– Куда это они? – растерянно спросила Полина.
– Да выдумали ерунду… – сердито отмахнулась Коза. – Не переживай, живые будут! Сейчас я Ташку позову.
– Здесь я, – ворчливо ответил голос из круга, и Полина осветила Ташкино сердитое лицо, торчащее из-под тента. – Опусти фонарь, будь так добра!
Полина снова торопливо ткнула луч в землю.
– Не хочешь сходить на реку? – смущенно спросила она. Большой костер кончился, не начавшись. Пришли несколько старшаков, они-то и поддерживали огонь, но совсем небольшой – для своих. Кажется, к ним опять притащилась студентка. Учителя ушли рано. Лагерь стремительно охватывала ночь.
– О! И я с вами! – обрадовалась Коза, но Ташка легонько пнула ее в коленку.
– Нам надо вдвоем, – ответила она Козе и встала перед Полиной. – Пойдем.
– Не огорчайся, – обернулась, уходя, Полина. – Мы сходим еще раз вместе!
Коза кисло улыбнулась и помахала им вслед.
Луна нависала над лесом и, обложенная зыбким желтым туманом, сама казалась оранжевой. Полина повидала разные луны: яркой пронзительной точкой высились они над морской нераздельной тьмой, красным тревожным диском грозили из августовской синей выси – и всегда имели над ней какую-то необъяснимую власть. Одну такую луну – весеннюю, розовую, как грудь снегиря, – Полина нарисовала акварелью. Достаточно было сгустить краски у краев и вычертить на светло-розовой сердцевине черные сосуды ветвей, как картинка ожила и засветилась. Луна вышла тревожной, как та колыбельная, которую пела еще ее мама, когда-то невозможно давно, и под которую так страшно и так уютно было засыпать: «Лунные поляны, ночь, как день, светла…»
Теперь Полина глядела на эту луну, большую и оранжевую, и та почти не тревожила ее. Как мертвый фонарь, висела она над лесом и освещала лишь тропинку к реке. Полина уже успела подумать о том, что в перелеске будет темно, но не хотела признаваться даже самой себе, что боится этой темноты. Она поглядывала на Ташку, но та шла бодро и, кажется, ни о чем таком не думала и не боялась.
У входа в перелесок Ташка вдруг сказала:
– Лучше погасить фонарь сейчас: привыкнем к свету – ничего потом не увидим.
– С ума сошла, – невольно вырвалось у Полины. – Ноги переломаем!
Ташка помотала головой:
– Нет, тропинка хорошо протоптана, да и луна яркая, а там почти одни сосны. Они редкие.
Полина удивилась: откуда подруга столько помнит об этом месте? И вдруг совсем как на вчерашней войне, когда она пряталась в кустах от ловцов – инопланетных теней, – ей стало до щекотки жутко: Ташка на миг показалась ей вампиршей, русалкой. Оттого она и ходит босиком, и не боится темноты, и ведет ее сейчас к реке в таком невозмутимом спокойствии, что отлично знает, чем это кончится. И Пашка, которого Полина сегодня так и не видела толком, предстал вдруг перед ней бледной обескровленной жертвой, которую Ташка однажды уже водила к реке – точно так же, ночью, босая… Полина быстро глянула на Ташкины ноги – и похолодела.
– Где твоя обувь? – от страха шепотом спросила она.
Ташка с недоумением уставилась на свои ноги и хохотнула:
– Представляешь, пока сохли мои кеды, я так привыкла ходить босиком, что вечером забыла обуться!
Но Полина уже выпустила демонов на волю, и теперь неслась на них вскачь в объятия обаятельного кошмара. Вампиры боятся света, лихорадочно думала она, нужен свет, чтобы вывести ее на чистую воду! Поддавшись панике, она поспешно включила погашенный было фонарик и ткнула лучом Ташке в лицо. Пальцы ее сводило сладкое предчувствие ужаса. Слава богу, хоть не бросилась креститься!
Потому что Ташка, вполне естественно, вскрикнула и совершенно нормальным человеческим голосом обругала ее с головы до ног:
– Ты сдурела, что ли! Блин! Мои глаза! За что?! Я теперь до самого берега ничего не буду видеть!
Полина с облегчением рассмеялась и убрала фонарь в карман. Возбуждение ее угасало по мере того, как разгоралась луна – ровная как блин, густо-желтая как охра.
– Прости меня, пожалуйста! – от души попросила Полина. – За всё, за всё. Я не хотела тебя обидеть!
– И ты меня прости, пожалуйста, – искренне ответила Ташка. – Не на тебя мне надо было обижаться.
Полина выдохнула: последняя дрожь этого нервного вечера покидала ее тело, уступая место слабости и покою. Она весело спросила:
– А на кого надо обижаться?
– Не знаю, – потупилась Ташка.
В лесочке действительно оказалось настолько светло, что можно было идти не спотыкаясь и угадывать дорогу на несколько метров вперед. Они уже вошли под сень еловых ветвей и редких осиновых листочков; ночь была безветренная. Однако, когда Ташка умолкла, стало ясно, что тишина эта живет своей, неявной, но полной и органичной жизнью, в которой они чужаки, непрошеные и нежеланные… Почувствовав то же самое, Ташка поскорее заговорила снова.
– Все было так славно! А потом этот Паша… – Она удрученно замолчала, но вдруг словно спохватилась. – Знаешь, он, кажется, ждал совсем не меня.
