Как примирить новые знания с усвоенной раз и навсегда ролью хорошей ученицы, Полина не понимала. Но знала наверняка, что больше никогда не сможет доверять классной руководительнице и – увы – по-прежнему любить уроки истории.
Как теперь вести себя с остальными учителями, она тоже никак не могла решить, отчего и медлила выходить в такой манящий день.
Но работа ждала. И Полина нехотя полезла из спальника.
Тут она наконец заметила, что Верочки не просто не было – ее не было уже давно: спальник был тщательно сложен, и вчерашняя одежда аккуратной стопкой лежала в углу. Она прислушалась: ни перестука топоров, ни переклички голосов снаружи. Полина сунула руку в подушку и вытащила электронные наручные часы без ремешка, которые достались ей от мамы и служили девочкам будильником, – они показывали чудовищное время! Вот почему солнце было таким теплым!
Путаясь в спальнике и не попадая в шорты, Полина принялась скакать по пенкам, одеваясь.
Снаружи над палатками висела безмятежность. К деревьям вернулись птицы и голосили на все лады – лагерь обезлюдел. Далеко на кухне у стола возился дежурный Кость, подле него дымил костер, разожженный для приготовления обеда.
Не чуя солнца, холодными непослушными пальцами Полина ковырялась в кедах, которые, конечно, опять забыла убрать на ночь.
У щеки зашуршал целлофановый пакет.
Полина отпрянула: над ней нависала улыбка Матери, сияющего, как мытый огурец. Кулак его светился белизной настоящего бинта и одновременно убедительно зеленел зеленкой. В пакете болтались сандвичи из галет с маслом и повидлом.
– Наташка просила тебя не будить.
– Давно все ушли? – спросила Полина торопливо, вскакивая на ноги, по которым от мокрых холодных кед до самых шорт бегали мурашки.
– Только что. Завтрак закончился. Возьми вот.
Он сунул пакет с галетами Полине в руку.
– Кофе мы тебе тоже припрятали… Но ты, наверное, уже не успеешь. Заходи потом к нам в Пентаграмму, если что – не бросим, накормим.
– Спасибо огромное! – Полина от души тряхнула здоровую руку Матери, сунула в карман пакет и побежала догонять остальных. У большого костра на ходу подхватила с пенька брошенные кем-то рабочие перчатки и напоследок обернулась на лагерь. «Пока здесь живут и работают хорошие, искренние люди, это место все равно будет Домом», – с благодарностью сразу ко всем и ни к кому в отдельности подумала она и влетела в лес.
Ольга Викторовна, ставшая причиной и опоздания, и слез, и всех этих треволнений, тем временем преспокойно сидела на большом пне у реки, в рассеянном ожидании помахивая свежей еловой лапой.
Полина подумала вначале, что это по ее душу историчка приберегла ветку побольней, и притормозила в последних кустах перед отмелью.
Историчка еще поболтала ногами, помахала веткой перед лицом – и бросила ее в реку. Конечно, до воды та не долетела, потому что – со спины это было хорошо видно – размах у нее был никудышный. «Ник Нику, физруку, работать тут и работать», – не без злорадства подумала Полина. Но тут историчка совершила нечто такое, отчего девочка предпочла бы умереть на месте, но ни за что не выходить из кустов. Учительница вытащила из кармана мятую пачку, небрежно глянула по сторонам – и закурила!
«Выйти бы сейчас и сказать: “Здрасьте, Ольга Викторовна! Извините за опоздание!”», – размечталась Полина. Но она отлично знала, что не только не выйдет, но даже никому и никогда не сможет рассказать о том, что увидела. Потому что Полина не умела быть подлецом.
А Ольга Викторовна вдруг тяжело-тяжело вздохнула. И совершила еще один невозможный для учителя поступок: она заплакала. Тоненько, как девчонка. Не сдерживаясь и не стыдясь. И стряхивала слезы и пепел в немой великодушный песок.
Полина на цыпочках отошла от куста и сколь возможно бесшумно побежала к раскопу лесом, в обход. Ей показалось, что она вдруг повзрослела на целую Ольгу Викторовну и переросла ее – потому что в ее жалости не было ни презрения, ни фальши.
Солнце сквозило отовсюду, плясало бликами на палой хвое и шишках, согретых кедах, пускало зайчики в глаза. «Сегодня случится что-то очень хорошее!» – на бегу подумала Полина. Ей уже давно не бежалось так легко.
Раскоп открывался из леса не сразу, он залег за пригорком, и при приближении первым делом слышались голоса и хруст штыковых лопат, с размаху взрезающих землю, звякала сталь – в этом году грунт был особенно скверным, каменистым, копать его было невесело, и работа шла медленно.
Девчонок не ставили на лопату. Одна только близняшка Смертина, то есть именно Смерть, навсегда вытребовала себе это право, на спор обогнав в прошлом году задиру Артамона. Тот, конечно, ныл потом, что выбил плечо на баскетболе и оттого копал не в полную силу. Но Артамону не верили: Смерть в лагере любили больше.
Остальные девчонки сидели в перчатках в отвале и перебирали суглинок, выискивая находки среди слежалых комьев, мергеля и камней.
