Брат нахмурился. Лицо его было озабоченным. И вдруг Патриция поняла, что он был таким же, как и их мать, как и все в обществе. Имя и репутация для него были важнее всего.
Она вздохнула и вытерла набежавшую слезу. Глупо было бы с ее стороны ожидать от них чего-то другого. Это она была среди них странной, слишком странной, чтобы они могли понять ее.
— Мне очень жаль, Федерико, — сказала она нежным голосом. — И я не хотела бы разговаривать с тобой таким образом. Боюсь, что мои нервы больше не выдержат.
— Конечно, — согласился он и, улыбнувшись, тронул ее за руку. — Тебе нужно немного отдохнуть. Почему бы тебе не подняться к себе и не прилечь?
Патриция послушалась его совета и пошла к себе не потому, что ей захотелось отдохнуть, а потому, что ей хотелось побыть в одиночестве. Никто не понимал ее чувств, кроме, возможно, Полины, которая сама страдала от неразделенной любви. Но даже Полине она ничего не сказала — настолько глубока была ее душевная рана. Ей было слишком горько признаться, что она так легко была обманута шпионом и отдалась ему. Это больно ранило Патрицию и оскорбляло ее самолюбие.
Без сомнения, теперь он бахвалится перед своими друзьями-янки быстрой победой над южной красавицей, которая так доверчиво и легко поддалась на его ухаживания, как падшая женщина. О, как она ненавидела себя и его за обман! Как могла она позволить ему так быстро себя одурачить?
Джон Колдуэлл решил выехать со слугами на плантацию «Белль Терр», где они всей семьей обычно проводили жаркие месяцы. Необходимо было приготовить дом к приезду домашних.
Патриция не переживала по поводу отъезда отца, так как никто не мог ее сейчас утешить. Она только хотела, чтобы он взял с собой мать, потому что суетность и глупость Терезы сейчас ее особенно раздражали. Но отец не хотел оставлять Патрицию одну. Чтобы отвлечься, девушка проводила время, разбираясь в конторских книгах.
В пятницу, 18 апреля, когда Тереза сидела в гостиной, а Патриция читала книгу, раздавшийся отдаленный шум нарушил тишину и спокойствие.
— Что это было? — воскликнула Тереза, испуганно раскрыв глаза и театрально приложив руку к сердцу.
— О чем ты? — взглянула на мать Патриция, оторвавшись от книги.
— Боже праведный! Только не говори мне, что ты ничего не слышала! Какой-то странный звук!
В этот момент звук повторился, и Тереза торжествующе сказала:
— Вот! Слышишь? Слышишь?
Патриция пожала плечами.
— Это — гром, — сказала она и вернулась к чтению.
Миссис Колдуэлл вышла на веранду. Вернувшись, она заявила:
— Это не гром. На небе нет ни облачка!
— Наверное, гремит где-то вдалеке, мама, — пояснила Патриция.
— Это ружейная стрельба, — многозначительно сказала Тереза. — Я в этом уверена.
— Ружейная стрельба? — переспросила Патриция. — Какая может быть ружейная стрельба, если сражения идут за семьсот километров от нас?
— Тем не менее я уверена в этом, — твердо произнесла Тереза.
Патриция встала и закрыла книгу. Теперь она отчетливо слышала гул и согласилась, что он не был похож на раскаты грома.
— Мама, ты полагаешь, что это, может быть, форт сражается с янки? Неужели янки поднялись вверх по реке? — спросила Патриция.
— Поднялись вверх по реке? — повторила Тереза, вытаращив глаза. — Не глупи! Они никогда не смогут пройти форты, и я уверена, что они не настолько глупы, чтобы даже сделать такие попытки.
Когда появилась служанка, Патриция сказала, обратившись к ней:
— Джевел, пожалуйста, скажи Джозефу, чтобы он сходил в город и узнал, что это был за шум.
Патриция заметила какой-то странный взгляд и незнакомое ей выражение лица у чернокожей женщины, но не придала этому значения, решив, что Джевел была также обеспокоена странным звуком.
Спустя тридцать минут дворецкий Джозеф вошел в комнату.
— Мисс Патриция, это на фортах…
Миссис Тереза Колдуэлл всплеснула руками и приложила руку к сердцу. Ее дочь проигнорировала этот жест и продолжала расспрашивать дворецкого:
— Неужели янки стараются пройти форты?
— Нет, мисс, они обстреливают форты снарядами.
— Что? — Переспросили обе в один голос.
— Мисс Патриция, это канонерки они подошли к фортам и стали их обстреливать снарядами, — ответил дворецкий.
— Спасибо, Джозеф, — произнесла Патриция.
После того как дворецкий покинул комнату, обе женщины в сильной растерянности посмотрели друг на друга. Миссис Тереза Колдуэлл судорожно теребила концы своего носового платка.
— Что же нам делать, Патриция? — наконец выкрикнула она. Может, нам отправиться вверх по реке на плантацию?
— Не нервничай так, мама, — сказала Патриция. Но хотя она и успокаивала мать, чувство тревоги охватило и ее.
— Сейчас янки обстреливают форты. Они еще очень далеко от города. И, кроме того, ты слышишь, мама, — Патриция замолчала и прислушалась, — стрельба уже прекратилась. Форты, возможно, уже потопили корабли.
