландка кивнула – лицо бледное, челюсти сжаты, глаза горят.
– Видишь? – Мэдди помахала в воздухе освободившейся рукой. – Управление у тебя. Ты ведешь самолет. Летучий шотландец!
Летучий шотландец снова пискнул.
– Не цепляйся так за рычаг, просто держи его нежно… вот, отлично.
Мгновение девушки улыбались друг другу. А потом снова посмотрели на небо.
– Димпна! – воскликнула Мэдди. – Посмотри, посмотри на солнце!
Оно было зеленым.
Святая правда: край заходящего солнца, видный из самолета, позеленел. Он оказался зажат между пластом темной мглы внизу и более высоким массивом сизых туч, и как раз над верхним краем мглы проглядывала яркая, пламенеющая зеленым полоска цвета ликера «Шартрез» на просвет. Мэдди никогда не видела ничего подобного.
– Бог мой… – От такого зрелища Димпна прошептала и что-то еще, но никто ее не услышал. Она схватила каждую из спутниц за плечо, крепко сжала и хрипло скомандовала: – Веди самолет, Мэдди! – Такое вот инструкторское напоминание.
– Веду.
Мэдди управляла самолетом, но на полминуты все равно перевела взгляд на зеленую кромку солнца. На долгие, продуваемые всеми ветрами чудесные полминуты. Эти тридцать секунд тянулись, зеленый солнечный свет упрямо пробивался сквозь тучи на горизонте. А потом снова скрылся за темной пеленой, и три девушки словно ослепли, вновь оставшись в унылом мраке дождливого осеннего дня.
– Что это было? Димпна, что это было? Испытание? Какая-то новая бомба? Что…
Хватка пальцев Димпны у них на плечах ослабла.
– Это называется «зеленый луч», – ответила она. – Просто такой мираж, игра света. С войной никак не связано. – У нее вырвался легкий восторженный вздох. – Ах! Мой отец видел его однажды, много лет назад, во время путешествия по Килиманджаро. Шотландка, берись за работу, пора выпускать шасси. А мне нужно вернуться в кресло инструктора и проследить, чтобы Бродатт благополучно посадила самолет.
После приземления Димпна высадила обеих своих учениц и взлетела, даже не ступив на землю Мейдсенда – спешила вернуться к себе на базу, пока полету не помешало наступление темноты или испортившаяся погода (у летчиков ВСВТ есть право самостоятельно принимать решение о вылетах). Королевна, придя в себя, взяла Мэдди за руку, крепко сжала да так и шла всю дорогу через все летное поле. Мэдди же прикрыла глаза и снова полетела в призрачном бледном зеленом сиянии. Она знала, что этот образ теперь останется с ней навсегда.
Прошу прощения. Хрен поймешь, как все это может быть связано со Вспомогательной службой воздушного транспорта.
Но именно этот полет привел Мэдди в ВСВТ. Ее отпустили туда из Женских авиационных сил, а не прикомандировали – необычная по тем временам процедура, хотя с течением войны подобное стали практиковать чаще. Дело в том, что ВСВТ – гражданская организация, а ЖВАС относятся к вооруженным силам. Но Мэдди внесли в список ожидания ВСВТ непосредственно в день его составления, а поддержка Димпны давала ей преимущество перед другими кандидатками, возможно ничуть не менее умелыми. Женщины в этом списке вообще обладали более высокой квалификацией, чем мужчины, потому что подготовленным мужчинам ждать не приходилось.
Вдобавок Мэдди выделялась опытом ночного полета и посадкой во время тумана (ночь и туман, бр-р-р, от одних слов мурашки по коже). Парни, которые тоже прошли через такое, нынче водят бомбардировщики. Так что она была нужна ВСВТ.
Вспомогательный транспорт летает без всякой радиосвязи и навигационных средств. У его пилотов есть карты, но помечать на них аэростаты или новые аэродромы не разрешено: вдруг карта потеряется и кто-нибудь ее подберет.