Находки этого года нисколько не вознаграждали труды: ни щербатых бусин, согретых теплом загорелых доисторических шей, ни тлеющих зеленью бронзовых наконечников, ни затейливых пряжек – одни бесформенные кусочки жженой глины, которые еще ни разу не сложились во что-то, хоть сколько-нибудь похожее на горшок.
Находки тут же мылись и просушивались на газетах, поэтому следом за голосами из-за пригорка являлись первые труженики тыла – девочки с тазиками, сидящие позади отвала. Сегодня за чистоту отвечали девятиклашки, и Полину встретили Ташка с Соней, Ташкиной медлительной соседкой по парте, которая виртуозно рисовала шариковой ручкой. Юрий Николаевич, археолог, даже просил ее иногда зарисовать что-нибудь для науки – наконечник или оформленный кремешок. Получалось точно как на гравюре. Она и теперь сидела, готовая к беседе с музами, с планшетом на согнутых домиком коленках. Соню хвалили и прочили карьеру иллюстратора, но она упрямо стремилась в технологический институт на кафедру технологии молока и молочных продуктов.
– Привет, привет! – шепотом прокричала Полина, взбираясь на холм. Ташка яростно замахала ей, оглядываясь. Полина пригнулась.
За девчонками вставали отвалы. Вот уже засияли на их бурых склонах фигуры в разноцветных рубашках, всей спиной и плечами отражая наяривающее на просторе солнце. Запестрели бейсболки, панамки. Кто-то сидел, подложив под колени пенку, кто-то на корточках или прямо так, на земле. Двое стояли неожиданно в шляпах. Полина тихо ойкнула и присела, узнав Двух Татьян – русичку и биологичку.
Ползком она подобралась к Ташке и плюхнулась рядом на коленки. С надеждой заглянула в таз – но бусин там так и не появилось, а болтался на дне под сверкающей гладью воды одинокий белый кремневый вкладыш.
– Пасут нас, – вполголоса сказала Ташка, мотнув головой в сторону отвалов. – Ольга Викторовна заболела.
Полина рассеянно кивнула. Она с жалостью вспомнила поникшую спину на пне, отлично понимая, как можно болеть без насморка и температуры.
– Верочка в отвале? – спросила она потихоньку. Ташка кивнула.
– Рустик накопал ей самых красивых камней!
Обе шепотом засмеялись.
– Посижу пока с вами, – прошептала Полина, – а потом проберусь к Верочке – не отнимать же у вас последнее! – Она кивнула на тазик.
Полина отложила прихваченные в лагере перчатки и вытащила из кармана пакет с галетами. Они, конечно, уже раскрошились на тысячу маленьких бутербродиков.
– Димка с Серегой собрали на завтрак, – улыбнулась она с чувством. – Будете?
Ташка мотнула головой, а Соня ничего не ответила: солнце полыхало на ее светлой макушке и белом листе, а она педантично наносила на него ручкой какую-то быль, растущую впереди – то ли сосну, то ли куст, – Полина не увидела ничего, кроме ветхого пня, но с уважением отстранилась, освобождая творчеству путь, и принялась за галеты.
Лес и впрямь глядел вдохновенно. За спинами людей он продолжал жить своей жизнью, только затаился. Так же звучали в нем дикие трели и иной раз шустрой тенью проносилась бесшумная птица, кто-то шуршал, торопясь по своим делам, кто-то притворялся немым и невидимым и вдруг оживал позади только что прошедшего человека. Глядя на заросли опушки, Полина и сама верила, что там, в глубине, вполне могут водиться койоты. И хотя солнце насквозь пронизывало жидкие сосновые кроны, достаточно было совсем немного сойти с тропы, чтобы очутиться в тенистой смолистой тишине, где стволы источают эфир, земля плодит землянику и милосердные листья берегут от ожогов тонкокожие шляпки грибов.
Это был целый неявный мир запахов и ощущений. Древний, первобытный, самодостаточный и такой далекий от городского, что Полине хватало нескольких дней, чтобы разувериться в существовании магистралей, машин, громоздких домов из бетона, горячей воды, льющейся безо всяких усилий с твоей стороны из водопроводного крана, телевизоров, телефонов… Возвращаясь из лагеря шумным школьным «икарусом», в первые минуты, пока пригородная трасса потихоньку превращалась в городской проспект, Полина чувствовала себя инопланетянином на экскурсии. Необходимо было прожить несколько дней в тесноте квартиры, чтобы сжиться опять с этой искусственной средой: рано со скуки ложиться спать и дрыхнуть до конца лета, пока не опухнешь, не гонять несуществующих комаров, носить тесную чистую одежду, поминутно мыть руки. Трудно было вместо песен Большого Костра, Вечернего Дела и разных других, не менее важных, дел до одурения резаться с соседками в карты на лавочке у подъезда или таскаться с сестрой в парк аттракционов. Тяжело было отвыкать от Верочки, сопящей под боком, от Ташки, ото всех-всех, даже от старшаков, от неусыпного взора Ольги Викторовны, из-под которого бывало так здорово улизнуть. Не чувствовать себя больше взрослой… И не курить при папе.
Полина встрепенулась, когда Ташка вдруг ни с того ни с сего заговорила про кино. Точнее, про сериал.
– Помнишь, какой сегодня день недели? – спросила она издалека.