— И еще я хочу вас предупредить, что пишу дневник. Уже три дня. И может быть, вам покажу…
Кате, кажется, начинало нравиться словесное позирование.
— Я не буду читать твой дневник. Если он — для публики, не интересно, а для себя — так береги свое личное от посторонних…
— А если надо поделиться…
— Надо себя уважать, беречь свою душу, ты еще начни исповеди в газеты писать…
Девочка встала, прошлась по комнате, остановилась у книжных полок, провела пальцами по корешкам книг…
— А вы что — презираете откровенность?
Я старалась говорить с ней в рамках «педагогичности», но она вывела меня из равновесия.
— Душевная опрятность, сдержанность для меня так же обязательна, как и физическая. Я не понимаю людей, которые из своих личных чувств устраивают ярмарку для развлечения прохожих.
Катя хотела закрутить косу, но не нашла ее и закрутила кончик пояса. Потом сказала, после долгой паузы:
— Ладно, я вам не все буду давать. Кусочки только. Самые отвлеченные. Чтоб время не отнимать на рассказы…
Я кивнула. Я вспомнила себя в юности, свою потребность найти человека, перед которым могла бы исповедываться. Очевидно, эта тяга — свойство возраста… Тем более что ее тетка уехала. Катя надеялась, что я смогу заменить в какой-то мере и эту Ину, и Сороку…
Мы в молчании выпили чай, в молчании перемыли посуду, и Катя сказала, упрямо сжав губы:
— До чего счастливое ваше поколение! Столько было возможностей совершить необыкновенные вещи…
Я снова оглядела ее. В шестнадцать лет я ходила в туфлях на деревянной подошве и в пальто, перешитом на крашеной отцовской шинели. После уроков мы бегали в госпиталь, простаивали много часов в магазинах, тщательно оберегая карточки, ездили на лесозаготовки и раз мне чуть не вышибли глаз бревном…
— До чего у нас скучная жизнь?! Даже писать не о чем. Вот попробуйте в наших условиях совершить подвиг.
Я понимала, что в юности мечта о подвигах, о геройстве естественна. Ведь и юноши и девушки болезненно переживают свою временную внешнюю и внутреннюю дисгармоничность, отчаянно пытаясь самоутвердиться в мире взрослых. Отсюда зачастую и хулиганства, и бравада, неосознанный вызов старшим, и мечты о подвиге…
Я достала и положила на стол книгу Марка Копшицера «Валентин Серов (опыт литературной биографии)». Катя начала листать этот красочный том, кидая на меня любопытные взгляды.
— Автор этого произведения — инженер из Ростова. Десять лет, работая в конструкторском бюро, он собирал материалы, чтобы написать биографию одного из интереснейших художников России. Но представь, что все архивы в Москве и Ленинграде. Представь, что ему надо было разыскать множество людей, у которых были письма Серова, надо было записать их воспоминания. Наконец, представь, каково было разобраться неспециалисту-искусствоведу в своеобразии художественной манеры не только Серова, но и Врубеля, Поленова, Нестерова, Репина, не имея возможности в любой момент сходить в музей, увидеть подлинные картины. У Копшицера ведь были только репродукции и фотокопии. Все отпуска, каждую свободную минуту, даже болея, он тратил на эту титаническую работу. Но собрать материал — полдела. Написать книгу, яркую страстную — много сложнее. Книгу, которая читается, как увлекательный роман, в котором каждая строчка отделана, переписана не один раз так, что ее нельзя вычеркнуть, передвинуть, чтобы не нарушалась целостность композиции, стиля. Это была работа и историка, и писателя, и искусствоведа…
Катины круглые глаза были так же широко открыты, как и рот.
— Кстати, при этом Копшицер был неплохим инженером-конструктором. Его машина для опрыскивания виноградников получила даже премию Ростовского совнархоза и применяется во многих колхозах Кубани. Так что занимался он Серовым вовсе не потому, что был неудачник в своей основной профессии. В искусствоведении же он мало на что мог рассчитывать. С московскими издательствами он не был связан, с писателями и критиками не знаком. И все-таки он писал свою рукопись, для души, писал, потому что не мог иначе. В этой работе для него был истинный смысл его существования на земле…
Катя перевела дыхание только, когда я замолчала на секунду.
— И случилось чудо. Неизвестный человек прислал рукопись в 900 страниц в Москву, в издательство «Искусство». Книгу быстро напечатали, немного лишь сократив. Это произведение покорило и специалистов, и людей, далеких от искусства — настолько талантливо, страстно, самобытно написано…
Катя вскоре быстро ушла, унося «Серова». Не было ее месяца два. Лишь после начала нового учебного года она принесла мне отрывки из своего дневника.
Из дневника Кати
Ну, вот я в новой школе. И даже — специализированной. Над ней шефствует архитектурный институт, и она считается «с художественным уклоном». Наконец, мамина мечта осуществилась. Она спит и видит меня архитектором. Отец помалкивает, он — человек нормальный и в мои таланты не верит, как и я сама.