Ее слова не убедили Терезу, так как отдаленный грохот повторился снова. И все последующие дни он не прекращался уже ни на час.
С самого начала войны Патриция очень боялась врага. А теперь неприятель стоял уже у их ворот. Смогут ли защитники фортов устоять под бомбардировкой янки? А что если янки пройдут форты? Что потом? Был еще броненосец «Миссисипи» — но это был один корабль против многих.
«Благодаря» Клэю Феррису и тому, что он вскружил ей голову, были уничтожены торпеды. Она знала, что отец не закончил еще конструировать подводную лодку. Еще была надежда, что форты удержат янки от прорыва к городским докам. Но если янки прорвутся, они смогут высадить солдат с кораблей прямо на улицах города! И тогда им придется сражаться с солдатами Конфедерации прямо на улицах Нового Орлеана!
Патриция содрогнулась. Воображаемая картина была так ужасна и абсурдна, нет… нет… этого не должно произойти. И все-таки… форты, представлявшие собой единственную реальную защиту города, уже который день были под сильным обстрелом.
Пришло пасхальное воскресенье, а янки продолжали непрерывно обстреливать форт. Патриция с матерью в сопровождении Федерико отправились на пасхальную мессу в церковь Святого Патрика.
Там, как и во всех других церквах города, горожане обсуждали военные действия и делились друг с другом последними новостями. Обстрел действовал всем на нервы, и по этому поводу ежечасно распространялись новые слухи.
Одни говорили, что корабли янки уже прорвались через форт и поднимаются к городу; другие — что фортам нанесен только небольшой ущерб, и они выстоят. Распространялись слухи о том, что Новый Орлеан наводнен диверсантами, и что рабы поднимают восстания на плантациях.
По дороге домой из церкви миссис Колдуэлл озабоченно и решительно сказала:
— Патриция, мы не можем больше оставаться здесь, так как янки скоро будут в городе. Нам необходимо немедленно отправляться отсюда на плантацию «Белль Терр».
Мама, не впадай в истерику, — сказала жестко Патриция. — Мы ничего не знаем, а то, что мы слышали — это из непроверенных слухов. А что если рабы восстали на плантациях? Я скорее встречусь лицом к лицу с янки здесь, нежели буду оказывать сопротивление рабам в «Белль Терр».
— Ох, твой бедный отец! Что мы будем делать? — в отчаянии произнесла Тереза.
— Будь разумной, мама, — ответила ей Патриция. — Что можем ты и я сделать, чтобы защитить папу? Без нас ему легче позаботиться о себе. Скажи ей, Федерико, — обратилась Патриция к брату.
— Это правда, мама, — отозвался Федерико. — Папа категорически не захочет, чтобы ты поехала туда, где есть опасность. И я запрещаю тебе тоже. Тебе будет лучше здесь, в городе, где солдаты, такие как я, защитят тебя. И, кроме того, янки никогда не прорвутся через форты.
— Это ты так говоришь, Федерико. Но почему армия покинула нас? — спросила Тереза. — И что мы будем делать здесь с Патрицией? Я даже не могу представить себе, что будет — все эти ужасные, взбешенные мужчины, бегущие с дикими воплями по улицам, грабящие и убивающие и… — она остановилась, боясь выговорить то страшное слово.
— И насилующие, — четко закончила Патриция.
Она вдруг представила среди этих ужасных солдат в голубой форме Его. И так ясно увидела его густые черные волосы, худощавое лицо с чувственным ртом, стройную фигуру. И тотчас в памяти возникли сцены той знойной страстной ночи, когда она почувствовала сладостную и коварную силу его тела. Нет, тот случай нельзя назвать насилием. Нет, нет, это не было насилием. Слезы хлынули из ее глаз, но она вытерла их и категорично сказала:
— Мама, мы никуда не будем убегать отсюда. Я не хочу поддаваться трусости. Мы останемся здесь — падет ли Новый Орлеан или нет.
Обстрел фортов, наконец, прекратился, и уже неделю стояло затишье. Патриция стала надеяться на улучшение обстановки. Но лишь немногие в Новом Орлеане сохраняли спокойствие.
С 1814 года им не угрожал ни один враг, город процветал, и его жители стали зажиточными, уверенными в себе людьми. Даже когда началась война, новоорлеанцы были спокойны и убеждены в своей непобедимости. Но фронт продвинулся под натиском янки так далеко, что враг стоял уже у ворот Нового Орлеана, и в городе началась паника.
Богатые отправились на свои плантации; те, у кого не было земельных владений, уехали к своим родственникам дальше на юг. Солдаты ополчения, такие как Федерико, жили по-прежнему в домашней обстановке, развлекаясь и теряя боевой дух. Многие горячие головы из креолов стремились к участию в сражениях с самого начала войны. И вскоре им придется, защищая город, убивать или быть убитыми.
Затишье, которое так обрадовало всех, началось 24 апреля после недельной беспрерывной бомбардировки. Патриция хорошо запомнила этот день.
Она сидела и подшивала оборку нижней юбки, но, сбившись, уколола себе иголкой палец. Девушка начала отчаянно трясти пальцем и вдруг замерла. Что-то было не так. Как-то необычно тихо. И вдруг она поняла: это прекратился грохот выстрелов!