Полина удивилась:
– Зачем же он тогда звал нас в свою палатку? – и тут невозможная догадка подбросила ее брови к самым волосам. – Ты думаешь, Верочку?! – почти вскрикнула она. Ай да Вера! Ну и Вера! Похитительница сердец!
– Нет! – в голосе Ташки всхлипнуло отчаяние. – Он ждал тебя.
«Он ждал тебя».
Полина даже остановилась. Где-то у реки родился ветер, он примчал и разговорил осины, которые зароптали, запричитали в печали и тревоге. Вскрикнула птица, и Полина вздрогнула, возвращаясь в реальность.
– Ты с ума сошла, Ташка! – воскликнула она. – Паше не интересно утирать носы малолеткам. У него есть дела поважнее.
– В тот вечер… – начала было Ташка.
– В тот вечер, – перебила ее Полина, – он мог уйти с кем угодно, потому что обещал другу освободить палатку. Ты видела эту студентку? С синими волосами?
– Нет, – Ташка печально качнула головой. – Он спрашивал о тебе. Сказал, что ты единственная в этом лагере, кто умеет петь.
Полина даже фыркнула. Очень ей нужны были Пашкины комплименты! И все-таки отчего-то на секунду, даже нет – на короткое мгновение, – ей стало так приятно, что полыхнули кончики ушей. Но это ничего не значит, тут же сказала себе Полина. Она и сама знает, что хорошо поет. Пашке просто было нечем заняться. А Ташка уже навоображала!
И она вдохновенно заговорила, ловя Ташку в полутьме за локоть:
– Никакой Пашка мне и даром не нужен! И Пашке никто не нужен, поверь мне! По крайней мере, никто из нас!
В лунном свете Полина увидела, как Ташка горько сглотнула слезы:
– Это-то и есть самое грустное… – едва расслышала она.
Голос смолк. И лес немедленно вступил в свои права. К шороху добавился говор струй, моющих бурелом за поворотом: река была совсем близко.
Девчонки молча спустились на берег и уселись на большом пне. Полина обняла Ташку за плечи, и они обе стали смотреть, как над пустым противоположным берегом бледнела и накалялась, уносясь ввысь, круглая упругая луна.
Полина отдыхала в безмятежных счастливых мыслях, где было место и светлой грусти за Ташку, и тихой радости от их примирения и еще, немножко, – оттого, что она хорошо поет.
На обратном пути в перелеске Полине вдруг пришла в голову идея.
– А что ваши мальчишки? – спросила она. – Надежный народ?
– Лемминги? – переспросила Ташка. – Они кремень. Друг за друга горой.
– А насколько они безбашенные?
– На все сто! – рассмеялась Ташка. – А на что они тебе?
– Хочу предложить им одну штуку, – Полина не стала вдаваться в подробности. – Если получится уболтать учителей.
И, подумав немного, добавила:
– А если не получится – тем более!
Внезапно невнятные шорохи леса оформились в шаги – как будто кто-то включил перевод к иностранному фильму. До девчонок долетел шепот, затем редкие кусты заколыхались, и на дорогу с воем выскочил Кривой, наткнулся на Полину, отскочил и заорал с перепугу.
– Ну почему всюду, куда бы мы ни пошли, – ты?! – возмутился он, отдуваясь. На шум, ломая ветки, спешила подмога.
– Белый! Говорю сразу: можешь не орать! Это всего лишь я, – обратилась Полина к кустам.
– Вы сожрали Кость! – выпучил глаза Белый, выскакивая на тропинку.
– Он имеет в виду, вы Кость с Матерью не видели? – поправил приятеля оправившийся Кривой.
– Нет! – возопил Белый, припадая к земле, отчего его рюкзак, очевидно, не в первый раз, слетел с плеча и шмякнулся оземь. – Я говорю, что они сожрали Кость и Мать! Они болотные упыри! То есть упырши! Кто же еще станет бродить по лесам в полнолуние, когда силы зла властвуют над землей?!
Он жутко зашипел и зацокал, прыгучей лягушкой подбираясь ближе к Ташке.
– Прекрати! – взвизгнула Ташка, отступая за спину Полины. – Не видели мы никого!
А у Полины загорелись глаза:
– А это отличная мысль, Белый! – Она присела на корточки перед извивающимся леммингом. – Кусаться не будешь?
Белый с готовностью щелкнул зубами и отскочил, изо всех сил виляя несуществующим хвостом и продолжая размазывать многострадальный рюкзак по земле.
В полном восторге Полина вскочила на ноги:
– Парни, у меня есть роскошная идея – и она именно для вас! Вы куда, на реку?
Белый поднялся, неловко закидывая рюкзак обратно за плечо, и переглянулся с Кривым.
– Вообще-то мы собирались.
– Тогда мы с вами! – обрадовалась Полина.
Белый замялся. Кривой прокашлялся.
– С нами никак нельзя, – угрюмо ответил он. – Потому что мы будем купаться.
Полина сразу вспомнила грустные глаза Козы, которую они с Ташкой оставили в лагере дожидаться своего возвращения. И смутилась.
– То есть… И почему нельзя?
– Потому что мы будем купаться без никого! – пояснил Белый.
– И без ничего! – уточнил Кривой, глянул на друга, и оба покатились со смеху.
– Нет, правда, Полин! – Белый изо всех сил изображал серьезность. – Не можем же мы пропустить полнолуние!