Перед началом работы Мэдди прошла подготовительный курс, и один из инструкторов говорил ей:
– Тебе не нужна карта. Просто лети в этом направлении столько времени, сколько нужно, чтобы выкурить две сигареты. Потом поворачивай и лети в следующем направлении, пока куришь следующую сигарету.
При должной сноровке запросто можно освободить руки, чтобы курить во время полета. Это называется ССП, сигаретная система пеленга.
Примерно в то же время, когда Мэдди начала работать на вспомогательном воздушном транспорте, ее подругу-радистку прикомандировали к УСО, Управлению специальных операций. Мэдди этого не знала. После ее отбытия из Мейдсенда девушки некоторое время переписывались, а потом корреспонденция от Королевны вдруг стала приходить со скрытого адреса и запестрела вымаранными цензорами словами, как будто письма шли из Северной Африки.
Потом Королевна попросила писать ей домой по удивительно простому адресу-перевертышу: Крейг-Касл, Касл-Крейг (Абердиншир). Но она там не жила, это был просто пункт пересылки. Так что бо́льшую часть года подруги не виделись, за исключением нескольких случаев.
1). Однажды Королевна неожиданно явилась, когда массированные бомбежки Манчестера на некоторое время прекратились, и девушки провели три дождливых и ветреных дня, сжигая купленный на черном рынке бензин в поездках по Пеннинским горам на Бесшумном Красавчике.
2). В другой раз сбылся один из десяти главных страхов Королевны. Подбили бомбардировщик, на котором летал со своим экипажем ее самый любимый брат Джейми. После целой ночи в водах Северного моря ему ампутировали четыре отмороженных пальца на руках и все пальцы ног. Мэдди поехала в госпиталь его навестить. На самом деле раньше они не встречались, и, возможно, время для знакомства было не лучшее, но Королевна прислала телеграмму – вторую телеграмму в жизни Мэдди, – где попросила ее приехать. И Мэдди приехала. Возможно, время оказалось не лучшим и для встречи с Королевной.
3). Потом Королевну послали на подготовку в Оуквей. Но в то время им не разрешалось общаться.
Тут должен быть специальный раздел про подготовку парашютистов в Управлении специальных операций. Но я пока к нему даже не приступила, и это при том, что вот-вот придет фон Линден, поэтому нужно перевести всю мою писанину за день, а то Энгель сегодня нет.
Боже мой, наконец-то одна. Я пыталась развязать узлы, которые на совесть затянул Тибо, но не смогла дотянуться до них сразу обеими руками. Потом переводила фон Линдену свои свежие показания, не смея на него взглянуть: локти на столе, голова между ладонями. Я уже попросила его о дополнительном времени, и он обещал принять решение после того, как услышит последний фрагмент моих записей. А я знаю, что не сообщила сегодня ничего существенного. Только описала события двух прошедших недель, о которых ему и так известно, да зеленый луч. Господь всемогущий, когда я дошла до того места, где повар меня щупал – стыдоба жуткая, но пропустить я не решилась, ведь если бы ф. Л. потом об этом узнал, пришлось бы заплатить за это кровью, – фон Линден подошел и встал рядом со мной. Пришлось поднять на него взгляд, и тогда он взял меня за волосы на затылке и осторожно приподнял их, убирая с шеи.
Он не улыбался, не хмурился, ничего такого. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Зачем, ну зачем я написала эти грубые, грязные, полные сарказма строки насчет выбора между поваром и инквизитором? Я не могла даже предположить, о чем он думает. А он легонько потеребил пальцами прядку моих волос и произнес всего одно слово. Оно одинаково звучит и на английском, и на французском, и на немецком: «Керосин».
Потом он оставил меня здесь совершенно одну за закрытой дверью.
Мне хотелось бы написать что-нибудь героическое и вдохновляющее, пока меня не превратили в живой факел, но я слишком извелась и отупела от страха, чтобы придумать нужные слова. У меня даже не получается припомнить подходящую цитату, презрительную и вызывающую, чтобы повторить ее тут. Интересно, что сказал Уильям Уоллес, когда его привязывали к лошадям, чтобы разорвать на части. В голову приходят только слова Нельсона: «Поцелуй меня, Харди».