Если честно, я только умею перерисовывать. А своего у меня воображения — ни на грош. Я вот специально биографии разных художников читала. Так все они с детства самостоятельные наброски делали. А у меня хорошо только карикатуры получаются. Ребята смеются, но никто не знает, что рисую-то я вовсе не карикатуры, просто у меня такими все люди выходят.
А вот Сорока умел из головы всякие фантастические виды рисовать. Мы, когда рядом сидели, никогда не скучали. Он рисует, а я придумываю надписи к его картинкам.
А еще раньше я в кружок рисования ходила, во Дворец пионеров. Рисовали всякие гипсовые головы. Получалось у меня похоже, но бесцветно. А вот была там девочка, противная такая, воображала, она акварелью как-то нарисовала — две остроносые туфли под креслом. Так сразу мне стало ясно, что из нее выйдет и что из меня. У нее в этих двух шикарных туфлях на шпильках, зашлепанных грязью — хозяйка вся обрисована, честное слово, я бы к ним целую историю сочинила…
Нет, если быть художником, то настоящим. А середняком становиться не стоит. А мама двух линий ровных провести не может, вот ей мои картинки и нравятся. Особенно, когда я черной тушью силуэты рисую. Сходство у меня получается, да и чертить ужасно люблю, могу по десять раз один чертеж переделывать. И не скучно, но разве это — призвание?
Пока я в колхоз ездила, она про эту школу узнала и мои рисунки туда отнесла. И меня зачислили, как «художественно одаренную».
По правде, я и рада и не рада. Приятно, конечно, в такой школе учиться, все-таки ребята будут не обычные. И неприятно. Потому что я-то на их фоне обычная, даже ниже. А я это не люблю, я — человек с самолюбием! Правда, учусь я не неплохо, то — «на дне», то на «седьмом небе», как говаривала Сова. Мне с ней теперь жалко расставаться. Она невредная, только неуравновешенная.
Сейчас в девятом классная руководительница — Антонина Федоровна — историчка. Лицо иконописное, коса вокруг головы, и спокойная, как памятник. Ни голоса повысить, ни кулаком по столу стукнуть — выдержка такая, что в классе даже холодно. И меня сразу не излюбила. Я раньше по истории и литературе всегда выделялась. Знаю — не знаю, все равно. Как начну что-нибудь рассказывать, учителя уши и развесят. Особенно я здорово придумывала всякие биографические факты или приключения историческим лицам. Вроде такого: «А вот я читала несколько книг об Александре Македонском, так и характер у него по ним получается противоречивый. В одной книге он — герой, умница, а вот у Яна — кровавый и глупый».
И дальше можно накручивать какие угодно события. Все довольны. И учителя — урок хорошо идет, и ребята — никого спросить не успеют…
А эта Антонина Федоровна меня как вызвала первый раз, так сразу и раскусила: я учебник не раскрывала. И пару с ходу заработала. Конечно, я ее быстро исправила, но уже в «светочи» не попала…
Из нашей старой школы в моем классе, к сожалению, оказалась Галка, моя вечная врагиня. И мы с ней уже на первом собрании поцапались. Меня хотели комсоргом выбрать, а она поднялась и заявила, что я — анархист, что я ни одну работу до конца довести не могу и что я — идейно вредный элемент, в колхозе занималась гаданиями. Я так обозлилась, что и слова сказать не могла, а потом подала заявление в комитет, чтоб в этой истории разобрались. Если правда — пусть меня наказывают, а если нет — пусть ей всыпят за такие формулировочки.
Странные у нас все-таки отношения с Галкой. Раньше я очень хотела с ней дружить. У нее очень маленькие, близко посаженные к носу глазки, длинный нос и узкие губы. Но взгляд у нее умный и голос необыкновенно красивый, низкий, разноцветный. Я как-то это маме сказала, а она такое определение высмеяла. Но ведь бывают голоса совершенно одноцветные, ровные, нигде даже не зазвенят, как нитка металлическая. Бывают и двуцветные: то тонкие звуки, то хриплые. У мальчишек у многих сейчас такие. А бывает целый набор разноцветных, как краски, звуков. И вот Галка своим голосом чудеса творить может. Ей учителя всегда верят, когда она говорит, что не выучила уроков — не могла. Даже объяснений не спрашивают. И в классе ее уважают, хотя она суперпринципиальная и никогда никому не подсказывает.
Мы с ней целых три недели дружили, гуляли, строила планы на будущее, а поссорились из-за ерунды. Я взяла у нее почитать «Наши знакомые» Германа и заикнулась, что не отдам. Мне эта книга в душу запала, а купить негде, так целая трагедия вышла. Галка начала проповеди мне читать, столько морали развела, целый дом окрасить можно. А потом так и пошло, мы с ней на каждом собрании цапаемся. По-моему, она скрытая карьеристка.
Как-то рассказала я о ней папе, а он ее одобрил.
— Принципиальная, идейная девочка!
Но разве принципиальность, идейность может быть у жестокого человека? Вот мой папа — это действительно принципиальный человек. Когда я в комсомол вступала, он чуть в школу не пошел, чтоб меня не принимали, так как я еще — «зеленая». Хотя задатки у меня хорошие. Он вообще считает, что нельзя в пятнадцать лет принимать всех подряд, что это — честь, которой в нашем классе мало кто достоин…